Они сражались за реальности Подгурский Игорь

Кузнецов собрал все гранаты и осторожно связал из них две грозди. Он перевязал ребристые зеленые стальные шары обрезком альпшнура. На каждую связку Николай выделил две катушки с тросами. Задов незаметно заначил одну лимонку – так, на всякий случай. В прижимистости он порой не уступал начальнику склада Хохелу, причем оба предпочитали называть это общее качество предусмотрительностью. Наблюдая за манипуляциями командира группы, Раши-лама полюбопытствовал:

– Как ее можно разобрать, чтобы посмотреть устройство?

– Дергаешь за кольцо, и она разбирается сама, причем очень быстро,– философски объяснил Николай, показывая на чеку.– Но учти, что граната без чеки очень опасна, и лучше дарить ее врагам без промедления.

Он послал две группы желтошапочников заложить заряды, чтобы взорвать скалы и обрушить каменную лавину на тропу, по которой пойдет караван. Замысел был в том, чтобы накрыть немцев в каменном капкане. Сигналом к подрыву зарядов и общему наступлению была назначена очередь трассирующими пулями.

Отправляя группу, Кузнецов подробно объяснил, как осуществить подрыв из безопасного укрытия.

Потом он выбрал огневые позиции для ополченцев с ружьями, учитывая возможность камнепадов и схода снежных лавин. Остальные, вооруженные копьями и луками, были вместе с Раши-ламой отправлены в тыл, за каменную гряду. На исход боя они повлиять не могли, а бессмысленных жертв Николай не признавал. Теперь оставалось одно – ждать.

– Зря вы думаете, что мы будем отсиживаться за вашими спинами! – возмущенно произнес Раши-лама.

Задов картинно пошевелил бровями. Этого оказалось достаточно, и нестройная толпа понуро двинулась в тыл. Ни у кого не хватило духа перечить Великому Пятому, неустанно заботившемуся о своих учениках.

Через несколько часов ожидания даже горцы, привычные к стуже, начали замерзать. Разведчики, одетые в пуховики под белыми маскхалатами, давно лязгали зубами, выбивая морзянку. Одному Латыну все было нипочем. Шаманов зорко осматривал дорогу в бинокль, иногда давая глазам отдых. Неудивительно, что отрядный священник первым заметил егеря из головного дозора, разведывавшего дорогу впереди каравана.

На дальнем склоне лощины среди сугробов были разбросаны переплетенные стволы держи-дерева. Из леса, искусно лавируя среди стволов, вылетел лыжник. За спиной – автомат, за поясом – гранаты на длинных рукоятках. Каска была лихо сдвинута на затылок, и Латын хорошо видел в бинокль сосредоточенное обветренное лицо в темных очках. Мчащаяся фигура была воплощением воли и силы. Стремительный поворот у обрыва окутал лыжника облаком снежной пыли. Притормозив и внимательно оглядевшись, он снова помчался вдоль крутого склона. Казалось, не было такой силы, которая могла бы его остановить…

Вслед за ним появились еще три «эдельвейса». Пушистый снег вихрем вился за лыжниками. Пройдя склон, дозорные замелькали среди деревьев и скрылись в лесу.

Именно в этот момент разведчики заметили в верховьях ущелья, в том месте, где тропа выходила прямо к леднику, большой караван навьюченных животных и цепочки немецких солдат, направлявшихся к перевалу. Среди тюков хорошо были видны короткие трубы минометов и безоткатных горных орудий.

Кузнецов наблюдал в бинокль за приближающейся колонной и с раздражением понимал, что пока бессилен что-либо предпринять. Николай продолжал наблюдение за вражеским отрядом. Вызывала восхищение блестящая экипировка эсэсовцев. Каждый боец имел все необходимое для боевых действий в горах: ледорубы, десятизубые «кошки», белые штормовые костюмы, спальные мешки, лыжи с жестким креплением, снегоступы, рюкзаки, мотки лавинных шнуров, защитные черные очки, и это не считая автоматов, карабинов с оптическими прицелами и ручных пулеметов.

Колонна, извиваясь змеей, втянулась в ущелье. Теперь медлить было нельзя: разведчиков могли обнаружить, и фактор внезапности был бы безвозвратно потерян. Кузнецов выпустил по каравану очередь из автомата. Огненно-желтые огоньки полетели к цели.

Вслед за очередью прогремел первый взрыв. Второго взрыва, который должен был закупорить выход из ущелья, не последовало.

Подрывом гранат сорвало множество камней и снежных глыб. Они двинулись вниз, увлекая за собой снег и камни, и вот уже грозная лавина неслась на колонну фашистов, сметая все на своем пути. Вот лавина достигла дороги, и склон окутался густым облаком снега. Когда облако осело, разведчики увидели жуткую картину. Стихия смела весь авангард каравана. Уцелевшие лошади метались, обезумев от страха, не в силах оборвать упряжь, топча при этом солдат, чудом оставшихся в живых. Среди скальных обломков лежали исковерканные тела, валялось оружие, альпинистское снаряжение, ящики с боеприпасами. Если бы удался второй подрыв, победа была бы полной.

Оставшиеся в живых начали беспорядочно отстреливаться. Огонь велся наугад. Паника, поначалу охватившая караван, стихла, и ветер доносил до разведчиков резкие выкрики команд. В бинокль хорошо было видно: егеря быстро и сноровисто строили из каменных обломков и кусков льда огневые точки и укрытия, в то время как солдаты артиллерийских расчетов собирали и устанавливали минометы и орудия.

В синем небе над перевалом стали появляться облачка разрывов. Гитлеровцы обстреливали из ущелья предполагаемые позиции неизвестного противника. Беглый огонь велся поочередно, по «квадратам». На противоположном склоне у реки рвались снаряды и мины.

Горнострелковые подразделения имели на вооружении специальные орудия, приспособленные для ведения огня в горах, с прицелом, рассчитанным для стрельбы под большим углом к горизонту. Это повышало его эффективность, потому что в горах приходится вести огонь вдоль крутых склонов. Ориентирование, ведение разведки, применение оружия, правила ведения огня – все в горах имеет свои особенности.

Егеря вскоре прекратили огонь, не обнаружив никакого сопротивления. К счастью, ни разведгруппе, ни ополченцам обстрел не причинил вреда.

