Горькая радость Маккалоу Колин

— Согласен. Вероятно, это и сделало ее драконом.

— А что в лаборатории?

— Там полный порядок. После вашего ухода я хорошенько вымуштровал Билли. Теперь у меня есть еще один лаборант, Аллен, и он гораздо лучше подготовлен.

— Значит, мне остается только ваш кабинет.

Серые глаза доктора заблестели.

— Да, он в вашем распоряжении.

— Очень мило с вашей стороны. Ну, тогда приступим, и побыстрее! Разложим все эти папки в алфавитном порядке, проверим этикетки и расставим, как надо.

— Вы стали настоящим командиром, Хизер.

— Тафтс, а не Хизер. Само собой, ведь теперь я на должности. Нам с вами надо набросать программу обучения, а как это сделать, если у вас в кабинете полный кавардак?

Он ни чуточки не изменился, заключила Тафтс, когда хаос сдался под напором безжалостной систематизации, о которой доктор мог только мечтать. Теперь можно запросто найти любую бумажку. Больничный плотник, не слишком обремененный работой, вдруг получил небывало большой заказ: Тафтс поручила ему изготовить стеллажи для необъятных архивов Лиама. Плотнику, который симпатизировал доктору, эта идея понравилась, и он в полной мере проявил свой талант краснодеревщика, увешав все стены кабинета впечатляющими стеллажами, расписанными под красное дерево.

— Когда я все закончу, ваш кабинет будет шикарнее, чем у главного врача, — с энтузиазмом заявила Тафтс. — Вам только придется раскошелиться на персидский ковер и несколько приличных гравюр. Книги я отдам хорошему переплетчику — пусть сделает кожаные корешки с золотыми буквами.

При каждом новом распоряжении доктор лишь молча качал головой и беспрекословно подчинялся. Сестра-инструктор явно имела на него влияние.

Сама она не скрывала своей симпатии к Лиаму Финакану, проявляя ее довольно забавным способом. Лиам с Тафтс так долго были коллегами и добрыми друзьями, что никому в больнице и в голову не приходило, что между ними могут возникнуть какие-то сомнительные отношения. Примером тому был пресловутый «эксперимент». Тафтс нашла еще двоих мужчин, у которых волосы падали на глаза, и купила каждому по щетке от «Мэсона Пирсона». Каждое утро она атаковала непокорные пряди, так безжалостно массируя черепа, что спустя несколько месяцев волосы сдались и стали расти в противоположном направлении. Каждое первое число они измерялись кронциркулем, и результаты вместе с фотографиями вносились в тетрадь. К зиме 1929 года эксперимент увенчался успехом — волосы перестали падать мужчинам на глаза. Двоих подопытных кроликов сестра-инструктор отпустила с миром, однако Лиам продолжал подвергаться врачеванию. Тафтс наслаждалась этой процедурой, попутно обсуждая самые животрепещущие проблемы. Все вокруг воспринимали этот обряд как неотъемлемую часть их особых, чисто платонических отношений.

Любопытно, что имя Тафтс Скоуби никогда не становилось объектом сплетен, несмотря на ее бесспорную красоту. Ее внешность богини Дианы неизменно производила впечатление, но строгая неприступность не давала повода распускать языки.

Лучше всех ее понимал Лиам Финакан, любивший Хизер всеми фибрами своей души, не осмеливаясь называть ее Тафтс. Возможно, мудрость, приходящая с годами, мешала ему признаться в любви. А может быть, все объяснялось излишней деликатностью его натуры. Как бы там ни было, он любил безмолвно и старался не выдавать своего чувства ни случайным взглядом, ни слишком откровенным жестом. Лиам и Хизер были только друзьями.

Зимой 1929 года городская больница Корунды переживала нелегкие времена. Попечительский совет бомбардировал телеграммами Манчестер и лично доктора Бердама. Но новый главный врач все не показывался на горизонте.

Младшие медсестры, включая Тафтс, которой уже предложили работу, находились в подвешенном состоянии, ожидая благословения нового главврача.

Они постоянно гадали — будет ли новое начальство вторым Фрэнком Кэмпбеллом или, наоборот, его полной противоположностью? Порой Эдде казалось, что в мире все перевернулось. Это ощущение усугубляла ссора с Грейс, которая повела себя самым неожиданным образом — она наотрез отказалась встречаться с Эддой. Подумать только, родная сестра поносит ее как последнюю проститутку! Немыслимо! Ругается, как торговка, и готова сжечь ее на костре, как средневековую ведьму!

Главный врач Фрэнсис Кэмпбелл, закоснелый консерватор и ретроград, согласился обучать практиканток Латимер только потому, что на него надавили. И был очень недоволен, когда у них появились последовательницы. Это грозило существенным увеличением расходов — ведь сестрам с дипломом придется больше платить. Да, практикантки получают мизерную стипендию, но ведь им надо предоставить жилье, кормить, обучать и опекать. А получив диплом и регистрацию, они будут обходиться больнице гораздо дороже, чем привычные сиделки без всяких там фокусов. Незадолго до смерти он сокрушался, что все новые практикантки родом из Вест-Энда, — значит, конец дешевой рабочей силе. И как они только смеют, эти бабы! Вот сучки! Он мог бы и дальше возмущаться, но смерть оборвала его на полуслове.

Доктора Кэмпбелла назначили главврачом задолго до Первой мировой войны, и многие достижения медицины благополучно прошли мимо него. Принимал он их только из-под палки, под яростным напором своих продвинутых хирургов, терапевтов, анестезиолога и этого зануды-акушера Неда Мэсона. Однако такие излишества, как современное рентгеновское оборудование, профессиональный рентгенолог и психиатр для бедных умалишенных, были им решительно отвергнуты. По мнению Фрэнка Кэмпбелла, главным назначением больницы было экономить средства и не допускать никаких лишних расходов, даже если того требовал медицинский прогресс. Вот еще! Ведь больница — это место, куда люди приходят умирать. А если не умирают, значит, им повезло. Лечение только немного отдаляет конец.

