Горькая радость Маккалоу Колин

Чарлз невесело рассмеялся:

— Возможно, я зря вас пугаю, Том. Пока рано говорить, насколько сильно разойдутся трещины. Но у меня предчувствие, что добром это не кончится, — вздохнул он.

— Я уважаю вашу интуицию, Чарли, но давайте вернемся к моей дочери. Вы хотите, чтобы я поговорил с ней?

— Нет, благодарю вас. Но мне бы хотелось, чтобы вы благословили наш брак.

— С радостью, мой дорогой!

— Теперь осталось уговорить Китти.

Мод, уставшая от ссылки, проскользнула обратно в столовую как раз вовремя, чтобы услышать последнюю фразу.

— Вы нравитесь Китти, Чарлз, — сказала она, первой назвав его как полагается. — Иначе она давно послала бы вас подальше, причем не стесняясь в выражениях. Вместо этого она приняла ваше приглашение на ужин. Ее оборона долго не продержится, уверяю вас. И тогда вы нанесете решающий удар!

Чарлз промолчал, но в душе его покоробило.

Когда у власти было правительство консерваторов Стэнли Брюса, вся его деятельность осуществлялась из Мельбурна. Через четверть века после появления Австралийского Союза столица страны Канберра все еще находилась не у дел. Но потом, за несколько дней до обвала Уолл-стрит, новое лейбористское правительство во главе с премьер-министром Джеймсом Скаллином на волне популярности решило обосноваться в Канберре. И на неопытных новичков свалились все последствия финансовой катастрофы.

После ужасов Первой мировой войны и двух последующих эпидемий инфлюэнцы, которые унесли больше человеческих жизней, чем военные действия, еще неоперившийся Австралийский Союз пустился в мотовство общественных работ. Большинство таких работ было организовано властями штатов по вполне понятным причинам: раньше каждый штат существовал как самостоятельная британская колония, и неискушенному центральному правительству было просто не по силам справиться с тремя миллионами квадратных миль пустыни. В конституции ничего не говорилось о людях, населяющих страну, и их правах. Это был документ о государственном устройстве, судебном праве, парламенте, штатах, Британском Содружестве, налогах, тарифах и торговле. Поэтому в те тридцать лет, что прошли с 1901 года, пока федеральное правительство копошилось в Мельбурне, каждый штат, образовав собственное правительство, делал то, в чем нуждались его жители, — открывал школы и больницы, строил автомобильные и железные дороги, мосты, дамбы и элеваторы. Был разработан грандиозный план адаптации военных, чтобы солдаты, вернувшиеся с войны, имели возможность заняться сельским хозяйством — главным источником национального благосостояния.

Все штаты брали кредиты, в основном на рынке капиталов в Лондоне, в колоссальных объемах и под высокие проценты. Падение мировых цен на зерно и шерсть привело к значительному спаду в австралийской промышленности и сельском хозяйстве. Занятость падала, а с ней и поступления в бюджет. И неожиданно для себя власти штатов поняли, что они больше не в состоянии платить проценты по своим лондонским кредитам. По времени это совпало с обвалом фондовой биржи на Уолл-стрит.

Экономисты, государственные чиновники и политики сошлись во мнении, что от катастрофы может спасти только жесткий контроль над денежными средствами путем сокращения расходов. Каждый сэкономленный пенс должен идти на выплату иностранных долгов. Премьер-министр Скаллин объявил, что федеральное правительство прекращает финансирование общественных работ и сокращает занятость. Против был только Джек Ланг, лидер лейбористской партии Нового Южного Уэльса, который считал, что тратить надо больше, а не меньше, а количество рабочих мест увеличивать, а не сокращать.

Поначалу обвал на Уолл-стрит прошел в Корунде незамеченным и никто, кроме Чарлза Бердама, не придал ему особого значения. Горожане читали в газетах, что происходит в больших городах, но Корунда долгое время оставалась своего рода башней из слоновой кости. Первые конвульсии Великой депрессии почти не повлияли на этот район. Работу теряли в Сиднее и Мельбурне, а здесь по-прежнему было безоблачно. Однако через несколько недель кто-то из местных выставил на шоссе Сидней — Мельбурн плакат, на котором крупным шрифтом было напечатано: «В Корунде работы нет».

Гораздо больший интерес вызывали отношения Чарлза Бердама и Китти Латимер. Если бы Китти знала, чего она хочет, все давно бы решилось так или иначе. Проблема была в том, что она все время колебалась и свое замешательство относила за счет нескольких факторов, включая и тот, что раньше ни один мужчина не домогался ее столь настойчиво. Чарлз привлекал ее, одновременно вызывая отвращение. И все же ее непонятным образом тянуло к нему. Подсознательно она чувствовала в нем нечто зловещее, но это никогда не выходило наружу. А чисто внешне это был превосходный, надежный и твердый, как скала, мужчина. И как ей было объяснить, что она пытается докопаться до его душевной боли? Найди она в нем нечто подобное, все стало бы на свои места, и она тотчас бы определилась. Ее собственное детство было омрачено нескончаемым страданием, которое причиняло ей то, чего она не в силах была изменить: ее внешность. Чутье подсказывало ей, что и он в детстве страдал — все его сверстники росли, а он оставался маленьким. И здесь причиной была внешность! Значит, он тоже испытывает душевную боль. Так почему он скрывает ее и не хочет поделиться с ней? Почему не пускает ее в свою душу? Она бы исцелила его, а он держит ее на расстоянии.