Группа автоматчиков короткими перебежками добралась до разрушенного моста. Часть штурмовой группы, используя для спуска веревки, ринулась отвесно вниз и вскоре залегла на берегу. Несколько автоматчиков с мотками альпшнуров бросились к реке. Перекинув на противоположный берег веревки с трехлапыми кошками на концах и убедившись, что железные крючья прочно зацепились за камни, бойцы-альпинисты пристегнулись к веревкам карабинами и заскользили через реку.

Желтошапочники открыли огонь практически в упор. Убитые «эдельвейсы» повисли на веревках, нелепо раскинув руки в стороны. Каска, сорванная выстрелом с головы висящего эсэсовца, одиноким белым корабликом плыла в бурном потоке, а потом без всплеска утонула, затянутая водоворотом.

Егеря, укрывшиеся за камнями, открыли ответный огонь, и остатки штурмовой группы отступили. Немцам не удалось наладить переправу. Сверху появились новые группы автоматчиков, но под метким огнем ополченцев им пришлось залечь. Старые ружья не знали промаха. Теперь путь вперед по горной тропе был надежно закрыт.

Немцы быстро сориентировались. Они поняли, что в лоб успеха не добьются и только зря положат людей.

Кузнецов наблюдал в бинокль, как высокий офицер в черной фуражке, стоя лицом к перевалу, отдает приказы подбежавшим к нему командирам. Фуражка с высокой тульей резко выделялась на голове человека, одетого в белый маскхалат. «Пижон! – с раздражением подумал Николай.– А я тут в каске лежу, дурак…» Он передал бинокль лежащему рядом желтошапочнику и показал пальцем, как будто нажимает на спусковой курок. С такого расстояния автомат был бесполезен. «Снять» военного модника можно было только из карабина. Ополченец посмотрел в бинокль, прицелился, плотно вжав приклад в плечо, и выстрелил. Пуля сбила черную фуражку с головы немца.

– Нужно делать поправку на ветер,– зло процедил Николай стрелку.

Офицер нагнулся и быстро поднял со снега пробитую фуражку. Отряхнул о ногу и потуже натянул на голову. Потом он погрозил кулаком в их сторону и спрятался за обломок скалы.

Солдаты тем временем распаковывали вьюки и под руководством людей в темных балахонах собирали конструкцию, напоминающую огромный черный барабан с двумя вертикальными бубнами по бокам. Этот диковинный музыкальный инструмент с огромными «ушами», стоящий среди камней, казался неведомым существом, жившим в древности на нашей планете и чутко прислушивающимся к неспокойному шуму в горах.

Немцы решили пройти к перевалу по верху ущелья. Егеря начали с кошачьей сноровкой карабкаться по скалам, на секунду прилипая к острым карнизам и бесследно исчезая в темных расселинах.

Поднявшись на оба склона ущелья, немцы начали наступать несколькими группами. Для тирольцев и баварцев горы были родным домом. Быстро преодолев каменные склоны, горные стрелки обходили позиции разведчиков с флангов.

С левого фланга прибежал связной. Он сбивчиво сообщил, что отряд гитлеровцев численностью около взвода наступает двумя цепями. Срочно нужна подмога.

– Ни шагу назад! – глубокомысленно изрек Задов, подражая комиссару отряда, и нахмурил брови. Больше ничего дельного ему в голову не приходило.

– Да, да, мы знаем, Великий! Сзади пропасть,– ответил посыльный. По его лицу было видно, что он глубоко тронут проявленной заботой Пятого о них, простых смертных.

Кузнецов отправил со связным несколько человек, сняв их с центра обороны. Оголять позицию ему не хотелось, но выбора не было. Задов, деликатно отвернувшись, сковыривал с носа сосульку. Ополченцы, пятясь и безостановочно кланяясь, двинулись на помощь товарищам: никто не смел поворачиваться спиной к живому Богу.

В воздухе прошелестела мина. Позади разведчиков грохнул взрыв. Второй ударил уже ближе. Третья мина разорвалась прямо перед разведчиками. Пронзительно взвыли осколки и полетели куски отбитого взрывом гранита. Для обороняющихся они были не опасны: склон отразил их в противоположную сторону, но десантников накрыло взрывной волной, с силой швырнув на камни.

Кузнецов перевернулся на спину и, ощупывая лицо руками, глухо сказал:

– Та-а-ак! Я сломал переносицу.

Рядом с ним на боку лежал Задов. Моргая глазами, Лева рассматривал указательный палец, которым ковырялся в носу.

– Кажется, я достал пальцем до мозга,– трагическим шепотом сообщил Лева.

На правом фланге началась ожесточенная перестрелка. На широком гребне ущелья показалась густая цепь «эдельвейсов». Солдаты поначалу шли во весь рост. Ружейные залпы заставили их залечь. Началась перестрелка, и через некоторое время егеря поднялись и перебежками, от камня к камню, медленно двинулись вперед.

Кузнецов окликнул Леву, потихоньку отходившего от шока. Оказывается, к ним вернулась одна из групп, отправленных на подрыв скал. О второй команде минеров не было ни слуху ни духу.

Кузнецов решил вместе с Левой и вернувшимися подрывниками усилить самый опасный участок – правый фланг.

Наспех сформированная группа шла очень осторожно: немного впереди – четверо желтошапочников, за ними – Кузнецов, а чуть ниже прикрывал Задов.

Ополченцы, шагавшие впереди, начали обходить огромный обломок скалы. Едва они скрылись, раздались выстрелы. Разведчики обогнули гранитный обломок и оказались на пологом склоне, окруженном выступами скал. Желтошапочники лежали за камнями. Пули свистели рядом и плющились о гранит. Николай упал на землю и укрылся за небольшим валуном. Он стал осторожно оглядываться, чтобы хоть немного сориентироваться в обстановке. Ополченцы лежали не отстреливаясь. «Неужели все убиты?» – мелькнула мысль у Кузнецова. Задов успел укрыться за гранитным монолитом. Из-за камня виднелся край ободранной каски с нарисованным лютиком.

Немцы вели огонь по неподвижным желтошапочникам. Надо было немедленно отходить.

– Коля, ты жив? – крикнул Задов.

– Жив, жив. Стреляй! Прикроешь меня! Будем отходить.

Наметив скалу метрах в пятнадцати позади, Кузнецов вскочил и помчался к скале, каждую секунду ожидая пули в спину. Стрелял Задов длинными очередями, стреляли в ответ немцы. Командир группы мчался к скале.

