Горькая радость Маккалоу Колин

— Благодарю вас, сэр, — улыбнулась Тафтс и покинула кабинет.

Осталась последняя сестра, которая все еще рассматривала книги.

— Сестра Кэтрин Тридби?

Она повернулась, сделав почти танцевальное па, и главврач онемел от изумления.

— Это вы! — изумился он.

— Это зависит от того, что вы под этим «вы» подразумеваете, сэр. Я — сестра Кэтрин Тридби.

— Но вас же зовут Китти Латимер, вы дочь местного пастора!

— Да, и это тоже правда, — согласилась Китти, наслаждаясь ситуацией. — Моя официальная фамилия Латимер, но поскольку все четыре практикантки были родными сестрами и имели одну и ту же фамилию, здесь решили дать нам новые. Эдда так и осталась Латимер. Грейс, которая позже покинула больницу и вышла замуж, стала Фолдинг. Тафтс… ой, то есть Хизер, дали фамилию Скоуби, а я, самая младшая, стала именоваться Тридби.

Чарлз встал и вышел из-за стола, улыбаясь так, что у Китти захватило дух. Улыбались даже его глаза, которые могли менять цвет, как кожа хамелеона. Потрясение от столь неожиданной встречи с женщиной, образ которой преследовал его день и ночь с того самого момента, когда он увидел ее в поезде, было так велико, что Чарлз Бердам совсем потерял голову. Он протянул Китти руку, и на лице его появилась глуповатая улыбка.

— Сестра Тридби, могу предложить вам только одну должность — моей жены. С того самого момента, когда вы осадили меня в поезде, я не могу думать ни о ком другом! Мы с вами отличная пара! Вы подходите мне даже по росту, вы божественное создание и, клянусь могилой Гиневры, имя Марион Дэвис больше никогда не слетит с моих уст! Я обожаю вас и готов целовать землю, по которой вы ходите! Вы покорили меня, я ваш раб!

Остолбенев от удивления, Китти стояла и слушала, не веря своим ушам, пока Чарлз не замолк, захлестнутый бурей эмоций. Ее губы дрожали и кривились, она пыталась сохранить самообладание, впрочем, вполне безуспешно — ей показалось, что перед ней возникло лицо Фрэнсиса Бушмена, пытающегося молча выразить страсть еще до того, как титры донесут до зрителей те самые слова, которые сейчас говорил доктор Бердам.

Она залилась звонким смехом:

— Ну, валяй дальше, весели публику, клоун! В жизни не слышала большей чуши — и не говорите мне, что у помми женщины клюют на подобную дешевку! От этого сиропа прямо с души воротит!

Чарлз побагровел от досады, несколько секунд он стоял молча, слушая тяжелые удары сердца и не зная, как поступить. Он мог бы назвать не меньше дюжины женщин, которые растеклись бы в лужу от счастья, если бы он сказал им нечто подобное, — а ведь сейчас он был совершенно искренен! И даже предложил руку и сердце! Но эта девица высмеяла его — и за что? Она ведь всего-навсего женщина, а дамы обожают комплименты!

Чарлз отошел к столу и сделал вид, что ничего не произошло. Он даже сумел беззаботно рассмеяться.

— Садитесь, сестра. После вашей суровой отповеди сделайте для меня хотя бы это.

— Ладно, — согласилась Китти, садясь.

— Что вас так возмутило в моем признании? — спросил он, присаживаясь на край своего низкого стола. Бедняга! Трудновато ему придется в колониях.

— Ваш вопрос говорит сам за себя — такой чопорный и манерный! Для австралийского уха все это звучит фальшиво и напыщенно. Словно какая-нибудь поэтическая ода. Мне это кажется ужасно смешным.

— Варварская страна.

— Возможно, вы правы. Австралия — крепкий орешек.

— А как тогда объясняются в любви в Корунде?

— Во всяком случае, не так, как во времена Ноя. Папуасские девушки, может, и проглотят вашу сладенькую наживку, но австралийки вряд ли. Тем более ни с того ни с сего! Во время беседы при приеме на работу! Так поступают только законченные прощелыги! Все женщины планеты прекрасно знают, что мужчины считают их ниже себя во всех отношениях, так что когда сильный пол рассыпается в комплиментах, он преследует определенную цель. Дайте ему то, что он хочет, и он немедленно вспомнит о своем превосходстве. Гвоздики и конфеты — это еще куда ни шло, но Теннисон и всякий романтический вздор? Здесь это не проходит! Местный мужчина, скорее всего, скажет, что я милашка, а остальное оставит до более подходящей обстановки. Вы же не хотите, чтобы над вами потешались, поэтому забудьте про поэтические образы и пустую болтовню. Ваши планы относительно больницы встречают самую горячую поддержку в здешнем обществе. Но если вас сочтут дешевым Ромео, ваша репутация разлетится вдребезги.