С подачи новых дипломированных сестричек старшая медсестра и две ее заместительницы провели остаток зимы, готовя аргументы для предъявления новому главврачу. Пусть увидит, что обученный сестринский персонал способен сэкономить ему массу времени и энергии. Управляющий делами Уолтер Поулет заперся в бухгалтерии, где рвал на себе волосы, разбираясь в бессистемном бумаготворчестве Фрэнка Кэмпбелла. В итоге все было сведено к четким цифрам, и происки главврача, пытавшегося кормить больных на шесть пенсов в день, предстали во всей своей отталкивающей наготе.

Тем не менее городская больница Корунды с ее врачами, сестрами и обслуживающим персоналом продолжала работать по раз заведенным правилам, так что пациенты жили (или умирали) в полном неведении о драмах, происходящих на административном уровне. О том, что в больнице имеются управленцы, большинство из них даже не подозревало.

* * *

Получив трехдневный отпуск, Китти Латимер быстренько упаковала чемодан, помахала на прощание сестрам и укатила в Сидней. Там она поселилась в женском загородном клубе и предалась восхитительным занятиям — прочесывала магазины, ходила в кино и посетила все театры и выставки Сиднея. В Австралии появились первые звуковые фильмы, но Китти не была от них в восторге — теперь, когда актеры говорили, а не жестикулировали, изображая чувства, их игра казалась слишком аффектированной, лишенной естественности, а порой даже смешной. А этот женский грим на мужчинах-актерах? Зачем он? Если звуковые картины все же вытеснят немое кино, надо полностью менять режиссуру.

Три дня пролетело незаметно, и Китти пустилась в обратный путь, сев на дневной мельбурнский экспресс. В Корунде останавливались практически все поезда — там от них отцепляли второй паровоз. Ей предстояло трехчасовое путешествие в первом классе, которое всегда доставляло ей удовольствие, тем более что в шестиместном купе она почти всегда оказывалась одна.

Но на этот раз ей не повезло. Войдя в купе, она прежде всего опустила шторку на двери, сигнализируя, что мест нет, и, устроившись у окна, скинула новые розовые туфли — они чуть жали пятку — и раскрыла роман, который читала, чтобы отвлечься от суровой действительности, которой в жизни медсестер и так имелось предостаточно. Однако герой ее романа, которого она надеялась встретить в реальной жизни, будет из тех, кто прочно стоит на земле.

Дверь в коридор заскользила в сторону, и в проеме показался мужчина.

— Отлично, — сказал он, усаживаясь у окна.

Китти подняла голову.

— Это купе для некурящих, — ледяным тоном предупредила она.

— Я умею читать, — ответил мужчина, бесцеремонно разглядывая ее. — Да вы просто вылитая Марион Дэвис!

— Да пошел ты!.. Нечего тут хамить! — рявкнула Китти. — Раз уж вломился сюда, не смей садиться напротив меня! Сядь у двери и держи свои замечания при себе. А будешь приставать, позову кондуктора.

Пожав плечами, он положил свой чемоданчик на сетку и сел у двери по-прежнему напротив нее. Не имея возможности смотреть в окно, он стал разглядывать салфетки на спинках бархатных диванов.

Китти возобновила чтение. Внутри у нее все кипело. Да как он смеет? Резвый коротышка в темно-синей тройке в тонкую полоску, золотые часы с цепочкой, кольцо с огромным рубином на левой руке, рубиновые запонки и такая же булавка на галстуке выпускника Оксфорда. Ботинки ручной работы с очень высокими каблуками — значит, он стыдится своего маленького роста, злорадно подумала Китти. Наверное, ходит с важным видом, как бентамский петух. Все это Китти успела заметить, искоса поглядывая на незнакомца. У нее было сильно развито боковое зрение — результат трехлетней работы сиделкой, которая не должна ничего упускать. Парень явно мнит себя Наполеоном и пыжится изо всех сил.

Густые жесткие волосы незнакомца были цвета червонного золота, и такими же были брови и ресницы. Вот только цвет глаз Китти не успела заметить. Но его загорелое, чисто выбритое лицо она сочла необычайно интересным. Оно все время менялось, становясь то красивым, то отталкивающим. В своем первом облике он был похож на киноартиста — из тех, кто обычно бывает на вторых ролях, оттеняя, а порой и затмевая главного героя. Будь он повыше, в этом облике он вполне мог претендовать на роль короля, президента или лидера религиозного движения. Но его второе лицо начисто лишало его такой возможности. Это было лицо горгульи или оскопленного сатира: уродливое и искаженное, оно превращало черты кинозвезды в зловещую безжалостную маску.

Китти почему-то почувствовала беспокойство и никак не могла сосредоточиться на своем чтении — книжный герой поблек в сравнении с реальным персонажем, будто сошедшим со страниц исторического романа. Похоже, этот человек сыграет в ее судьбе какую-то роль, даже если это будут лишь бесцеремонные домогательства. Судя по рубинам, золоту и дорогому костюму, он богат и имеет отношение к Корунде — ведь только здесь добывают рубины цвета голубиной крови, самые редкие и дорогие в мире. Этот позолоченный тип явно один из Бердамов.

Сердце у Китти екнуло. Она старалась не отрывать глаза от книги и ровно дышать. Скорее всего это и есть тот самый доктор Чарлз Генри Бердам из Манчестерской королевской больницы. Он ехал в Корунду, чтобы возглавить городскую лечебницу. Довольно скромный пост для такого светила! Он ведь мог выбрать любую престижную больницу в Великобритании, так что же заставило его тащиться в такую глухомань? Он родился в Англии, стало быть, помми, а не австралиец, и здесь будет выглядеть совсем неуместно. Маленький бентамский петушок…

Все три часа в дороге они промолчали. За пять минут до остановки кондуктор Сид по обыкновению явился в купе и, подхватив чемодан Китти, понес его по коридору. Остановившись у выхода, он стал болтать с Китти, которую хорошо знал по ее прежним поездкам. Щеголеватый незнакомец сам потащил свой чемодан к выходу и встал позади них. Два больших паровоза, пыхтя и лязгая железом, остановились у станции. Китти встречала Эдда, болтавшая со стариком Бердамом.