Лева продолжал бить, но короткими очередями, экономно расходуя боеприпасы. Он уже успел опустошить один магазин. Егеря засели метрах в восьмидесяти от них. Четверо ополченцев продолжали лежать без движения. Чтобы дать им возможность отойти, Кузнецов начал обстреливать точки, откуда вели огонь «эдельвейсы». Трое желтошапочников получили передышку и начали отползать к скалам. Один так и остался лежать на склоне. Немного в стороне лежал его карабин с прикладом, расщепленным пулей.

Обстрел почти прекратился. Немцы вяло постреливали. Разведчики были для них в мертвой зоне. Кузнецов подполз к Леве. «Эдельвейсов» заинтересовали люди, одетые в их форму и сражавшиеся против них. К обстрелу с правого фланга добавился снайперский огонь с дальнего хребта. Николай и Задов находились в небольшом углублении за скалой и пули снайперов не доставали до них. Ударяясь, пули откалывали куски гранита и обозначали уровень, выше которого подниматься не стоило.

Лежа в каменной выемке, Лева впервые испытал «моральную силу» снайперского огня: каждая пуля предназначалась ему и Кузнецову. Заодно Лева постиг и одну из особенностей боя в горах. Здесь недостаточно представления о фронте и тыле. Решающую роль начинает играть и то, что происходит над тобой и под тобой.

Из-за скалы, со стороны непроходимого отвесного обрыва появилась рука и стала ощупывать выступы на крутой стенке, обращенной в сторону разведчиков. Потом высунулась по пояс фигура бойца-верхолаза. Он в два удара забил в трещину крюк, нацепил альпинистский карабин, вставил в него веревку и, немного спустившись, полностью вышел на обращенную к разведчикам сторону скалы. Противников разделяло не более ста метров. Из-за камня возник ополченец, прицелился из длинноствольного ружья и выстрелил. Солдат повис, раскачиваясь на веревке.

Так вот что задумали егеря! Они решили взобраться на вершину и ударить сверху. Немцы хотели любой ценой добраться до двух разведчиков. В такой ситуации нельзя было терять ни одной минуты. Кузнецов лихорадочно соображал, что делать, пока их не взяли в «огневой мешок».

Егеря пошли ва-банк. На заснеженной вершине склона показались немецкие лыжники. Ловко лавируя, они скатились к каменной осыпи, сбросили лыжи и залегли. Появилась еще одна группа, за ней – следующая. Егеря мастерски владели лыжами. Расчертив склон узорами лыжных следов, они быстро спустились к товарищам и заняли огневые позиции.

– Отходим! Прикрой! – скомандовал Николай Леве. Командир группы начал спускаться туда, откуда они пришли.

На склоне лежал внушительных размеров обломок гранита. Сверху на нем возвышалась пышная шапка снега. Высота скальной стены, обращенной в сторону десантников, равнялась примерно четырем метрам. Это оценил на глаз Николай. Он умышленно мчался к обломку скалы, оттолкнулся от него, кубарем полетел вниз, в противоположную от немцев сторону, и по пояс погрузился в снег. Быстро выбравшись из сугроба, командир группы поднял сорвавшийся с плеча автомат и прокричал: «Лева, давай!», стреляя по залегшим лыжникам короткими очередями.

И Лева дал. Да так, что досталось всем. Он вытащил последнюю гранату, выдернул чеку и метнул в егерей. Лимонка не долетела до немцев и жахнула среди камней.

На крутых высоких склонах лежали толстые снежные козырьки. Один из козырьков давно уже сползал к краю. Взрывная волна Левиной лимонки стала последней каплей. Снежный вал накрыл егерей, а на излете белый язык поглотил и Кузнецова. Там, где только что отстреливался командир, прикрывая отход Левы, теперь громоздились сугробы. Больше никто не стрелял. Всех, кроме Задова, укутало толстым холодным саваном.

Задов отстегнул от пояса ледоруб, лег на спину и, оттолкнувшись, понесся вниз по склону. Домчавшись до свежего снежного могильника, он резко перевернулся и всадил железный клюв ледоруба в снег. Тренировки не прошли даром, и Лева по-собачьи начал откапывать Кузнецова. Пальцы вязли в ледяном крошеве. Задов снял каску и начал откидывать снег, действуя шлемом вместо совка. Дело пошло быстрее. Неожиданно показалась рука, скрюченными пальцами сжимавшая шмайссер. Лева отбросил каску в сторону и начал осторожно отгребать в стороны снег руками. Наконец показалась голова. Он схватил командира за наплечные ремни амуниции и, поднатужившись, вытащил из снежного плена. У Николая из носа и ушей капала кровь. Красные кляксы быстро испятнали маскхалат и снег рядом с бесчувственным телом.

Лева только-только собрался делать искусственное дыхание, как командир открыл глаза и вяло поинтересовался, поднесся близко к лицу ладонь с горстью снега.

– Товарищ, Новый год уже наступил? Я ничего не пропустил?!

– Нет, самое интересное еще впереди,– обрадовался Лева. Главное, что Коля жив, хотя и не в себе.– Ты в порядке?

– Нет,– мотнул головой Кузнецов.– Что здесь происходит?

– Оккупанты того, гранату бросили, вас и контузило,– на одном дыхании отрапортовал Задов, помогая командиру сесть.

– Интересно, кто пригласил таких идиотов на праздник? – оглядываясь вокруг, проговорил Николай. Он гундосил, но говорил внятно.

– Что вы помните?

Кузнецов закашлялся:

– Последнее, что помню – как иду в первый класс с букетом цветов.

– Вам лучше?

Блуждающий взгляд командира остановился на Левиной руке и стал осмысленным. На указательном пальце одессита темнело кольцо чеки с торчащими усиками. Память возвращалась к Кузнецову быстрее, чем надеялся Лева.

– Мне было намного лучше, пока ты не бросил гранату. Уходим отсюда.

– Извините. Я больше не буду,– потупился Задов.

– А мне больше и не надо!

Они продолжили спуск. Немецкие лыжники им не мешали, погребенные под многометровым слоем снега.

– Эх! Сейчас туман нам бы не помешал,– снайперы не шли у Левы из головы.

Пятый Далай-лама был услышан. Ритмично забухал бубен Латына. Желание Задова исполнялось немедленно и в полном объеме. Облако, похожее на косматую лапу, стало медленно опускаться и вскоре накрыло немецкие позиции густой серой кисеей. Набежало очередное облако, теперь уже снизу. На дне ущелья сгущался туман. Волны тумана, подгоняемые звуками бубна, поднимались вверх и собирались воедино, закрывая хребты, вершины и весь горный массив сплошной пеленой.