Чувство унижения понемногу проходило. Чарлз Бердам был достаточно великодушен, чтобы простить женщине резкость. И все же след остался, хотя и в самом уголке сознания, где гнездились многие другие пережитые им обиды и оскорбления, подчас невольные, хотя он их таковыми не считал, поскольку по натуре был весьма раним и обидчив. У него была черта, о которой он не догадывался: злопамятность, которая не давала забыть ни одного укола судьбы. У Чарлза Бердама была на редкость нежная кожа, и даже самая незначительная ранка вызывала воспаление.

На этот раз уязвленное самолюбие мучило его недолго — Чарлз понял, что Китти высмеяла его не со зла. Его не слишком удачный любовный опыт подсказал ему, что она к нему неравнодушна и пытается отгородиться от его магнетизма частоколом насмешек. В конце концов, она совершенно права! Черт его дернул распространяться о своих чувствах во время деловой встречи. Теперь их отношения ограничатся работой — и никаких личных привязанностей! С ухаживанием надо повременить. Он должен понравиться ей, но не как комический персонаж — он хоть и Чарли, но не Чаплин.

Сев за стол, доктор Бердам стал незаметно разглядывать Китти, стараясь быть беспристрастным, насколько это позволяла его страстная влюбленность. Сибилла? Очень молодое шардоне. А Китти — это винтажное шампанское вне всякой конкуренции. Даже при спрятанных под косынку белокурых волосах ее белые брови и ресницы эффектно контрастировали со смуглой кожей, а ярко-голубые глаза с фиолетовыми искорками чуть напоминали глаза сиамской кошки. В ее лице и вправду было что-то кошачье: высокий круглый лоб, широко поставленные глаза, чуть заметная усмешка на тонких губах. За всю свою жизнь он ни разу не встречал блондинок с такой смуглой кожей. И с такими сердитыми глазами. Но это же смешно! Что такого пережила эта красавица, чтобы так зло реагировать на комплименты? Он ведь просто хотел польстить ее самомнению, вполне естественному при такой внешности. Но вот его-то он и не увидел. Насмешливость, гнев, умение жалить, подобно скорпиону — все это он успел испытать на себе, но вот самомнение у этой женщины явно отсутствовало. Какова же ты на самом деле, Китти?

— У вас есть какие-то предпочтения в работе, сестра?

— Да, сэр. Дети.

Он постучал по папке с ее личным делом.

— Да, я заметил, что во время практики вас больше всего привлекала педиатрия. Сестра Мултон о вас очень высокого мнения.

— Я о ней тоже, сэр.

— Вы бы хотели и дальше работать с детьми?

— Да, сэр.

— Старшая медсестра рекомендовала вас в детское отделение на смену с двух до десяти. Вас это устраивает?

— Да, сэр.

Опять сверкнула улыбка кинозвезды, но Китти никак на нее не отреагировала.

— Тогда это место ваше, сестра Тридби.

— Благодарю вас.

С этими словами Китти повернулась и вышла из кабинета. В коридоре она в изнеможении прислонилась к стене, не зная, радоваться или огорчаться. Работа в детском отделении — большая удача, но вот с новым главврачом отношения явно не заладились.

Во время беседы она по-ястребиному наблюдала за ним, спрятав в отдельную шкатулку впечатление, которое произвел на нее нелепый павлиний хвост, так некстати развернутый перед ней, и плотно закрыв крышку до тех времен, когда у нее появится желание разобраться в своих эмоциях. Чутье подсказывало ей, что искренность в нем прекрасно уживается с хитростью, хотя и непонятно, в каких пропорциях они намешаны. И все же он чертовски привлекателен! И по росту ей вполне подходит — на каблуках он будет на пару дюймов выше ее. Но вот дети у них будут форменные лилипуты.

Китти была в полном смятении, и каждое произнесенное им слово только усугубляло ее дискомфорт. Каков он на самом деле? Умный, опытный, красноречивый. Она вдруг почувствовала гнев — из-за ее проклятой внешности он решил, что она самодовольная пустышка! Как он смел так подумать! Еще один коллекционер, желающий приобрести ее красоту, чтобы демонстрировать ее в обществе. Нет, лучше эту шкатулку совсем не открывать!