Поэтому, когда они встречались, что случалось довольно часто, Китти принимала оборонительную позицию, выпускала когти и была готова к бою. В ответ на любое не понравившееся ей замечание она шипела и огрызалась, словно кошка, к которой проявил интерес слишком общительный пес.

Эдда и Тафтс с бессильной тревогой наблюдали за их схватками.

— Они загрызут друг друга до смерти, — заметила Тафтс.

— Но почему они так ведут себя? Ведь они просто созданы друг для друга.

— Это все Китти. Сначала я думала, что ее злит слишком деятельное участие Мод, но папочка уверил меня, что та ведет себя вполне пристойно. У Чарли есть черты, которых Китти не понимает, и это ее бесит.

— Похоже на то, — пожала плечами Эдда. — Я лично вмешиваться не собираюсь. Но Чарли мне жаль.

Тем временем Великая депрессия развивалась быстрее, чем роман Чарлза и Китти. Он еще не отважился поцеловать ее в губы, когда в Корунде закрылось несколько магазинов, оставив без работы и выходного пособия еще нескольких ее жителей. Найти новую работу было невозможно, даже в больнице не требовались люди. Федеральное правительство объявило, что выделяет штатам миллион фунтов для оказания помощи безработным, предоставив местным властям самим определять размер пособий. Это привело к массовым злоупотреблениям на муниципальном уровне, а возмущенные вопли пострадавших так и не были услышаны. Южная Австралия, находившаяся в отчаянном положении, получила больше других, что не вызвало особого гнева. Не меньший куш достался и Западной Австралии, но по причинам иного порядка: этот штат горел желанием выйти из Британского Содружества, поэтому Канберра решила умаслить его власти непомерно большими ассигнованиями. Она была полна решимости удержать в Содружестве весь континент.

— Двести семьдесят шесть тысяч фунтов — это огромные деньги, — сказала Китти, когда они с Чарлзом пили чай в коттедже. — И вероятно, большую часть получит Сидней. А Корунде что-нибудь перепадет?

— Скорее всего нет. Уровень безработицы здесь ниже, чем в других районах, даже с учетом недавних закрытий. Остаться без работы — хорошенький подарок к Рождеству!

— Отец сейчас все внимание уделяет сиротским приютам. Этот ужасный кризис в первую очередь ударит по детям. Но, надеюсь, у матерей детей не станут отбирать?

— Сейчас много самоубийств, Китти. И не только мужчины лишают себя жизни. Кроме того, некоторые женщины считают, что если они бросят своих детей, то в приюте их по крайней мере накормят, оденут и дадут крышу над головой.

Китти содрогнулась:

— Как жесток этот мир! Страшно подумать, как матери решаются оставлять своих детей. А ты, Чарли, когда-нибудь испытывал душевные страдания?

Он изумленно посмотрел на нее.

— Страдания? С чего бы это?

— Ну, может быть, в детстве? Ты ведь жил без родителей. — Ее голос упал до шепота: — И был не такой, как все.

Чарлз от души рассмеялся:

— Ох, Китти, а ты, оказывается, романтичная особа! Как я мог страдать из-за двух людей, которых никогда не видел? У меня было замечательное детство, ей-богу! У моей тетки — сестры моей матери — я жил, как в раю. Лучшего и пожелать нельзя! Они с мужем меня по-настоящему любили и относились ко мне, как к родному сыну.

— А то, что ты отличался от других? — продолжала настаивать Китти.

— Ты имеешь в виду мой рост?

— Да, и все остальное, что причиняло тебе страдания.

Подвинув стул, Чарлз взял руки Китти в свои — теплые, сильные и сухие.

— Мой дядя был еще ниже, чем я, и он воспитал меня в уверенности, что низкий рост — это не пожизненный крест, а вызов судьбы. И чтобы оправдать его доверие, я принял этот вызов. Что касается душевных терзаний, все это романтическая чушь. В основе греческих трагедий свойства человеческой натуры, а не физические особенности людей. Я Чарлз Генри Бердам, который в один прекрасный день станет сэром Чарлзом. Женщины обожают все драматизировать, для них это вполне естественно. А для мужчин нет. Я вовсе не страдал, а просто вырабатывал твердость духа и учился противостоять судьбе.

— Не понимаю, как это возможно. Человек не может не страдать.

— Вздор! — бросил Чарлз, постепенно раздражаясь от этого разговора. — Не испытывать горя, жалости и страха — вот это действительно не по-человечески. Я залил свою подушку слезами, когда умерла моя собака, до сих пор горюю по умершим дяде и тете, а когда какой-то головорез приставил к моей груди пистолет, я испытал неподдельный страх.

Его глаза потемнели и стали непроницаемыми.

— Ты, моя дорогая, уже три с половиной года работаешь сиделкой, и у меня есть все основания считать, что очень неплохой. Ты обожаешь детей — так почему бы тебе не завести своих собственных вместо того, чтобы наблюдать за ними сквозь мутное стекло?