И двух разведчиков облака тумана надежно укрыли от чужих глаз.

Из глубины ущелья вдруг заухал сборно-походный бубен черных лам. Он звучал с б о льшими интервалами, чем у Латына, но громче и злее.

В облаках появился рваный просвет. Неподалеку от разведчиков на гребне показался немец. Егерь стоял в профиль и негромко подавал команды, вглядываясь в тающие клочья тумана. Жахнул миномет. Вероятно, он был установлен совсем близко.

Бубен Шаманова зазвучал чаще, и его звуки уже сливались в непрерывный гул…

Облака снова сгустились, затягивая разрыв. Фигура «эдельвейса» исчезла. Звуки со стороны каравана тоже стали громче, а тональность выше. Музыкальная дуэль служителей культа набирала обороты. «Кто кого перебубнит, тот того и победит!» – бормотал зачарованный Задов. Кузнецов сидел и ждал молча, ловя разреженный воздух открытым ртом. Перебубнил Шаманов. Просветов в сплошной пелене облаков больше не было. Если не считать небольших окон, затягивающихся на глазах.

Бубен все равно продолжал звенеть, указывая разведчикам дорогу.

В одном месте, чтобы не ползти по кручам, десантники пошли через снежный грот – длинный туннель, образовавшийся в снежных завалах. Внутри это был настоящий лабиринт со множеством боковых ответвлений. Разведчики двинулись по центральному, самому большому проходу. В его конце призрачно маячило светлое пятно выхода.

Они миновали подснежное царство без помех и выбрались наружу. Выстрел прогремел так близко, что Кузнецову сначала показалось, будто это Лева пальнул по врагу, но выстрел был винтовочный. Мгновение спустя Николай сообразил, что рядом лежит немецкий снайпер.

Разведчики попятились в лабиринт. Кузнецов замер возле выхода, а Лева отступал, держась за ледяную стену, пока не завернул в боковое ответвление, откуда и выглядывал, настороженно сжимая в руке автомат.

Николай увидел цепочку следов, которую они оставили, выходя из грота. Снег, правда, сыпал крупными хлопьями и должен был скоро уничтожить следы, но кому известно, что собирается делать стрелок в ближайшие минуты?

Послышались голоса. Снайпер окликнул соседа, тот ответил. Они совещались, не пора ли возвращаться к своим, поскольку все равно ничего не видно. Как они пойдут? Вместе, врозь? Заглянут в грот или пройдут мимо?

На всякий случай Кузнецов проверил автомат и стал осторожно наблюдать из снежного проема. Убедившись, что егеря ушли, он оглянулся. Задова не было видно…

…Боковое ответвление успокаивало Леву иллюзией покоя. Он перевел дух и вслух подумал, подбадривая сам себя:

– Лучшую часть мужества составляет осторожность.

– Кто это сказал?

– Я… или Наполеон. Точно не помню,– машинально ответил Задов и облился горячим потом. В холодном снежном гроте он был не один. Неизвестный собеседник находился за спиной. Разум требовал немедленно обернуться. Подсознание, наоборот, горячо убеждало: замри и не дергайся, авось рассосется само собой. Над головой глухо громыхнуло. Немцы стреляли в тумане наугад.

– Твою дивизию… – Задов витиевато выругался. Агрессивные егеря ему нравились все меньше и меньше.

– Это мантры? Почему я раньше таких не слышал? – не унимались сзади.

– Да, это маты,– подтвердил Задов, слушавший вполуха. Наконец он соизволил обернуться к настырному почемучке. Подсознание лениво шепнуло: «Я же тебе говорило: не напрягайся, все будет хорошо».

В центре овальной пещеры возвышалась глыба льда в форме идеально ровного куба. На ней сидел худенький, сморщенный старичок в позе лотоса. Про таких людей говорят: «кожа да кости». Даже сумрак не мог скрыть, что он очень стар. На абсолютно лысой голове не было не единого волоска. Он был одет, точнее, замотан в серую грубую ткань. Она свисала с острых плеч наподобие греческой туники. Ни обуви и ничего иного на старце не было. В сморщенном кулаке, напоминающем обезьянью лапку, были зажаты простые костяные четки, желтые от времени.

От взгляда на незнакомца, одетого не по сезону, чувствительному Леве стало холодно. У Задова вихрем пронеслась мысль: «Так и дуба врезать можно». Он мигом подскочил к старичку и сорвал с себя вязаную шапочку-маску, предохранявшую лицо от обморожения. Он аккуратно заправил под шерстяную ткань оттопыренные уши старичка.

Ирония, блеснувшая в не по-стариковски молодых глазах деда, требовала каких-то слов, и Задов начал без обиняков:

– Кто это тебя раздел, дедуля? Ограбили лихие люди? Без шапочки здесь никак нельзя, это я тебе авторитетно заявляю! Застудишь голову – совсем дурачком станешь. Будешь по горам ходить да в дудочку свистеть,– поучал Задов, расстегивая ремни амуниции и пуговицы на маскхалате и штормовой куртке под ним. Старичка надо было срочно одевать, спасая от обморожения и переохлаждения. Пергаментная кожа на голове на ощупь ничем не отличалась от куска льда. Старикан совсем промерз.

– И песенки под дудочку буду петь? – уточнил замерзающий, с интересом разглядывая Леву, выпутывавшегося из портупеи.

– Можно и песенки,– милостиво разрешил Лева, расстегивая последнюю пуговицу. Над головой опять громыхнуло. Ледяной потолок, ощетинившийся редкими сосульками, угрожающе затрещал. Разведчик смазанной тенью метнулся к выходу в центральный туннель. Пока все было в порядке.

– Дедуля, пора делать ноги! – Задов оглянулся и застыл.

В гроте Лева был один. Старичок бесследно исчез. Он осторожно приблизился к кубу льда и пощупал рукой гладкую, как стекло, поверхность. Никого. Только холод, пощипывающий ладонь сквозь перчатки. Пальцы нащупали связку четок. Одессит снял перчатку. Костяные шарики были теплые, как кожа ребенка.

– Приспичило? – раздалось за плечом.

– Ай! – взвизгнул Задов и подпрыгнул на месте, едва не достав макушкой до кончика сосульки, свисавшей из-под потолка.

Кузнецов умудрялся ходить бесшумно даже в тяжелых горных ботинках. Он с неподдельным любопытством разглядывал расхристанного подчиненного.