— Где ты купила это платье? — немедленно спросила она, не обратив внимания на мужчину, к которому устремился старый Том.

— У «Марка Фоя». Я и для тебя приглядела стильную вещичку, женщина-змея.

Взяв сестру под руку, Китти повела ее прочь.

— Обернись и посмотри на парня, которого встречает старый Том.

— Господи! Ну, прямо маленький лорд Фаунтлерой!

— В самую точку, Эдда. Держу пари, что это доктор Чарлз Бердам, наш новый главврач.

— Но в больнице ничего не известно о его назначении.

— Возможно, он приехал осмотреться, чтобы потом дать деру. Мы ехали в одном купе, и мне пришлось поставить его на место.

— Ого! Он тебе нахамил, Китс?

— Нет. Он назвал меня Марион Дэвис.

— Это еще хуже. Ты, конечно, съязвила в ответ.

— Я просто послала его подальше. И потом мы всю дорогу молчали как убитые.

Обернувшись, Эдда бесцеремонно уставилась на прибывшего.

— Да, типичный Бердам, самоуверенный и тщеславный. Ну и физиономия! Прямо двуликий Янус.

— Бедняга!

— Ты его жалеешь? — изумилась Эдда.

— Очень. Посмотри на его ботинки. Двухдюймовые каблуки. Ходячий комплекс неполноценности. У него есть все, кроме роста, а мужчины страшно из-за этого переживают.

— Теперь понятно. Значит, он осядет в Корунде, если ему приглянется наша больница. Он знает, что ты медсестра?

— Нет, конечно.

— Вот будет умора, когда узнает!

Чарлз Бердам, неприятно поразивший Китти, старого Тома, всю жизнь прождавшего наследника, и вовсе ошарашил. Он пришел на вокзал, ожидая встретить человека, похожего на Джека Терлоу, а увидел барственного коротышку в костюме, сшитом на Сэвил-роу, и рубашке от «Гернбула и Асера». Ну и конечно, галстук с эмблемой Бейллиол-колледжа, что в Оксфорде, не меньше того! Последнее Том выяснил, задав вопрос и ожидая, что парень отшутится. Но тот был явно не склонен к шуткам. Он дышал самодовольством, ходил так, словно у него в заду была кочерга (как выразился Том, рассказывая о нем Джеку Терлоу), и был весьма раздражен тем, что кондуктор не вынес его чемодан.

— В Австралии кондуктора этого не делают, — сообщил Том, стараясь его разочаровать. — Здесь вообще никому не прислуживают.

— Но какой-то дамочке он его поднес! Да еще как резво!

— Кому? Китти Латимер? Да надо быть покойником, чтобы не помочь такой красотке.

— Она послала меня подальше, да еще в таких выражениях! Довольно странно для леди.

— Ты сам виноват, Чарли, я в этом уверен.

— Не называйте меня Чарли, мое имя Чарлз.

— В Корунде ты всегда будешь Чарли. Или Чикер.

— Что?

— У нас здесь не церемонятся, внучек. И лучше тебе об этом скажу я, а не кто-нибудь другой, к примеру, твой кузен Джек Терлоу. Он тоже мой наследник, но не хочет ничего наследовать. Так что титул местного столпа общества перейдет к тебе — если ты, конечно, будешь правильно себя вести.

Том велел шоферу загрузить чемоданы в багажник своего «даймлера».

— У тебя есть что-нибудь в багажном вагоне? Да? Тогда отдай билеты Мерву, и он все принесет.

Чарлз нашел багажные квитанции и вручил их водителю вместе с пятифунтовой купюрой, на что тот удивленно хмыкнул:

— Что за глупости, Чарли! Никогда не давай на чай человеку, получающему жалованье. Я хорошо плачу Мерву, и он не нуждается в чужих подачках. А там, откуда ты приехал, он бы получал гораздо меньше и поэтому зависел бы от чаевых. Урок номер один.

Они уселись в открытый «даймлер».

— Моей жене Ханне тоже за девяносто, поэтому мы поселим тебя в «Гранд-отеле» на Фергюсон-стрит рядышком с больницей и большим универмагом. Но имей в виду: если захочешь хорошо поесть, иди в «Олимп» или «Парфенон». Их держат греки, и там отличные стейки!

Машина, подгоняемая сильным ветром, ехала по местности, напоминавшей английский сельский пейзаж, но в сильно непричесанном виде — вместо аккуратных ферм вокруг были разбросаны обветшалые сараи, каменные изгороди заменяла колючая проволока, натянутая между корявых столбов, а на покатых холмах вместо зеленых рощиц громоздились гранитные глыбы. Не та знойная полупустыня, которую ожидал увидеть Чарлз, но и не Европа, и даже не Греция или Мальорка.

На него откровенно глазели, но без малейшего восхищения. Некоторые ухмылялись, но большинство смотрели с интересом, как на зебру или жирафа. Чутье подсказало ему, что дело тут в одежде. Костюмы-тройки встречались и здесь, но весьма потрепанные и давно вышедшие из моды. Однако большинство, включая и старого Тома, предпочитали молескиновые брюки, твидовый пиджак с рубашкой, сапоги для верховой езды с эластичными голенищами и фетровые шляпы с низкой тульей и широкими полями. На женщинах были жуткие старомодные платья, а некоторые и вообще ходили по городу в мужских нарядах для верховой езды, вплоть до сапог и широкополых шляп — и никого это не удивляло! Но ведь девушка, с которой он ехал в купе, и та, что ее встречала, были одеты по самой последней моде! И где здесь такие женщины? Во всяком случае, по дороге он не встретил ни одной такой. Но ведь они не плод его воображения, они живут в этом богом забытом городишке.

Чарлзу показали все достопримечательности: городской совет, муниципальные службы, больницу, англиканскую церковь Святого Марка — Господи, когда это кончится?

Наконец показался его отель, похожий на уродливые пансионы в Борнмуте или Богноре, предназначенные для мелкой сошки, которая экономит весь год, чтобы поехать на неделю к морю. Внутри «Гранда» он увидел весьма неумело покрашенные багровые колонны, стены, обитые красным плюшем, деревянные двери, стук которых отзывался эхом под высоченными потолками, и ресторан, где все супы наверняка отдают картошкой, а мясо старое и жесткое. И ради этого он отмахал одиннадцать тысяч миль?