У Китти перехватило дыхание, она в растерянности застыла. Здорово у него получается — ловко лишить ее преимущества и обратить все себе на пользу! В результате ее изыскания в области его психологии так ни к чему и не привели.

— Да, ты прав, — неохотно согласилась она. — Все это вздор.

Его лицо вновь стало неотразимым, на нем заиграла обольстительная улыбка.

— Прошу прощения, — мягко произнес он. — Я не хотел быть таким резким. Но ты сама напросилась! Я лично предпочел бы деликатное ухаживание, полное нежности и доброты, но у тебя безошибочный инстинкт убийцы, который мгновенно превращает тебя из очаровательной женщины в разъяренную дикую кошку. Каждый раз, когда это происходит, мне приходится эту кошку укрощать, а я по натуре не охотник.

Его лицо снова стало отталкивающим.

— Иногда я задумываюсь, так ли сильно я тебя люблю, чтобы и дальше терпеть все это. Честно говоря, не знаю.

— Возможно, дело тут в том, что Корунда слишком мала для тебя, и ты бы предпочел более значительное место. А я хочу жить только здесь и нигде больше.

— Да, у меня большие планы, но для их достижения вовсе не обязательно уезжать из Корунды. Я хочу выйти на политическую арену, лучше всего на федеральном уровне, а Корунда — прекрасная стартовая площадка. Отсюда всего два часа езды до Канберры.

Лицо Китти просветлело.

— Звучит вполне разумно.

— Так что, если ты выйдешь за меня, дорогая моя Китти, тебе не придется покидать насиженное место.

Взглянув на часы, Китти испуганно подскочила:

— Я уже опаздываю!

— Я провожу тебя до детского отделения, и тогда никто не осмелится возникать.

В самый последний момент Чарлз пригласил ее на очередной совместный ужин. И Китти, как всегда, согласилась.

Китти решила не спрашивать о судьбе личного повара Чарлза, поскольку на этот раз ее угощали мясной запеканкой с подливкой и картофельным пюре, но подозревала, что он по-прежнему обитает в Бердам-хаусе, поскольку запеканка была приготовлена из тщательно провернутой баранины с тмином, подливка напоминала соус, а пюре было нежным и легким. Она отослала его на кухню, заявив, что оно слишком водянистое, в нем нет перца и недостаточно масла. Чарлз был рад своей предусмотрительности — перед ужином он велел повару подготовить запасной вариант в виде жареной картошки. Поскольку повар, несмотря на свои французские замашки, был все же австралийцем, он всерьез рассматривал возможность пройти обучение в «Парфеноне», чтобы овладеть тонкостями местной кухни.

— Мне понравилась запеканка, — снизошла Китти, когда они пили кофе в гостиной. — Правда, она немного резиновая и не крошится. Но на вкус совсем неплохая. Непонятно только, зачем превращать старую добрую картошку в какое-то молочное месиво?

— Если мы поженимся, мне, вероятно, придется расстаться с поваром.

— Вне всякого сомнения! В этом городе полно женщин, которые умеют вкусно готовить, причем так, как это принято здесь. Если мы поженимся, то будем есть местную еду, а не кровавое мясо и жиденькое пюре. И это даже не обсуждается.

— Ты сказала «если»?

— Сказала. Но «если» это еще не «да».

— И все же огромный шаг вперед. Значит, ты меня все-таки чуточку любишь.

— О любви пока рано говорить. Сначала надо понравиться.

— Я хочу тебя поцеловать, — заявил Чарлз, подходя к ее креслу и становясь на колени. — Люди начинают нравиться друг другу после какого-то общения, а я совершил ошибку, заявив, что люблю тебя, даже не узнав твоего имени. Я не уверен, что ты мне нравишься. Но одно я знаю наверняка: нам предназначено судьбой вступить в брак и прожить всю жизнь вместе. Здесь, в Корунде, питаясь местной едой. Сложи оружие, прошу тебя! Не превращайся в дикую кошку у дверей будуара. Если ты и дальше будешь держать оборону, мы так и останемся на разных орбитах.

Китти улыбнулась:

— Это напоминает мне споры о существовании девятой планеты.

— Я верю в законы природы и в то, что люди являются ее частью, — серьезно сказал Чарлз.

Китти наклонилась к нему:

— Так поцелуй же меня, Чарли.

Прежде всего она ощутила его запах, неожиданно волнующий и даже пьянящий: аромат дорогого мыла и свежей мужской кожи без всякого намека на пот. Чуть сдвинув ее сжатые ноги в сторону, Чарлз осторожно обнял Китти и, поднимаясь с колен, повлек ее за собой. Стоять рядом с ним было очень комфортно — они были одного роста, и ей не пришлось тянуться вверх. Он был достаточно деликатен и не опускал рук ниже ее талии. «О, Чарли, почему у тебя всегда два лица? Порой Люцифер, порой Сатана, но оба — исчадия ада».