– Шо я сегодня такой нервный?! – Лева затравленно озирался по сторонам, не выпуская из рук четок. На всякий случай проверил кошелек за пазухой. На месте.

– Совсем невтерпеж, Лева? Или как? – повторил вопрос Николай.

– Или как! – огрызнулся одессит. В подробности он вдаваться не собирался.

Кузнецов увидел четки. Он раньше не видел такой вещицы у Задова. Неодобрительно хмыкнув, командир спросил:

– Ты знаешь от чего все беды человечества? – и, не дождавшись ответа, продолжил: – От того, что хотят присвоить чужое.

– Ага, щас, присвоить! А шапочка вязаная? – Лева начал застегивать форму и продел руки в петли амуниции. На голову пришлось накинуть капюшон куртки. В ледяном подземелье начали мерзнуть уши, готовясь свернуться в трубочку от холода.

Они осторожно выбрались из грота на свежий воздух. Никого. С неба сыпался снег. В наступавших сумерках местность была неузнаваема. Поминутно оглядываясь, разведчики продолжили спуск к перевалу. На краю каменной площадки они наткнулись на замаскированное гнездо снайпера. Вокруг валялись стреляные гильзы. Снег не успел засыпать отпечатки тела и ног. Десантники чудом разминулись со стрелком в сгущавшейся на глазах темноте и тумане, скрадывающем звук шагов.

До своих разведчики добрались без приключений. Звук бубна указывал путь надежнее любой путеводной звезды. Тем более, на небе все равно ничего невозможно было увидеть из-за сплошной серой мглы. Перестрелка давно стихла. Сражаться, когда ничего не видно, никому не интересно.

– Заждался я вас,– только и сказал Латын товарищам, вынырнувшим из тумана в двух шагах от него.

– Шо дальше будем делать, хлопцы? – Когда Задов начинал нервничать, его одесский говор становился заметнее. На горы опускалась чернильная ночь, и морозило не на шутку.– Завтра егеря попрут, шо ваш пароход «Товарищ Нетте».

– Хорошо воюют. Упорные,– устало согласился Кузнецов.– Ничего не боятся.

– Когда во что-то веришь, смерть не страшит.– Шаманов положил бубен на камень и начал копаться в своем бездонном бауле.– Скоро будет совсем темно, тогда и начнем.

Оставалось ждать. Разведчики втроем сидели на длинном обломке гранита. Палатку еще днем разнесло в клочья шальной миной. Чудом уцелел походный примус. Задов хотел его разжечь и хоть немного погреться. Кузнецов запретил, сославшись на светомаскировку. Но Лева не сдавался, сделав вид, что не слышит; достал коробок спичек. Ему очень хотелось погреться у примуса, на котором еще вчера варили обед. Сидеть без движения, даже в таком огромном и экзотическом холодильнике, как Тибет, Задову было некомфортно.

Командиру группы пришлось выдирать горелку из цепких рук одессита, отдирая палец за пальцем. У Николая руки были как стальные клещи. Наконец Задов уступил. Свои длинные холеные пальцы он берег и любил. В далеком беззаботном детстве Лева мечтал стать скрипачом, заглядываясь на мальчиков с бабочками и черными футлярами в руках. Мечта так и осталась мечтой. Стоит сказать, что ловкие пальцы не раз пригодились в карьере экспроприатора и последовательного борца за чужую собственность. Ни один музыкант-виртуоз не смог бы сравниться с Левой по части ловкости рук. Мелочь по карманам тырить – это вам не на скрипочке пиликать!

Чтобы хоть немного согреться, разведчики накинули на себя лохмотья палатки – рваные обрывки из прорезиненного брезента, подложив под себя мотки альпийских веревок. Так и сидели, выбивая зубами мелкую дробь. Было холодно и скучно. Лева достал из кармана четки и стал перебирать костяные шарики. На душе полегчало, но теплее не стало.

Ночь была трудной, сплошной холод без единой минуты сна. Облака потихоньку осыпались колючим инеем, над головами появилось звездное небо. Большая Медведица начала свой путь по небосводу. Ее ковш почти касался вершины горы, под которой сидели десантники. Полная луна выкатилась из-за отрога, похожего на голову богатыря. В ее мертвенном свете беспокойно зашевелились тени в расселинах скал.

– Пора! – Отрядный священник достал из сумки корягу, напоминающую дракончика, и костяную свирель. Он набрал в грудь побольше воздуха и поднес свирель к губам.

Над горами поплыли визгливые, скрежещущие звуки. Николая передернуло. Мелодия задевала даже его слух, привычный к взрывам и канонаде. Музыка холодила душу, и от заунывных трелей щемило сердце.

– Он хочет немцев свести с ума,– поделился догадкой Лева.– Через пять минут они все застрелятся от тоски.

– Наглядный пример изуверских методов психологической войны в действии. Куда катится наш мир?! – согласился Кузнецов.

– Ой! Глянь-ка! – Задов показывал командиру за спину.

Николай без особого желания обернулся. У коряжки зажглись тусклым огнем два красных глаза. Глаза смотрели злобно, время от времени помаргивая. Деревяшка осторожно пошевелила головой на изогнутой шее и встряхнулась. По изогнутым обрубкам корней прошла дрожь.

Шаманов сильнее раздул щеки и взял нотой выше. Коряга замахала сучьями, похожими на крылья – сначала медленно, а потом все быстрее, ускоряя темп. Николай отвернулся и незаметно сплюнул три раза через плечо. Сейчас смотреть в темноту ему было намного спокойнее и даже интереснее.

Кузнецов глядел прямо перед собой и вспоминал. Один гестаповец рассказывал, что можно достигнуть состояния, когда сидишь с открытыми глазами и ни о чем не думаешь. Он говорил, что это считалось высшим шиком во всех армиях мира, но достичь такого самоуглубления дано не многим. Николай поймал себя на том, что последние минуты пялится в темноту, а в голове ни одной мысли. Если не считать мысли о том, что в голове ни одной мысли, он достиг заветной цели! Неужели легендарное армейское просветление снизошло на него? То, о чем он слышал в офицерском кафе далекого города Ровно, свершилось! Николай почувствовал, что темнота начинает к нему пристально приглядываться. И об этом побочном эффекте рассказывал краснолицый Хартман. Опасен он или нет – об этом не было сказано ни слова, но пустота словно расступалась перед Кузнецовым. Темнота и ледяное «нигде» снежной лавины, из-под которой его откопал Задов, не прошли бесследно – Николай обрел способность ни о чем не думать. Шикарно! Теперь можно тянуть армейскую лямку, не терзаясь разными мыслями о том, например, что ты – безликая статистическая единица, болтающаяся на краю тридевятого света по прихоти равнодушных кадровиков, засунувших тебя в отряд особого назначения. Проще говоря, расходный материал.