Нет, молодой Бердам, конечно, знал, что привело его сюда, а вот старина Том, вероятно, не догадывается. Чарлзу и в голову не приходило, что в Корунде имеются люди, мыслящие столь масштабно, как Мод, поэтому все усмешки в свой адрес он относил на счет своего щегольского наряда. Знай он, что вся Корунда в курсе его романа с дочкой герцога, он бы моментально унес отсюда ноги.

В августе 1929 года, когда Чарлз Бердам пожаловал в Корунду, он все еще страдал от перенесенного унижения. Боль была так сильна, что, казалось, ее невозможно перенести. За широкой улыбкой и внешней веселостью скрывалась смертельно раненная душа. Его корабль потерпел крушение, и спасти удалось лишь материальные ценности.

Его любовь к Сибилле была сильной и искренней, и те же чувства испытывала она. Они и думать не могли, что герцог не считает Чарлза Бердама достойным своей дочери. Все выяснилось, когда тот попросил ее руки. Сибилла выйдет замуж только за человека с родословной, не уступающей ее собственной, а ее отец был герцогом в восьмом колене. Одних денег и мозгов тут явно недостаточно, особенно для такого непрезентабельного коротышки. Недостаток роста был самым болезненным моментом в их беседе с герцогом. Поставленная им планка — шесть футов три дюйма — была для Чарлза совершенно непреодолима, и он решил, что получил отказ именно по этой причине. А что касается родословной, то всегда найдутся исследователи, которые докажут, что ты ведешь свое генеалогическое древо от самого Вильгельма Завоевателя вкупе с Гарольдом Годвинсоном.

Его представление о самом себе было разбито вдребезги, а самолюбию нанесен столь сокрушительный удар, что он счел за благо похоронить себя в Манчестерской больнице, чтобы не видеть все эти ухмыляющиеся физиономии. Когда это не сработало, Чарлз закусил удила и стал играть на бирже, а потом и вовсе сбежал из Англии. Не слишком удачный вариант? Но в Австралии есть шанс стать сенсацией — конечно, масштабы здесь не те, но по местным меркам он может стать очень крупной фигурой, что весьма заманчиво для низкорослого мужчины. Например, премьер-министром — ради этого стоило тащиться в такую даль, даже если это всего лишь британская колония. Канада его не привлекала — там было слишком холодно, к тому же его французский оставлял желать лучшего. А в Новом Южном Уэльсе у него были поместья, рудники и семейный бизнес — с таким багажом ничего не стоит стать премьер-министром!

Поднявшись в номер, который напоминал пещеру, выдержанную в коричневато-бежевых тонах с противными горчично-желтыми вкраплениями, Чарлз принял ванну и надел халат. Как и следовало ожидать, обеды в номер здесь не носили, но, поговорив с коридорным, он сумел раздобыть кружку отвратительного кофе и тарелку бутербродов с ветчиной. Еда оказалась удивительно вкусной: хлеб был домашней выпечки, а ветчина сочной и нежной. Чарлз стал с жадностью есть, попутно размышляя о том, что он увидел в Корунде и услышал от старого Тома.

Теперь никаких костюмов с Сэвил-роу и рубиновых аксессуаров. Только рубашки с мягкими воротничками и манжетами. Следует также скорректировать свой классический английский выговор, чтобы он не резал чувствительные австралийские уши. После обеда он сходит в магазин и купит себе подходящую одежду, а завтра незаметно пройдется по городу, чтобы собрать кое-какие сведения. Если он хочет добиться здесь успеха, надо знать о Корунде все: каков ее удельный вес в австралийской системе ценностей, как она выглядит в собственных глазах и что ждут ее жители от своих общественных и политических лидеров.

Чарлз ожидал, что эта обширная колония будет мало отличаться от Англии, но на деле все оказалось не так: разница была колоссальной и шокирующей. Жители называли Корунду «очень английским городом», но «очень английскому» Чарлзу она показалась грязной, обветшалой, безвкусной и вульгарной. Как он будет здесь жить, если все-таки согласится стать главврачом?

К тому времени, когда Том с Ханной заехали за ним на машине, чтобы вместе поужинать в «Пантеоне» — греческом кафе! — Чарлз уже принял ряд решений, первым из которых был отказ от смокинга. Он уже начал сомневаться, что в Корунде есть места, куда мужчина может надеть смокинг. Греческое кафе, похоже, разбилось в лепешку, стараясь компенсировать свое достаточно ограниченное меню — Тому с компанией подали великолепное белое и красное вино. Оно было австралийским, но ничуть не уступало лучшим мировым образцам!

— Закажи бифштекс с жареным картофелем, здесь все так делают, — посоветовала Ханна.

— Вообще-то я не ем бифштексов, — очаровательно улыбнувшись, сообщил Чарлз. — В Англии они считаются слишком тяжелой пищей. Но со своим уставом в чужой монастырь, как известно, не ходят, поэтому я попробую к ним привыкнуть, бабушка. Думаю, они непопулярны в Англии из-за астрономической цены.

— Ну, тогда закажи бараньи котлеты, это чисто местное блюдо, — предложил Том.

Чарлз склонился в пользу котлет, которые оказались слегка пережаренными, так же как и бифштексы, которые с явным удовольствием уплетали Том с Ханной. Похоже, о бифштексах с кровью здесь никто не слышал.

Прекрасное пережаренное мясо и столь же засушенный картофель, который подают абсолютно ко всему. Никаких соусов, на приготовление которых уходит три дня — такие вряд ли найдешь даже в лучших ресторанах Сиднея. Все жареное и никакой высокой кухни…

— Расскажите мне о той красотке в поезде, — попросил Чарлз, отказавшись от десерта в виде мороженого или банановой стружки. Кофе, сваренный по-гречески в медной турке и поданный с гущей, оказался вполне приличным. Интересно, где здесь можно достать хороший кофе? Хотя, судя по сегодняшнему ужину, никто в Корунде кофе не пил. Здесь употребляли крепчайший чай, и в «Парфеноне» подавали его с учетом местных вкусов. Чарлз терпеть не мог эту угольно-черную жидкость, но, похоже, здесь от нее никуда не денешься.