Он не стал подбираться к ее губам, бестолково тычась в щеку, а сразу поцеловал, легко и нежно, словно прикоснулся шелковистым перышком. И это было восхитительно! Она расслабилась, желание сопротивляться его напору исчезло, сменившись раскрепощенностью. Чарлз коварно вводил ее в соблазн, предоставляя возможность действовать самой. Когда она разомкнула губы, он сделал то же самое, и Китти обвила руками его шею.

Ей казалось, она парит в пространстве, полном воздуха и света, и когда рука Чарлза, соскользнув со спины, прикоснулась к ее груди, она, чуть застонав, прижалась к нему всем телом. Их поцелуй стал глубоким и страстным, чувства пришли в сладостное смятение, и Китти сдалась на милость победителя, который был и сам готов раствориться в ней без остатка.

А потом она вдруг оказалась на свободе. Чарлз стоял в противоположном конце комнаты и смотрел в окно.

— Тебе пора домой, — после долгого молчания сказал он.

Китти нашла перчатки и сумочку и пошла к выходу. Чарлз последовал за ней.

Когда на следующее утро Китти рассказала обо всем Грейс, та ничуть не удивилась.

— Ясно, что ты любишь его. Тогда чего же ты ждешь? — спросила она, поставив перед Брайаном тарелку с зеленым желе и сунув Джону в рот соску от бутылочки.

— Интересно, почему дети так любят желе? — удивилась Китти. — Стоит оно в десять раз дешевле сливочного крема, и там нет ничего, кроме сахара, который портит зубы. Но детишки его обожают, а от сливочного крема на яйцах воротят нос. Это просто абсурд!

Мать семейства взглянула на детскую медсестру с явным сожалением.

— Ей-богу, Китти, я иногда поражаюсь твоей глупости. Желе гораздо вкуснее, оно прохладное и не слишком сытное, а дети больше любят легкую еду. Им нравится, что оно тает у них на языке. И потом оно прозрачное и на солнце светится и блестит. И пожалуйста, не переводи разговор на другую тему. Говори прямо — ты выйдешь за Чарли или нет? Сколько можно тянуть?

Китти ушла от сестры с ощущением, что о желе она узнала гораздо больше, чем о замужестве, что было довольно забавно, но никак не помогало делу. Она не сомневалась, что Чарли любит ее, но вот любит ли его она? У нее не было ощущения, что без него она не сможет жить. Вот Грейс действительно не представляла своей жизни без Бера, что и поддерживало эту глупую женщину на плаву.

Поцелуй открыл для Китти неведомые ранее удовольствия и сулил обрести возлюбленного, о котором мечтает каждая женщина.

Но брак — это не только плотские радости, и пример отца давал тому удручающее подтверждение. Отец никогда не говорил об этом, но дочери все видели и не переставали скорбеть. Это был поистине несчастный союз: четверть века пастор бы прикован к женщине, которую он не мог уважать, к жене, позорившей его своим поведением. Но для пастора брачные узы святы, и его дочь обязана столь же высоко держать планку. И дело здесь не только в слабости, просто Китти страшилась, что, дав обет верности, в один прекрасный день обнаружит, что связала свою жизнь с человеком, чье обаяние и внешние качества ввели ее в пагубное заблуждение.

Если бы он не был столь богат, если бы на нем не стояла печать успеха, самоуверенности и непогрешимости… Что же в нем было такого, что побуждало ее давать задний ход?

Она уже устала бороться. Но откуда в ней такая уверенность, что ей грозит опасность? Просто миллионер Чарли хочет подчинить ее себе, поймать и запереть в клетку дикую кошку — ее, в которой не было ничего кошачьего.

А потом Грейс пригласила Китти на утреннее чаепитие на новой веранде в компании Эдды и Тафтс.

— Ну, разве это не чудесно? — вопрошала она, с гордостью показывая сестрам веранду. — Бер с Джеком сделали мне подарок ко дню рождения.

Пустая прежде веранда приобрела застекленную крышу и была заставлена плетеными креслами и бесчисленными горшками с растениями — пышными папоротниками, цветущими бегониями и пальмами.

— Она выходит на юг, так что здесь никогда не бывает прямого солнца, — продолжала Грейс под одобрительные возгласы сестер. — Бер нашел в депо кусок стекла, и Джек помог ему вставить его в крышу, чтобы растениям хватало света и они могли цвести. Мне так нравится!

И она с видом королевы опустилась в большое плетеное кресло.

— У тебя действительно хороший вкус, Грейс, — доброжелательно заметила Эдда. — Твой дом — это что-то особенное.

— Рассаживайтесь скорее, — скомандовала Грейс. — Мы должны обсудить, что делать с Китти.

— Что тебя удерживает, Китс? — спросила Тафтс, устраиваясь в кресле.

— Боязнь потерять себя. У меня какое-то предчувствие, но я не могу его объяснить.

— Ты сомневаешься, что Чарли любит тебя? — спросила Грейс.

— Ни секунды.

Китти наклонилась вперед, как бы прося сестер проявить терпение и снисходительность.

— Мне кажется, все мои страхи основаны на том, что я просто не знаю, чего от него ждать… нет, дело не в этом. Просто я боюсь, что мы по-разному понимаем любовь. Я человек или собственность?

— Человек, — немедленно отозвалась Тафтс.

Остальные энергично закивали.