Пустота расступалась, а сам Николай белесым туманом растекался по мирозданию и окружающим горам. Очень даже ничего быть туманом! Вообще-то Кузнецов не любил реальность – ни эту, ни какую угодно другую. Везде одно и то же. В сердце кольнуло. Перед глазами побежали строчки автобиографии из личного дела… Коля рос обыкновенным мальчиком. Учился в простой школе, занимался стендовой стрельбой. Музыкальную школу по классу фортепиано проигнорировал, но зато очень хорошо рисовал и любил это дело. Мама часто говорила подружкам: «Всем бы таких детей, как Коля: всегда чистенький, аккуратный. Почти отличник». Родители не могли нарадоваться на свое чадо, уже в детстве решившее стать великим художником. Отец немного упрямился и мечтал воспитать Николая филологом-переводчиком. Однажды он подарил сыну на день рождения русско-немецкий словарь в обложке из кожи с золотым тиснением. Эх, папа, если бы ты только знал, к чему это приведет, то вряд ли купил бы этот словарь! Конечно, ты бы купил набор красок и раскладной мольберт. Когда Николай подрос, он рисовал уже на топографических картах, нанося на них оперативно-тактическую обстановку, а в лучшем случае зарисовывал по памяти физиономии тех, кто подлежал ликвидации. Вот сколько разных дорог открывает перед нами судьба… Выбирай не хочу.

Командир разведчиков осознал, что все-таки думает, а точнее, вспоминает детство. Эксперимент по достижению армейского просветления провалился. А удача была так близко. Николай с грустью подумал: «Наверное, мне пока нельзя на волю – не имею права». Он тряхнул головой, прогоняя остатки наваждения…

Зато Лева не мог отвести глаз от бесплатного ночного представления. Повинуясь мелодии свирели, коряга стала подниматься над землей. Сантиметр за сантиметром она набирала высоту, разворачиваясь в сторону ущелья, где затаились остатки разгромленного, но все еще смертельно опасного каравана. Оттуда загремели удары вражеского бубна, и ночной летун словно наткнулся на невидимую преграду. С каждым новым ударом деревяшка «проседала» в воздухе, теряя высоту.

Латын поднатужился и выдал новую замысловатую трель. В ответ бубен зачастил. Коряга-дракон еще пару раз вяло взмахнула обрубками-крыльями и тяжело рухнула вниз на землю, ворочаясь среди камней и яростно сверкая красными глазками. Шаманов убрал свирель от губ. Отрядный священник был весь мокрый от пота. Шелковый халат, подбитый мехом, прилип к телу. Руки Латына заметно тряслись, глаза, казалось, сейчас вылезут из орбит.

Коряга замерла, судорожно дернувшись напоследок. Рубиновые глазки медленно погасли. Так гаснут угольки в забытом костре. Гул бубна в долине тоже смолк.

На Шаманова было жалко смотреть: плечи поникли, шапка свалилась, длинные волосы торчали мокрыми клоками. Не разжимая губ, он еле выдохнул:

– Немного дух переведу, и снова попробуем.

Лева отвернулся и продолжил перебирать четки. Поерзав на мотках веревки, он оперся о камень. Под ладонью оказался забытый Латыном бубен. Он машинально постучал по упруго натянутой коже. Бубен послушно отозвался звоном, вибрируя под пальцами. Задов вполголоса пропел, отстукивая ритм: «Ночь, полночь. По ко-о-оням. Вылезайте, братцы, из могил…» Незамысловатая песенка, любимая босяками с Привоза, впервые произвела такой эффект на слушателей.

Со стороны старого кладбища, оттуда, где они встретились с желтошапочниками, донесся вой, полный тоски и ярости.

Шаманов из последних сил подковылял к Задову и вырвал бубен, раздраженно прошипев:

– Ты нас всех угробить хочешь? У немчуры не получилось, так теперь ты за это дело решил взяться?

– Еще одного Задова в отряд, и никаких врагов не надо,– поддакнул Кузнецов.

– Ты дурак, да? – не унимался Латын. Похоже, силы понемногу возвращались к старику.

– Он дурак! Он и убить может! Это минус,– ответил за Леву Николай, сразу вспомнив ледяной холод снежной могилы, в которую днем его определил подчиненный.– Но потом извинится. Это плюс.

– Шо я такого вам сделал?! – вяло отбрехивался одессит.– Подавись ты своим барабаном! – И совсем тихо добавил, чтобы не услышали: – Жлобье столичное!

Завывания, переходящие в рев, донеслись из темноты с новой силой и заметно ближе.

– Представь на минуту: ты крепко спишь, без снов, тревог и боли. А тебя бесцеремонно, наглым образом будят. Тебе это понравится? – горестно вопрошал отрядный священник.

– Я уже привык. И почти не обижаюсь, когда меня каждое утро бесцеремонно и самым наглым образом будят. И еще при этом пугают,– пробурчал в ответ Лева, косясь на командира группы.– Может, самую малость обидно.

Кузнецов выпад в свой адрес проигнорировал. Он аккуратно сплюнул, точно попав Леве на ботинок. Темнота настоящему разведчику не помеха, а друг и надежный помощник.

Снизу, где шла тропа, донесся цокот копыт и тяжелый топот, перемежаемый воем и злым визгом.

– Их что, вместе с конями хоронили? – шепотом спросил Кузнецов.

– Местный обычай,– коротко ответил Шаманов, не вдаваясь в подробности.

Задов в разговор не встревал, опасаясь нарваться на очередную грубость. Его товарищи избегали называть тех, кого он разбудил и вызвал.

Цокот затих в стороне, где окопались остатки немецкого каравана. Оттуда послышались испуганные голоса, сменившиеся воплями и выкриками команд. Вражеский лагерь охватила паника. Трассирующие очереди пулеметов и автоматов секли склоны ущелья в разных направлениях.