— Китти Латимер, — задумчиво произнес Том. — Она одна из четырех дочерей нашего пастора Тома Латимера. Кстати, в Корунде полно Томов. А вот в Бардо, здесь неподалеку, сплошные Дэйвы, в Дубаре каждый второй — Билл, а в Корби — засилье Бобов. Не знаю, почему так.

— Так что там с Китти? — осторожно напомнил Чарлз.

— Ах да, Китти. У пастора было две жены. Первая умерла в родах, когда на свет появились близнецы, Эдда и Грейс. Это Эдда встречала Китти на станции — такая высокая стройная дама. Вторая жена пастора, Мод Скоуби, была у них прежде экономкой. — Том коротко хмыкнул. — Когда Аделаида умерла, Мод моментально охомутала пастора. У них родилась еще одна пара близнецов, Хизер и Китти. Забавно, правда? Всего два захода, и на тебе — четыре симпатичные девчонки с разницей в полтора года.

— Они богаты?

— Да нет, хотя у Китти побольше, чем у остальных. Мод ухитрилась изменить завещание.

— Не слишком порядочно по отношению к другим сестрам.

— Так оно и есть! Мод души не чает в Китти, а до остальных ей и дела нет. Это не мои домыслы, об этом все знают.

— Должно быть, сестры ненавидят Китти.

— А вот и нет! — засмеялась Ханна. — Таких дружных сестричек еще надо поискать. А Китти они просто обожают и всегда берут под защиту, не пойму только, почему.

Чарлз решил, что пора поговорить о делах:

— Дедушка, ты распорядился, чтобы мои счета из «Гранд-отеля» посылали тебе, но я этого не допущу. Я достаточно богат, чтобы оплачивать все свои расходы, и уже сказал в гостинице, что буду платить за все сам.

Он сделал паузу, испытующе посмотрев на старого Тома мутноватыми серо-зелено-карими глазами.

— Ты только порекомендуй мне банк. У меня есть аккредитив лондонского банка, и если я здесь останусь, мне потребуется перевести деньги, чтобы обеспечить себе прочную финансовую репутацию. Надеюсь, здешние банки могут осуществлять переводы больших сумм?

— Завтра же съездим к Лесу Кимбаллу в Сельскохозяйственный банк, — с теплотой в голосе ответил Том. — Все Бердамы держат деньги там и тебе советую. Это государственный банк Нового Южного Уэльса, вполне современная контора. Тебя устроит?

— Да, спасибо.

— Я всегда считал, что мой сын, уехав из Австралии, так ни в чем и не преуспел, — сказал старый Том, приступая к третьей чашке чая.

Чарлз пожал плечами:

— Совсем наоборот. Он создал страховую компанию, стал одним из страховщиков Ллойда и женился на женщине из очень богатой ланкаширской семьи. Когда он умер, я, как единственный сын, унаследовал весь его капитал, но к тому времени он, как ты, вероятно, знаешь, стал совершать странные поступки, отказался от семьи и денег и предпочел жить скитальцем.

— А твоя мать тоже умерла?

— Когда рожала меня, — неохотно ответил Чарлз, давая понять, что не намерен говорить о матери. Чтобы сменить тему, он, сверкнув неотразимой улыбкой, спросил:

— У кого я могу выяснить положение дел в больнице? Мне нужен человек, который хорошо знает ее изнутри, занимает определенное положение, не претендует на должность главврача и не побоится высказать свое мнение, даже прищемив кое-кому хвост.

— Лиам Финакан, — сразу же ответила Ханна.

Старый Том кивнул:

— Да, Чарли, он тот, кто тебе нужен. Мне уже девяносто шесть, и я давно не вхожу в попечительский совет, но могу поклясться: из всех врачей только он сможет помочь тебе. Он опытный патолог, не имеющий частной практики. К тому же протестант из Ольстера, получивший диплом в Лондоне — Корунда заполучила его только потому, что он женился на местной девчонке. Она оказалась потаскушкой, и он с ней развелся. Вообще-то по натуре он убежденный холостяк. Завтра я могу вас познакомить. Тебе нужна машина?

— Мой «паккард» утром прибывает из Сиднея.

— Ты предпочитаешь американские машины? А чем плохи английские?

— Насколько я успел заметить, сэр, вы сами ездите на немецкой. — Лицо Чарлза, столь причудливо сочетавшее привлекательность с уродством, ехидно скривилось. — Я купил ее из-за цвета — она красновато-коричневая, а не черная, как у всех.

— А я думала, что машина может быть только черной! — удивленно заметила Ханна.

— Скажите спасибо Генри Форду.

Чарлз допил свое красное вино и деликатно подавил зевок. Пора спать.

Когда на следующий день Чарлз встретился с Лиамом Финаканом, Китти вряд ли узнала бы его. На нем были молескиновые брюки из тех, что вполне бы сошли для верховой езды, белая рубашка с мягким воротничком, галстук с эмблемой Бейллиола, твидовый пиджак, ботинки с резинками по бокам (но на высоких каблуках!) и широкополая фетровая шляпа. Вот только вальяжная походка никуда не делась, хотя он постарался убавить гонор. Эти неотесанные провинциалы не скрывали насмешек при любом проявлении манерности, особенно у мужчин. У них было свое представление о мужественности, твердое и непреклонное, как закаленная сталь.

Доктору Финакану, прожившему в Корунде восемнадцать лет, понравилось, что Чарлз Бердам выглядит как местный, но без свойственной здешним мужчинам брутальности. Вежливый джентльмен, как любой англичанин из привилегированных слоев. Но вот рубиновое кольцо на левом мизинце показалось ему неуместным. В этой части света подобные украшения считаются признаком женоподобности. Глаза у доктора Бердама были цвета английской военной формы — желтовато-зеленые с медным оттенком, а в его мужской красоте сквозило что-то отталкивающее. Однако Лиам нашел его необычайно приятным: патолог не претендовал на место главного врача и был свободен от предвзятых суждений.