— Ты пойми, Китти, что Чарли никогда не выбрал бы себе невесту, как коллекционер выбирает русскую икону, — начала Эдда. — Он влюбился в тебя с первого взгляда, еще ничего о тебе не зная. Я бы назвала это зовом сердца. Если мне посчастливится встретить человека, который почувствует нечто подобное ко мне, я, вероятно, изменю своим принципам и выйду за него замуж. Химия вместо биологии, — усмехнулась она.

— От тебя никакой помощи, — протянула Китти.

— Как единственный здесь специалист по этому вопросу, могу предложить тебе мудрый совет, — с чувством превосходства сказала Грейс. — Брак — это совсем не то, что ты себе представляешь, Китти. Это полное единение и не только в физическом смысле. Поначалу муж и жена чужие друг другу — как же может быть иначе? А потом они объединяют свои идеи, мечты, деньги, разум и сердца. Я поначалу совершала ужасные ошибки, потому что была неопытна и слушала чужие советы. Брак — это нечто большее, чем совместное проживание двух людей. Ты должна поставить Чарли на первое место, а если не можешь, то лучше за него не выходи.

Эдда с изумлением посмотрела на сестру.

— Грейс, ты все-таки чему-то научилась!

Она повернулась к Китти:

— Дорогая сестренка, никто из нас не может решить за тебя. Ты должна сделать это сама. Но что бы ты ни решила и как бы ни обернулись дела, ты всегда можешь рассчитывать на нашу поддержку.

По щекам Китти покатились слезы.

— Спасибо, это как раз то, что мне нужно, — прошептала она.

Грейс дала ей кружевной платок.

— Какого цвета будут платья у подружек невесты? — с живым интересом спросила она.

Брайан решил воспользоваться моментом и вторгся к гостям с братишкой на руках, который стал уже тяжеловат для переноски, хотя его старший брат не хотел этого признавать.

«Какие милые ребятишки, — подумала Эдда. — И у каждого уже свой характер. Такие же белобрысые, как их отец, те же светло-голубые широко поставленные глазки. А от Грейс совсем ничего нет».

Продолжая на них смотреть, Эдда заговорила:

— Китти, почему ты решила, что твое предназначение — быть детской медсестрой? Ты должна иметь своих детей! Целый выводок, дорогая моя! Ты же идеальная мать: разумная, в меру строгая и мягкая, олицетворение любви, теплоты и надежности. Подумай об этом.

— Согласна, — поддержала ее Тафтс, забирая у Брайана малыша Джона и усаживая его к себе на колени. — И за меня тебе тоже придется постараться.

— Итак, мы возвращаемся к вопросу о цвете платьев, — подытожила Грейс, вставая, чтобы идти на кухню.

Несмотря на уговоры сестер, в первое Рождество Великой депрессии Китти по-прежнему была далека от того, чтобы принять предложение Чарлза. Они продолжали регулярно встречаться, но в их взаимоотношениях наступила перемена: Китти остыла, перестала царапаться и замкнулась в себе. Чарлз, остро чувствовавший любые нюансы ее поведения, впал в отчаяние, которое он тщательно скрывал. Он с железной решимостью стремился к успеху во всем, включая любовь, и не мог себе позволить проявить хоть малейшую слабость. Ввиду незначительного роста он ни при каких условиях не должен умалять себя в глазах Китти — пусть остается в уверенности, что он ничем не хуже любого долговязого претендента.

Его действия на фоне экономических трудностей, начавшихся в конце октября, вызвали всеобщее одобрение, и его репутация в Корунде неуклонно росла. Чарлз не делал секрета из своих намерений использовать «больничный сундучок» для борьбы с безработицей, ведь для постройки новой больницы понадобятся рабочие. В качестве главного врача он посещал все публичные сборища в Корунде и не боялся высказывать свое мнение с галерки, даже если оно производило сенсацию.

Всем этим Китти не могла не восхищаться. Чарли не совершал промахов и вскоре стал весьма заметным и влиятельным гражданином Корунды, причем в сферах, не обязательно связанных с больницей. Это определенно указывало на то, что под обаятельной оболочкой скрывается железный характер бесстрашного, добропорядочного, умного и сильного человека.

Пастор с женой устроили рождественский семейный ужин, благо что все три медсестры были свободны до второго дня Рождества. На него были приглашены Грейс с Бером, Эдда с Джеком Терлоу, Тафтс с Лиамом Финаканом и Китти с Чарлзом.

Зайдя в сестринский коттедж, чтобы забрать Китти, Чарлз застал ее в одиночестве — Тафтс и Эдда уже ушли.

Нежно поцеловав Китти, он вложил в ее правую руку небольшую кожаную коробочку.

— С Рождеством, дорогая, я надеюсь, ты будешь это носить. Война закончилась, я объявляю пожизненное перемирие. Здесь не может быть ни победы, ни поражения.

Китти догадалась, что там внутри, и, подобно Пандоре, сразу же открыла коробочку. В комнату словно заглянуло солнце — бриллиант сверкал всеми цветами радуги, преломляя свет своими многочисленными гранями.

— О! — потрясенно выдохнула Китти.

— В нем только два карата, но он абсолютно без дефектов и самой чистой воды. Я не нашел лучшего камня даже в Амстердаме.