Яркая вспышка в вершине ущелья над лагерем осветила склоны с белыми вкраплениями пластов снега на темных скалах. Вторая группа подрывников, которых считали пропавшими без вести, наконец увидела трассирующую очередь. Все это время команда слабовидящих дисциплинированно ждала сигнала. Вот и дождались! Лучше поздно, чем никогда…

Зарница на мгновение вырвала громаду гор из темноты, и тут же все исчезло вновь. Тьма после яркой вспышки взрыва стала еще непрогляднее. Раздался грохот обвала. Эхо усилило его и повторило много раз. В ночной тишине разведчикам показалось, что горы раскололись. Выбивая снопы искр, в ущелье посыпались камни, образуя сплошной грохочущий поток.

Грохот затих так же внезапно, как и начался. Из вражеского стана доносились крики и беспорядочная стрельба. В том месте, где находились егеря, замелькали огоньки фонарей. Глухо заухал бубен черных лам. Немцы отбивались от тех, кого разбудил Лева своей незатейливой песенкой. Взлетела ракета и повисла на парашютике, заливая ущелье мертвенным светом. Десантники прижались к земле. Эсэсовцы палили из всех стволов.

Латын схватил свирель и засвистел с новой силой. Грех было не воспользоваться таким моментом. С соседней вершины ему тоненько вторила пастушья дудочка незамысловатым мотивом из двух нот. Две мелодии сплелись в одну. Неизвестный музыкант поддержал Латына, и коряга-дракончик начал оживать. В темноте замерцали красные глазки. С новой силой замолотили по воздуху обрубки-крылья. Дракончик стремительно набрал высоту и черной тенью унесся в сторону ночного боя.

Шаманов сменил тональность и теперь наигрывал уже другую мелодию. Пастушья дудочка вторила ему, насколько хватало мастерства. В темноте показались две красные точки, словно габаритные огни маленького воздушного судна. Ночной летун возвращался. Он летел с натугой, понемногу теряя высоту. В лапках-сучьях у него был зажат ремень офицерской полевой сумки. Не долетев несколько метров до Латына, деревянный дракончик тяжело спикировал на землю. Посадка получилась жесткой. Во все стороны от коряги полетели щепки, но кожаную планшетку она так и не выпустила из лапок. Шаманов перестал играть на свирели, смолкла и свирель невидимого помощника.

Трясущимися руками отрядный священник отстегнул защелку и открыл сумку. Он осторожно заглянул вовнутрь и тут же закрыл ее. На мгновение, пока планшетка была открыта, из нее вырвался яркий фиолетовый луч, осветив пятачок за скалой, служившей укрытием для разведчиков. Щелкнул металл замочка, свет потух. Ослепленные десантники часто моргали, снова привыкая к темноте. Кузнецов с силой нажал указательными пальцами на закрытые веки, чтобы быстрее восстановить ночное зрение.

Отрядный священник повернулся к спутникам и срывающимся голосом сообщил:

– Электролит наш!

– Аминь! – не удержался от ехидной реплики Задов.

Наградой ему стала звонкая затрещина от командира группы. Кузнецов никогда не опускался до банальной ругани и мордобоя, но в отдельных случаях физические методы воспитания зарвавшихся подчиненных были единственным средством. Хотя в этой командировке поводов было больше, чем нужно. Единственное, что останавливало Кузнецова – стальная каска на крепкой голове одессита.

– Надо будет в голову гвоздик вбить. Поостережетесь граблями размахивать,– обиженно засопел Лева и отодвинулся подальше от командира.– Какие-то нервные все сегодня. На войне без шуток нельзя, так недолго и в солдафона превратиться.

Пастушья дудочка выдала на прощание заунывную трель и замолкла. Далекий голос фальцетом пропел под занавес: «Ла-ла! Труля-ля! Оп-па!»

– Голос хороший. А вот слуха нет совсем! – с видом знатока заметил Задов, с грустью вспоминая свою теплую вязаную шапочку. Уши черноморца ощутимо мерзли. Он посильнее затянул шнур капюшона. Теплее не стало, а дышать оказалось труднее. Обламывая ногти, Лева попытался развязать самозатягивающийся узел шнура. Сделал только хуже. Специалист по вязке узлов завалился на спину, держась руками за горло и сипло хрипя.

– Когда же это наконец закончится?! – зло прошипел Кузнецов.

Он резким движением выхватил кинжал из ножен, пристегнутых к поясу, и одним прыжком подскочил к дергавшемуся среди камней Леве. Николай свободной рукой отжал подбородок брыкавшегося подчиненного. Как на образцово-показательных занятиях по снятию часового, он одним вращательным движением от себя резанул клинком Задову по шее. Лезвие, заточенное до остроты бритвы, распороло шнур, а заодно и ткань капюшона.

Лева перестал брыкаться и тяжело дышал, с шумом вдыхая воздух. В груди у него булькало и сипело. Над полузадохшимся одесситом стоял командир группы. В одной руке он держал капюшон с остатками шнуровки, в другой – кинжал.

– Клоун ты, Лева,– без всякого раздражения произнес Николай, бросив Задову на грудь остатки капюшона.

Одессит помассировал шею и натянул ровно обрезанный капюшон на голову.

– Коротковато обрезали, герр обер-лейтенант. У меня теперь ушки мерзнуть будут, ваше благородие,– плаксиво просипел Задов. Громко говорить он не мог, саднило горло.

Кузнецов только махнул рукой и убрал кинжал в ножны. Острое лезвие хищно блеснуло, прячась в чехол до лучших времен и настоящей работы, для которой его ковал мастер.

Кузнецов пошел искать желтошапочников. Первого попавшегося под руку он назначил посыльным и передал ему приказ для всех от имени Великого Пятого: «Немедленно сниматься с позиций и уходить отсюда. Главное – быстрее и дальше. Если кто-то останется, то в своей следующей реинкарнации будет стриптизером». Кто такие стриптизеры, аборигены не знали, но угроза сразу подействовала. Ополченцы послушно оставляли позиции с брустверами, выложенными из камней. Тени людей бесшумно исчезали в темноте среди скал. Своих убитых и раненых, которых удалось вынести из-под огня егерей, они успели переправить в тыл.

Остались только двое. Смущенно перешептываясь, они подошли к Николаю и сообщили свое решение: «Да! Они согласны быть в следующей жизни стриптизерами, лишь бы служить Великому и Милосердному!» Кузнецов вздохнул и в двух словах объяснил, чем им придется заниматься. Упрямцы моментально исчезли. Великий он, конечно, Великий, но не такой же ценой в самом деле.

В горах становилось светлее. Близился рассвет. Командир выждал двадцать минут и твердо скомандовал товарищам: «Подъем! Пора, братцы».