— Прежде чем соглашаться на предложенную мне должность, я бы хотел получить объективную оценку здешних реалий, причем от человека, хорошо знающего все входы и выходы, — заявил Чарлз, когда они встретились с Лиамом в баре «Гранд-отеля». — Мой дед сказал, что вы как раз такой человек, и поэтому я здесь. Что, по вашему мнению, ждет меня на этом посту?

— Полный развал, — без колебаний ответил Лиам. — Фрэнк Кэмпбелл был редким скупердяем, который экономил практически на всем. Единственное, что спасало больницу все эти двадцать пять лет, так это качество медицинских услуг и самоотверженность сестер и сиделок. Но больничному совету нравилась скаредность главного врача — и это просто позор! Его члены гордились тем, что Фрэнк кормит пациентов и персонал на шесть пенсов в день и заставляет сиделок штопать постельное белье. Я как патолог испытывал постоянный дефицит реагентов, химикатов, лабораторной посуды, красителей, оборудования — всего на свете! Приборы было доставать гораздо легче, потому что любой предприимчивый доктор мог расколоть какого-нибудь доброхота, чтобы тот оплатил автоматический микротом или хороший микроскоп. Нет, главной проблемой были бытовые мелочи — от туалетной бумаги до швабр и электрических лампочек. Младенцев здесь пеленали в газеты! А ведь типографская краска ядовита. А все для того, чтобы сэкономить на пеленках и белье, не говоря уж о стирке. А попечительский совет всячески превозносил Фрэнка с его тараканьей суетливостью!

— Им были известны эти детали? Или им давали только цифры?

— Естественно, только цифры. Преподобный Латимер пришел бы в ужас, знай он все детали. Но, с другой стороны, что мешало ему поинтересоваться?

— Люди не любят делать лишних усилий, Лиам.

— Питание здесь ужасное, хотя в Бардо имеется санаторий для выздоравливающих и ферма, которая должна поставлять в больницу молоко, сливки, яйца, ветчину и овощи. Санаторий Фрэнк превратил в платный пансион, а продукты, предназначенные для питания больных, он продавал в местные магазины или перекупщикам. Просто срам! — В голосе Лиама зазвенел металл. — Вот что я вам скажу, Чарли: этот человек заслужил ада, который и не снился Люциферу. Он наживался на болезнях и смерти.

— Боже милостивый! — воскликнул Чарлз, не совсем уверенный, что в этих случаях говорят австралийцы. — А разве больница не субсидируется государством?

— Естественно, но бьюсь об заклад, что эти деньги тоже экономились. Фрэнк виртуозно составлял бухгалтерские отчеты, хотя себе при этом не брал ни фартинга. Больница получала массу пожертвований — здесь это любимый вид благотворительности. Но ничего из этого не тратилось, кроме тех денег, которые давались на целевые расходы.

— Потрясающе! — воскликнул Чарлз. — Я был готов потратить годы на борьбу с чиновниками, чтобы выбить из них деньги на современное оснащение больницы, а теперь узнаю, что у нее крупный счет в банке. Сколько там? Шестизначная цифра?

— Семизначная, — сердито бросил Лиам. — Четыре миллиона фунтов в нескольких крупных австралийских банках. Именно поэтому Фрэнка Кэмпбелла так люто ненавидели — он сидел на мешках денег и не желал их тратить.

Чарлз чуть не подавился.

— Четыре миллиона? Этого не может быть.

— Очень даже может. Возьмем, к примеру, наследство Тридби. Их рудники были выработаны в 1923 году, но деньги на счет больницы стали поступать еще в 1898-м. По 100 000 фунтов ежегодно, причем ни одного пенни из них не было потрачено, включая мизерные проценты. И все из-за того, что Уолтер Тридби вконец рассорился с сыновьями. Он изменил завещание за два дня до смерти — его хватил апоплексический удар. В результате рубины Тридби двадцать пять лет попадали в загребущие руки Фрэнка Кэмпбелла. Проживи Уолтер еще пару дней, он наверняка убрал бы этот пункт из завещания.

Чарлз громко расхохотался:

— Да, апоплексический удар может расстроить любые планы! А теперь расскажите мне о попечительском совете.

— Он ничем не лучше Фрэнка. Все его члены — креатуры Кэмпбелла, он тщательно подбирал тех, кто будет беспрекословно подчиняться его диктату. Так они и делали. К примеру, все сиделки у нас из бедных семей — женщины без образования, не имеющие возможности получить регистрацию. И даже самым лучшим из них он платил какую-то мелочь. А ведь земля под больницей не облагается налогом, за электричество мы платим всего ничего, газ тоже очень дешевый.

— Ничего удивительного, что совет помалкивал. Да ваш Фрэнк просто гений, — восхитился Чарлз. — Насколько я понял, вы не претендуете на должность заместителя главврача? — хитро прищурившись, спросил он.

— Нет уж, спасибо! Я с удовольствием помогу вам, Чарлз, но мои амбиции не простираются дальше лучшего патологического отделения в штате — с самым современным оборудованием и широким спектром функций. И еще мне хотелось бы иметь рентгеновское отделение с хорошим рентгенологом, причем желательно, чтобы он входил в штат больницы, а не был частным практикующим врачом. Сейчас в этом качестве используют меня, но у меня нет ни времени, ни способностей — перелом я еще разгляжу, но вот трещины толщиной в волос? Тут я пасую. Эрик Герцен чуть получше меня, но и у него нет достаточного опыта. Нам позарез нужен настоящий рентгенолог, владеющий современными методиками, и к нему еще лаборант.

— Я вас понял, Лиам. Даю вам слово, когда пыль уляжется, вы получите самостоятельное рентгеновское отделение, никак не посягающее на патологию, — с улыбкой пообещал Чарлз. — От меня не укрылось, что в больнице имеется прекрасный патолог. А теперь расскажите мне о ваших дешевых сиделках.

Эта и еще несколько таких же бесед вооружили Чарлза Бердама всей необходимой информацией о городской больнице Корунды, абсолютно неизвестной тем, кто назначал нового главного врача. Чарлз приобрел репутацию человека, обладающего поразительной проницательностью, а вместе с этим получил и должность. На следующий же день после утверждения его кандидатуры он приступил к работе. И сразу взял быка за рога!