Все сомнения исчезли. Китти протянула руку:

— Надень его, Чарли.

— Ты выйдешь за меня замуж?

— Да.

— Мне прощается, что я имел наглость сам выбрать тебе кольцо?

— Конечно. Это же твое кольцо, которое ты даришь мне.

Венчание проходило в церкви Святого Марка в конце января 1930 года. Чарлз принял решение, которое расположило к нему всех мужчин, наблюдавших церемонию. Мод настаивала на смокинге или фраке, которые следовало выписать из Сиднея, но Чарлз твердо возразил, что костюм-тройка гораздо практичнее. Какое облегчение!

На Китти было белое атласное платье с веерным шлейфом, так искусно скроенным, что его не надо было нести. Платье было расшито мелким жемчугом и выглядело гораздо скромнее, чем того хотела Мод. Но Китти предпочла отдаться в руки Эдды.

Три подружки невесты были в светло-лиловом и с розовыми орхидеями в руках. Мод, как и следовало ожидать, утопала в рюшечках и оборочках, но больше никто не последовал ее примеру, что несколько подпортило ей настроение.

В церковь набилось полно народу — те, что не уместились, столпились у входа, и на них просыпался дождь из разноцветного конфетти, позже разнесенного ветром по всей округе.

Поскольку пышная свадьба была пастору не по средствам, а от помощи Чарлза он категорически отказался, публике пришлось удовлетвориться одним венчанием. Еще одно огорчение для Мод, которой не удалось в должной мере блеснуть своей розовой кисеей.

Ввиду тяжелых времен новобрачные отказались от свадебного путешествия. После скромного приема у пастора они отправились в Бердам-хаус, чтобы начать там супружескую жизнь.

Поначалу простые люди, не имевшие дела с биржами и акциями, пребывали в уверенности, что экономические трудности носят временный характер и вряд ли их сильно затронут. В частности, такое мнение превалировало в Корунде, жители которой позже других почувствовали всю тяжесть произошедших перемен. Увольнения не сыпались, как листья, срываемые порывистым ветром, хотя газеты утверждали, что в Сиднее и Мельбурне дело обстоит именно так. Защищенные от ужасов Великой депрессии либеральным подходом Чарлза Бердама к своему и больничному капиталу, жители Корунды сохраняли свои рабочие места и даже находили новые.

Чарлз решил перестраивать больницу в полном объеме и как можно скорее. Ему и в голову не приходило, что есть какие-то другие подходы, кроме создания рабочих мест и возвращения людей к активной деятельности, хотя ему, взращенному в лоне лондонского Сити, следовало бы поостеречься. Только позже до него дошло, что классические экономические теории диктуют несколько иное.

В Корунде было полно плотников, водопроводчиков, столяров, каменщиков, электриков, штукатуров, квалифицированных рабочих и садовников. Когда Джек Терлоу сообщил Чарлзу, что в Корби можно добывать глину для кирпичей, тот воспринял это с большим энтузиазмом, ведь это означало, что главный строительный материал можно производить на месте, а не возить издалека. Сколько новых рабочих мест!

Многие, и прежде всего больничный персонал, были крайне недовольны, что за основу берется старая планировка с пресловутыми дорожками и переходами между зданиями. Чарлз не поскупился и заказал проект современной больницы в сиднейской фирме, которая занималась исключительно проектированием, так что у него имелась трехмерная модель, которую он мог продемонстрировать недовольным, чтобы они убедились, насколько удобными будут новые переходы. Но противники старого сарайного дизайна оставались непоколебимы. Они желали, чтобы для больницы выстроили современное многоэтажное здание. Но вскоре жители Корунды убедились, что Чарлз такой же упертый, как все Бердамы, и не привык церемониться со своими оппонентами.

— Можете скулить и хныкать хоть до второго пришествия, — заявил он в муниципалитете, где собрались две сотни протестующих. — Это ничего не изменит. Городская больница Корунды будет образцовым учреждением. Я не могу допустить, чтобы мои пациенты подвергались риску, поднимаясь на лифтах, — здесь вам не Сидней! А если вы будете и дальше мутить воду, я заставлю вас подчиниться! Строительство больницы в том виде, который предполагает проект, дает людям работу, потому что стройматериалы можно производить здесь, а не тащить бог весть откуда! От этого зависит благополучие Корунды! Нравится вам это или нет, леди и джентльмены, но я, Чарлз Бердам, являюсь главной движущей силой этого предприятия! У меня в голове масса идей, как сделать проект функциональным даже для тех, кто не желает совершить лишний шаг, но я не намерен посвящать вас в свои планы ни сегодня, ни в будущем. Вы этого не заслуживаете. Скажите спасибо, что я даю людям работу! А теперь вы свободны!

— Не слишком дипломатично, Чарли, — сказала Китти, беря мужа под руку и со смешком целуя его в щеку. — Но я получила такое удовольствие! На всех не угодишь, есть люди, которые вечно недовольны.

— Думаю, твой отец будет доволен, когда узнает, что я потрачу часть больничных денег, чтобы организовать медпункт в сиротском приюте.

— О, Чарли, как это здорово! И главное, своевременно.