Кузнецов шел первым. Обладая фотографической памятью, он прекрасно запомнил путь. По дороге сюда он примечал любой причудливый скальный обломок в качестве будущего ориентира. Сразу после обер-лейтенанта брел Шаманов. Он бодрился, но было видно, с каким трудом ему дается каждый шаг. Маленькую колонну замыкал Задов с автоматом на шее. Коротко обрезанный капюшон был лихо сдвинут набок. Лева рассудил, что если уж головной убор не закрывает оба уха, то хотя бы одно пусть находится в тепле.

Егеря со дна ущелья пока не могли видеть разведчиков. Троица, соблюдая осторожность, перебиралась от камня к камню. Нужно было поскорее выбираться на горное плато: вызывать карусель в скалы было опасно.

К плоскогорью вел узкий проход – прекрасное место для засады. Отвесные стены почти смыкались над головами. Командир группы внимательно осмотрел скалы в бинокль. Он предусмотрительно отодвинулся в тень, чтобы стеклянные линзы не блеснули под первыми лучами солнца. Такой блик заметен за несколько сотен метров, и по нему их легко можно обнаружить.

И ниже, и выше разведгруппы не было заметно признаков врага. «Эдельвейсы» легко могли укрыться среди камней. В их подготовку входили тренировки по многочасовому неподвижному лежанию на любой местности, будь то снег, камни или болото. Шевельнувшийся новобранец легко мог схлопотать дополнительное время, часов этак десять сверх лимита, под чуткой опекой унтер-офицера, заботливо поливающего егозу из шланга. Правда, если занятие проходило в болоте, то даже пытливый сержантский ум был бессилен и не мог ухудшить условия испытания. В трясине с избытком хватало других тварей – змей и пиявок. Безвозвратные потери среди личного состава во время подготовки егерей были делом обыденным.

Время поджимало, но спешить не стоило. Николай решил понаблюдать еще. Береженого Бог бережет.

Справа в кустах вдруг кто-то зашевелился. На склон выскочил тур. Это был крупный самец с мощными рогами, величаво изогнутыми над головой. Он спускался с ночной лежки на пастбище и наткнулся на десантников. Затаив дыхание, люди следили за туром, когда он большими прыжками помчался вверх по склону. Сейчас все выяснится: если бык пойдет на гребень,– значит, там никого нет. Это осторожное животное никогда не ходит ниже человека. Великолепное чутье и зрение позволяют дикому зверю уловить малейшую опасность и уйти наверх, в неприступные скалы.

Красавец бык помчался вверх. Прошло несколько мгновений, и могучее тело скрылось среди камней.

Проход на горное плато свободен! Скорее туда! Разведчики почти бегом прошли узкую горловину и вышли на плато.

Кузнецов осторожно подошел к краю и отпрянул. Увиденная картина ему не понравилась.

По заснеженным камням к проходу на плато поднимались немцы. Егеря шли плотной цепочкой, примерно шесть десятков бойцов. Подсчитать точнее не было времени. Расстояние до них по прямой, если сгладить повороты змеящейся тропы, было метров четыреста. Немцы спешили. Кроме автоматов и пулеметов, у всех было при себе стандартное горное снаряжение. Оглядываясь, Николай заметил еще одну группу фашистов, поднимавшихся на плато по дальней тропе. Второй отряд состоял из сорока солдат. Впереди шел офицер в дырявой черной фуражке. Несколько егерей, разбившись на пары, несли стволы и станины разобранных горных орудий.

Дело принимало серьезный оборот. Гранат, чтобы устроить обвал или самую захудалую лавину, не было. Через несколько минут немцы поднимутся на плато, и разведчики окажутся у них как на ладони. Заснеженное плоскогорье уходило за горизонт. Ни кустика, ни обломка скалы. Белая равнина. Крыша мира.

На троих осталось два неполных магазина к шмайссерам, несколько обойм к парабеллуму Николая и шестизарядный дамский браунинг Задова. Еще ночью Кузнецов скрупулезно подсчитал боеприпасы, до последнего патрона. Отрядного священника в расчет не брали. Сейчас он не смог бы отбиться своим посохом даже от маленького пуделька. Последняя ночь высосала из Латына все силы до дна. Хорошо еще, что сам ноги передвигает. Исхудал Шаманов, не лицо – череп, обтянутый кожей. Смотреть страшно.

Кузнецов поудобнее перекинул автомат через плечо и начал лихорадочно расстегивать куртку, чтобы достать связь-блюдце. Но его успел опередить Лева. В деле спасения шкуры – своей и товарищей – Задов был чемпионом. Он успел вызвать на связь отряд, требуя у тыловых крыс карусель, или всем каюк! Последнее слово он повторил несколько раз. Лева ухитрился пообщаться с Фурмановым. Что делал комиссар отряда у стационарного связь-трюмо, одному Скуратову ведомо.

Время замедлилось, удары сердца отсчитывали секунды.

– Может, в бубен постучать? Облака там, туман вызовем! А?! – предложил Задов Шаманову.– Если устали, я могу!

– В бубен? Легко, Лева, подходи! – вяло отозвался Латын.

Одессит больше не стал затрагивать музыкальную тему.

Впереди закружился снежный вихрь. От него в разные стороны потянулась змейками поземка. Карусель прибывала. До места ее приземления было метров сто. Их еще надо было пройти. Преодолеть. Проползти…

Карусель потихоньку замедляла обороты. Уже можно было различить разноцветного петушка на покатой крыше. Сквозь снежную круговерть мужской голос сочно пропел: «Свернувшись в калачик по-детски… лежит под кокосом Чека… Не нужен нам берег турецкий… и Африка нам не нужна…»

Карусель еще не успела остановиться, а с нее начали спрыгивать на снег люди в фуражках и длиннополых черных плащах. Кузнецов сразу вспомнил эсэсовцев-карателей, с которыми воевал в белорусских лесах. Чудом тогда ушли через болота, чудом! Везение – дама капризная. Два раза подряд лицом не поворачивается, постоянно подставляя при случае разные части тела. Одним словом, переменчивая особа…

Егеря двумя колоннами выдвигались на плато. Немцы стрелять не спешили, оценивая невиданное зрелище. Разведчики замерли. Задов завопил:

– Засада! Продал нас комиссар! Гадский папа…

Весь круглый помост карусели занимали неохватные бочкообразные туши. Люди в черной коже деловито устанавливали сходни. Туши неохотно шевельнулись и одна за другой начали осторожно спускаться на землю. Громадины выстраивались в ровную шеренгу.