С момента его приезда на мельбурнском экспрессе прошло ровно три недели. За это время старый Том Бердам успел подарить своему внуку Бердам-хаус, особняк, который родоначальник семьи Генри Бердам выстроил на Католическом холме, считающемся лучшим жилым районом Корунды. Чарлз немедленно укомплектовал его прислугой, снял с мебели чехлы и составил план разбивки сада в стиле Иниго Джонса. Его красновато-коричневый «паккард» прибыл из Сиднея вместе с двумя малолитражками, на которых Чарлз собирался ездить, когда надо будет выглядеть попроще. Сиднейский курьер доставил в Корунду десять огромных кофров, где находились вещи, без которых Чарлз решительно не мог обходиться. Его десять тысяч книг были упакованы и оставлены на хранение в Лондоне до тех времен, пока в его особняке не будет оборудована приличная библиотека.

— Надо признаться, что мой внучек Чарли оказался мне не по зубам, — заявил старый Том преподобному Латимеру. — Я всю жизнь ждал, когда наконец увижу английского внука, который не спешил показываться мне на глаза. Хотелось, конечно, чтобы он был покруче Джека Терлоу, и так оно и оказалось. Жаль только, что он такой типичный помми.

— Том, но он ведь и в самом деле помми, — возразил пастор. — Хотя сам он наверняка не знает, что это такое. Приезжать сюда надо в ранней молодости, пока не наберешься всех этих английских штучек. Но, мне кажется, он не безнадежен. Чарли не такой толстокожий, как все эти помми. Если ему объяснить, что не стоит задирать нос перед провинциалами, он быстро сбавит тон.

— Вы правы, пастор.

Старый Том откинулся на спинку кресла. Перед ним стояла чашка горяченного чая и тарелка с пирожными, которые весьма искусно выпекала Мод.

— Поначалу он мне не понравился, но потом я в нем разобрался. Толковый парень! Джек выглядит и ведет себя, как принято в Корунде, но мне почему-то кажется, что в перспективе и Чарли отлично впихнется сюда.

Старое морщинистое лицо Тома расплылось в улыбке.

— У него полно чисто английских закидонов, которые надо из него вытрясать, но он не считает себя лучше нас только потому, что он помми. Надеюсь, он не будет здесь пыжиться, несмотря на все свои успехи.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, Том, но в голове у вас изрядная путаница. Итон, Бейллиол и Гайс вознесли его в высшие слои общества даже по меркам помми. У него достаточно денег, чтобы жить, как принц Уэльский, — вечеринки в Мейфэре, скачки в Аскоте, пляжи Лазурного берега, горнолыжные курорты и так далее. Несмотря на это, он получил степень доктора медицины и после Оксфорда работал не жалея сил. Мне кажется, у вашего внука Чарли есть альтруистическая жилка. И у Джека тоже, но только проявляются они по-разному. — Пастор нахмурился. — Одно их объединяет: оба не желают ходить в церковь.

Старый Том залился смехом:

— Джек — безнадежный случай, пастор, и вы это прекрасно знаете. А вот Чарлз, немного оглядевшись, наверняка станет захаживать в церковь Святого Марка. Если же он явится сейчас, прихожанам будет не до проповеди. Вся Корунда умирает от любопытства: а где еще можно поглазеть на парня, как не на семейной скамье Бердамов в храме Божием? Спросите у своих дочек.

Здесь пастор не нашелся с ответом.

Весь персонал городской больницы Корунды сгорал от нетерпения увидеть нового главврача, который, не успев надеть белый халат и посидеть в своем кожаном кресле, уже развил бурную деятельность: он носился по дорожкам, заглядывал в палаты, сигналя рукой, чтобы на него не обращали внимания, вторгался в святая святых старшей медсестры, требовал бухгалтерские книги, банковские книжки и реестры собственности и даже отважился попробовать бурду, которой кормили больных.

— Деловой парень, — заметила Тафтс, когда сестры заправлялись сандвичами в своем жилище.

— Так он же успел поговорить по душам с твоим любимчиком Лиамом Финаканом, — отозвалась Эдда, блаженно наслаждаясь сандвичем. — Что может быть лучше ломтика бекона на свежем белом хлебе!

— Я не скрываю, что Лиам мне симпатичен, — ничуть не обидевшись, ответила Тафтс. — Но с тех пор, как в наш курятник пожаловал бентамский петух, я практически его не вижу. Зато он постоянно общается с нашим новым начальством.

— Интересно, когда эта новая метла вспомнит о свежеиспеченных дипломированных сестрах? — спросила Китти, очень довольная, что послала великого человека куда подальше и к тому же обозвала хамом. Она уже успела поделиться со своими сестрами и кое с кем из сиделок, так что этот инцидент стал достоянием всей больницы. Однако в ее стенах они с главврачом пока не встречались. То, что он приступил к своим обязанностям, так и не представившись персоналу, вызвало всеобщее осуждение, но он же был помми, а они всего лишь туземцами из колонии!

Китти вышла из задумчивости и стала слушать, что говорит Тафтс.

— Мне кажется, на его тотемном столбе мы занимаем довольно невысокое положение, — заявила та, облизывая пальцы. — Лиам говорит, что он строит множество планов и собирается здесь все изменить. Поэтому и рыщет по всем углам. Лиам называет его динамо-машиной, способной мыслить и логически рассуждать.

— Я знала, что сандвич с беконом разговорит тебя лучше, чем целый шприц какого-нибудь психотропного средства, — усмехнулась Китти. — Значит, бентамский петух считает каждое перышко в курятнике?

— Старшая сестра, должно быть, рвет и мечет.

— Да нет, он сумел покорить ее в первые же пять минут разговора, — сообщила Тафтс с видом оракула. — Похоже, они сошлись во взглядах, во всяком случае, во всем, что касается сиделок, питания и бытовых проблем.

— Я слышала, что в санатории полетели пух и перья, — сказала Китти.