Смиренный член бывшего попечительского совета, преподобный Томас Латимер превращался в грозного льва, когда дело касалось сиротского приюта. Его огромное здание в викторианском стиле, чем-то напоминавшее особняк Бердамов, было построено в Корунде в те времена, когда в моде было течение, согласно которому сироты должны воспитываться в сельской местности, где они будут дышать свежим воздухом, приобретать сельскохозяйственные навыки и выращивать кое-какие продукты для собственного потребления. Это поветрие захватило всю страну, и судьбу сирот стали решать сиднейские чиновники. Большинство подобных учреждений существовало на частные пожертвования и управлялось церковью, но приют в Корунде был государственным. Теперь, когда над страной навис топор повсеместной экономии, который обтесывал полена государственных субсидий до тонких лучинок, приют оказался в отчаянном положении. Почти ежедневно из Сиднея туда посылали новых сирот, и несчастный приют уже трещал по всем швам.

Томас Латимер вплотную занялся этой проблемой, проявив редкий талант в деле объединения конфессий. В марте 1930 года пастор сумел встретиться с высшим командованием Армии спасения и собрал отряд из священнослужителей разных религий для благородного дела помощи сиротскому приюту, одиноким матерям, нищим старикам и другим нуждающимся. У монсеньора О’Флаерти имелся викарий, отец Боган, обладавший гениальными организаторскими способностями, и с подачи пастора Латимера он стал координатором всей благотворительной деятельности, что позволяло избегать ненужного дублирования и соперничества конфессий.

Мод Латимер поставили в жесткие финансовые рамки, а все ее жалобы игнорировались.

— Перестань ворчать, Мод, — твердо заявил пастор. — Ты ни в чем не нуждаешься, а бедные сироты лишены всего. И Билли Марсик будет играть у нас на пианино, потому что у него большой талант.

— Большой талант, чтоб ему провалиться! — возмущалась Мод, когда на следующий день ее пришла навестить Тафтс. — Этот грязный свиненок написал в мою хрустальную вазу!

— Хорошо, что не на ковер, — скривив губы, парировала Тафтс. — Это говорит о том, что у него тяга к прекрасному.

— Ты ничуть не лучше своего отца!

— Перестань, мама! За все эти годы ты так и не сумела его понять. Папа наскребает деньги, чтобы купить сиротам зимние ботинки. Они же не могут зимой ходить босиком. Хватит ворчать, мама.

— Я никогда не ворчу, — поморщилась Мод.

И вдруг как-то странно захихикала.

— Вы видели мою малышку Китти? Какой изумительно красивый ребенок, правда?

Тафтс от неожиданности поперхнулась, но быстро взяла себя в руки, опасаясь, что мать заметит ее реакцию. К счастью, Мод ничего не заметила. Что она такое несет?

Уходя, Тафтс столкнулась с отцом, выходящим из гаража.

Когда взаимные приветствия закончились, она спросила:

— Папа, у мамы все в порядке с головой? Я и раньше кое-что замечала, но сегодня…

Длинное красивое лицо пастора, такое же, как у Эдды, вдруг застыло, в глазах мелькнуло беспокойство.

— Твоя мама в полном порядке, дорогая.

— Ты уверен?

— Абсолютно. Она говорила о Китти? Я так и думал. Замужество дочери выбило ее из колеи.

— Но она же всегда мечтала о богатом муже для Китти!

— Наши мечты эфемерны, Тафтс. Жизнь вносит в них свои поправки.

— Но, папа, при любом раскладе Китти не живет дома уже с апреля 1929 года. — Тафтс положила руку отцу на плечо. — Мама слегка повредилась в уме, и ты об этом прекрасно знаешь.

У австралийских журналистов был только один способ оценить размеры безработицы, поскольку в правительстве считали, что это слишком незначительное явление, чтобы собирать по нему статистические данные. Но существовала группа людей, которая вела подобный учет — это были профсоюзы, для которых такие цифры были весьма значимы. Поначалу каждый отдельный профсоюз не слишком интересовался ситуацией у соседей, но, объединившись в федерацию, они быстро поняли, насколько важно иметь полную картину. Центральный совет регулярно сообщал тревожные показатели в процентном выражении, и на этой шаткой основе делались выводы о количестве безработных в Австралии.

Считалось, что в профсоюзах состоит лишь половина работающих, остальные не видели в этом необходимости, не хотели платить профсоюзные взносы или не находили для своей профессии подходящего профсоюза. Поэтому газеты и журналы, не имея другого выбора, прибегали к приближенному подсчету: безработица среди членов профсоюзов попросту умножалась на два.

К концу 1929 года из каждой сотни работающих по крайней мере пятнадцать потеряли работу.

Безработица сопровождалась страшными лишениями, поскольку людей повсеместно выкидывали из их домов. На окраинах больших городов появилось множество лачуг, в которых ютились жены и дети безработных. А сами они, завернув в одеяла свой нехитрый скарб, отправлялись за тысячи миль от дома в поисках того, что Австралия не могла им дать, — работы.