— Мои дорогие сестрички, пух и перья летят повсюду, причем в таком количестве, что скоро засыплют всю больницу, — уточнила Тафтс, приберегая главную новость напоследок. — Мы встречаемся с доктором Бердамом завтра в восемь утра. И Лина тоже.

— Ну, наконец-то нас выпустят из чистилища! — воскликнула Эдда.

— Только вот куда: на небо в рай или в преисподнюю? — сделав гримасу, поинтересовалась Китти. — У меня дурное предчувствие.

— Да, у тебя будут проблемы. Вряд ли он воспылает к тебе любовью после того, как ты послала его подальше.

В голубых глазах Китти сверкнули фиолетовые молнии.

— Ха! Он сам напросился, мерзкое насекомое! Если опять пристанет, я пошлю его еще не туда!

На следующее утро без одной минуты восемь все четыре новые медсестры в марлевых косынках и фартуках уже стояли у кабинета главного врача, поскрипывая накрахмаленной формой. Они волновались, но страха не испытывали. Меньше всех тревожилась Лина Корриган. То, что она, получив регистрацию, вызвалась работать в психиатрическом отделении, было столь смело и необычно, что любой просвещенный главврач счел бы за благо взять ее на работу. Время Фрэнка Кэмпбелла безвозвратно ушло, а доктор Чарлз Бердам уже сумел проявить себя как здравомыслящий и чуткий руководитель.

Синтия Норман, помощница больничного секретаря (что по статусу было чуть выше обычной машинистки), а ныне личная секретарша доктора Бердама, пригласила в кабинет всех четырех сразу. Когда они вошли, новый главврач не встал из-за стола и не предложил им сесть — три сестры встали у его стола, у которого, как заметила Эдда, были подпилены ножки, а четвертая, повернувшись к доктору спиной, стала рассматривать медицинские книги на полках. Присутствие в комнате сразу нескольких человек сгладило эту бестактность.

Сидя доктор выглядел достаточно высоким, как это обычно бывает с маленькими мужчинами, которые теряют в росте за счет коротких ног. «Да он еще и сложен непропорционально, — подумала Эдда, самая высокая из присутствующих. — Как здорово, что я на каблуках! Пусть не очень высоких, но они все равно добавляют роста, ха-ха. И почему мне так хочется его унизить? То, что он помми, здесь ни при чем. Просто у него слишком много гонора».

— Благодарю вас за пунктуальность, сестры, и простите, что не предложил вам сесть. Я вас не задержу.

Главврач чарующе улыбнулся и из горгульи превратился в кинозвезду.

— Итак, три практикантки и одна заслуженная сиделка получили регистрацию и стали дипломированными сестрами.

Снова сверкнула ослепительная улыбка.

— Можете не представляться. У меня имеется список. Сестра Лина Корриган?

— Это я. Заслуженная сиделка, — отозвалась она.

— Но на вид совсем молодая. Здесь указано, что вы хотите работать в психиатрическом отделении — это так?

— Да, сэр.

— Отлично, отлично! — с энтузиазмом воскликнул главврач. — Вы двадцать лет проработали сиделкой, и этот багаж дает вам неоценимое преимущество для такой работы, тем более что я намерен назначить нового психиатра. К сожалению, мы пока не можем помочь хроническим эпилептикам, слабоумным и прочим безнадежным пациентам, но я уверен, что в ближайшие годы медицина научится справляться с маниями и депрессиями. Вы будете заместительницей старшей медсестры больницы и старшей медсестрой психиатрического отделения. Оно будет расширено и переоборудовано, и с начала следующего года там будет работать психиатр. Вас это устроит, сестра Корриган?

— Да я просто ног под собой не чую! Спасибо, спасибо вам!

— Тогда я жду вас в два часа дня для последующей беседы.

С изменившимся лицом Лина выскочила из кабинета.

— Сестра Эдда Латимер?

— Да, сэр.

— Я здесь достаточно недавно и еще не разобрался во всем, поэтому на данный момент не могу с уверенностью сказать, потребуется ли нам вторая операционная. Сейчас дела обстоят так, что и одной более чем достаточно. Корунда всего в трех часах езды от Сиднея, и все сложные операции предпочтительно делать там, за исключением случаев, требующих немедленного вмешательства.

Глаза главврача сменили цвет с ярко-золотого на тусклое хаки; горгулья втянула язык и насупилась. Он продолжил:

— Я могу предложить вам место, сестра Латимер, но только не в операционной. В мужское отделение требуется вторая медсестра для работы с шести до двух. И в родильное отделение тоже. Что вы предпочтете?

— Благодарю вас, сэр. Я выбираю мужское отделение, — ответила Эдда и, резко повернувшись, вышла из кабинета.

— Сестра Хизер Скоуби?

— Это я, сэр.

— Вообще-то вас уже определили на должность сестры-инструктора плюс вы следите за содержанием и питанием больных. Я планирую отдать все хозяйственные вопросы заместительнице старшей медсестры, которая будет отвечать за уборщиц и санитаров. Теперь все они будут обязаны пройти учебный курс по санитарии и гигиене и посещать практические занятия. Вы, сестра Скоуби, разработаете для них все необходимые инструкции.

— Отличная идея! — просияла Тафтс.

— Питание — отдельная проблема, но там схожие требования. К примеру, все работники кухни должны иметь понятие о гигиене. Как все уже поняли, на питание каждого больного будет отпускаться гораздо больше, чем шесть пенсов в день, но главное — это качество пищи. Мы со старшей медсестрой решили, что кухня будет в ведении одной из ее заместительниц, специально назначенной для этой цели. Но вот только не знаю, с чего начать.

— С топора, сэр. Старшая сестра Ньюдигейт человек городской и не знает, что такое повар для стригалей, а ведь доктор Кэмпбелл нанимал именно их. Работа у стригалей очень тяжелая, и они не слишком разборчивы в еде. А у больных подчас вообще нет аппетита. Советую вам уволить всех поваров и набрать новых, поприличнее.

— Я так и сделаю. Сестра Скоуби, вы, разумеется, назначаетесь на должность сестры-инструктора и отвечаете за все учебные программы больницы.