Правительство и финансисты единодушно считали, что преодолеть эти невзгоды можно только одним путем — введя режим строгой экономии. Это означало, что государственные, а вслед за ними и частные компании будут максимально урезать любые расходы: никакого нового строительства и рабочих мест, резкое сокращение занятости и снижение зарплат. Правда, раздавались отдельные голоса, утверждавшие, что для того, чтобы выйти из Великой депрессии, правительство должно тратить деньги на новые инфраструктуры, но в 1930 году их никто не слышал.

Занятость, а не урезание расходов — вот ключ к выходу из кризиса. Так считал заклейменный ренегатом член Лейбористской партии Нового Южного Уэльса Джек Ланг, который также утверждал, что выплатить иностранные долги Австралия сможет лишь в том случае, если ее жителям будет на что жить. Но никто в обществе не понимал, что все предыдущее развитие происходило за счет иностранных займов, которые вдруг нечем стало отдавать. В результате правительство в качестве недвижимого имущества заложило собственный народ.

Рядовые домохозяйки вроде Грейс Ольсен не располагали достаточной информацией, чтобы делать выводы относительно финансовых неурядиц, а она была практически отрезана от мира. Проживая на Трелони-уэй в прекрасно обставленном доме, она постепенно приобретала положение в обществе благодаря сочетанию качеств, не характерных для здешних жителей. Грейс знала, как заботиться о женском и детском здоровье, умела заполнять анкеты и писать письма, требовательные, нежные или любые другие, имела представление о муниципальных учреждениях и службах и при этом не задирала нос.

К концу 1929 года Бер существенно ограничил расходы жены: с несчастным видом он объявил ей, что надо как-то компенсировать расходы на мебель, а значит, на хозяйство теперь будет выделяться меньше денег. Никакой новой одежды, штор и дорогого мяса, а Джон вполне может донашивать вещи Брайана. Потрясенная Грейс тем не менее кротко согласилась.

У Бера так и не хватило духа сообщить, что его доходы резко упали: люди перестали покупать товары у «Перкинса», за исключением тех, без которых они не могли обойтись — мазей, притираний и мозольных жидкостей.

Половину коммивояжеров уволили, и Беру приходилось вдвое больше ездить. Его путевые расходы были урезаны до уровня элементарного выживания, и он постоянно спал в машине, только раз в неделю ночуя в отеле, чтобы помыться и постирать.

В его глазах появилось затравленное выражение, он выглядел измученным, а его обычная веселость исчезла без следа. И это удерживало Грейс от протестов. Для Бера наступили тяжелые времена, но Грейс еще не понимала, насколько это серьезно.

Поэтому она обратилась к Джеку Терлоу, постоянному, как восход солнца:

— Ты не знаешь, что случилось с Бером?

Долгое общение с Грейс приучило его держать свои эмоции при себе, не показывая виду, что он чем-то озабочен.

— Не понимаю, о чем ты, Грейс.

Она пожала плечами:

— Он изменился. Потерял чувство юмора. Бер был такой весельчак, а сейчас даже не улыбается. Говорит, что дела идут неважно. Вероятно, так оно и есть, раз он урезал расходы на хозяйство. Но мне он ничего не рассказывает.

— Ну и правильно делает, — улыбнулся Джек. — У его компании трудности, это же ясно.

— Но он велел покупать Брайану одежду на вырост. Он хочет, чтобы наш сын выглядел как оборванец — в подвернутых штанах и с засученными рукавами? И в штопаных-перештопаных носках?

— Меня тоже так одевали в детстве, хотя мои родители были вполне обеспеченными. Не одежда красит человека. Грейс, — безапелляционно заявил Джек. — Брайан симпатичный парнишка и останется таким в любой одежке. А ему самому начихать на подвернутые штаны.

Обескураженная Грейс больше не задавала вопросов, но когда ее навестила Эдда, она не удержалась от жалоб:

— Приходится трястись над каждым пенни, а мне это как нож по горлу. Брайан выглядит как беспризорник — это просто скандал! А малыш Джон не вылезает из обносков. Что скажут люди?

— Твои сыновья ничем не отличаются от других детей. Ты рассуждаешь, как Мод, — без всякого сочувствия отрезала Эдда. — Могло быть и хуже, неужели ты не понимаешь? Пока «Перкинс» не разорится, у Бера будет работа. Он ведь помимо зарплаты получает комиссионные с продаж, неудивительно, что его доходы упали. Собери чай, Грейс. Я принесла от родителей сухое печенье.

— Ну, разве это не примета времени? — вздохнула Грейс. — Больше никаких сдобных булочек с джемом и кремом, только сухое печенье. Его хорошо макать в чай, оно не размокает.

— Поэтому я его и принесла. Брайану с Джоном это понравится.

После того как чай был выпит, а печенье съедено, Грейс вытерла белобрысые мордашки и вернулась к теме отсутствия денег.

— Как ты думаешь, когда Бер снова начнет зарабатывать нормально? — спросила она, вытирая кухонный стол.

— Послушай Грейс, хоть ты и нытик каких мало, но с домом справляешься отлично даже без прислуги.

— Все бы отдала, чтобы ее вернуть, но даже я понимаю, что прежнего рая не воротишь, — кисло произнесла Грейс. Она не любила, когда ее называли нытиком. — Сколько еще нам терпеть?