Но это вряд ли невозможно. Он предложил ей весь традиционный набор соблазнов: богатство, власть, жизненный комфорт — и только за одно ее лицо! Как же она ненавидела свою внешность! Он распространялся о своей любви, но что может знать о ней мужчина, который судит о женщине только по ее лицу? Это говорит о том, что он поверхностный и холодный человек. Не равнодушный, а именно холодный. Он сочувствует страданиям друг их, но сам по-настоящему никогда не страдает. Бесстрастный аналитик.

Китти оторвалась от стены и зашагала по коридору. Подробности сегодняшней беседы с главврачом она оставит при себе. Если бы сестры только знали!

Тем временем Чарлз Бердам думал о том, насколько не похожи Китти и Хизер и дело тут прежде всего в раскраске. Черты лица и фигуры у них были одинаковые, но вот колер… Глядя на Тафтс, становилось ясно, какое значение имеет цветовая гамма: у Китти краски бушевали, у Тафтс — всего лишь вяло поблескивали. Чарлз, прежде никогда не видевший близнецов, был просто зачарован. А ведь есть и другая парочка — Эдда и Грейс, — которые, по слухам, гораздо более схожи, чем Тафтс и Китти.

Но какова Китти по натуре? Здесь для него сплошные загадки, за решением которых лучше обратиться к сведущим лицам.

Чарлз сразу же подумал об Эдде. Да, она должна знать все, ведь молва утверждает, что у сестричек она признанный лидер. Надо обратиться к ней, но с учетом урока, преподанного ему Китти. Как приблизиться к этой Медузе Горгоне? Ведь известно, что в глаза ей смотреть нельзя — тотчас же превратишься в камень. Ей он, конечно, вряд ли понравится, но для него важнее, как она отнесется к будущему сестры. Эдда не эгоистка, она не будет мешать счастью Китти. Да, придется идти к ней на поклон.

«Я жертва времени и национальности, — рассуждал Чарлз. — Англичанин, истинный сын величайшей империи мира. Стоит взглянуть на глобус, и вы увидите, что на всех континентах присутствует темно-розовый цвет, обозначающий владения Британской короны. Только Антарктида свободна от розовых пятен, а в случае с Австралией розовым румянцем залит весь континент. Но живущие здесь люди не любят этого цвета, они бы предпочли зеленый цвет независимости, как у США. Надо забыть о своем английском происхождении, как в Англии мы забываем о Шотландии и Уэльсе, которые тоже являются частью Великобритании. Однако в душе все признают, что истинные правители и хозяева все же англичане».

Чарлз вызвал секретаршу.

— Мисс Норман, сестры Латимер живут при больнице?

— Да, сэр.

— Как мне связаться с одной из них?

— Обычно это делается при помощи записки. Вы даете ее мне, а я кладу ее в персональную ячейку того или иного работника. Если это срочно, можно позвонить по телефону, хотя старшая сестра предпочитает в таких случаях посылать санитара.

— Благодарю вас. Я напишу письмо.

Чарлз придвинул к себе стопку почтовой бумаги самого жалкого свойства. Канцтовары были уже заказаны, но пока их пришлют из Сиднея, придется довольствоваться этой… этой туалетной бумагой. На следующей неделе он назначил заседание попечительского совета — там будет много интересного!

Эдда увидела записку, когда вернулась в больницу после конной прогулки с Джеком Терлоу — физически она чувствовала себя прекрасно, но на душе у нее было неспокойно. Она по-прежнему испытывала к Джеку сильные чувства, но его идиотская привязанность к Беру и Грейс стала ее раздражать — в конце концов, он всегда был ее другом, что бы там ни болтала Грейс. Эдда так и не рассказала об их ссоре ни Тафтс, ни Китти — по счастью, обе они в тот памятный день были на дежурстве. Подумать только, эта дурочка вообразила себе, что все соседи считают Джека ее любовником! Эдде это казалось до смешного нелепым. Грейс ведь жила не в вакууме, и к ней часто заходили соседи, когда Эдда с Джеком трудились в саду. Нетрудно догадаться, кому из близнецов Джек отдает предпочтение — они с Эддой приезжали и уезжали на его машине, и их отношения сразу же бросались в глаза. До Эдды никак не доходило, что всему виной двое детей и вечное отсутствие мужа. Грейс попросту завидовала Эдде: ее блеску, модной одежде, свободному образу жизни и дружескому общению с мужчинами — короче, всему тому, чего она была лишена сама. Зависть сделала свое дело — Грейс возненавидела свою веселую, беззаботную и ветреную сестру.

Фантазии Грейс о ее отношениях с Джеком Эдда поначалу не приняла всерьез, но узнав, что та на самом деле верит, что о них сплетничают соседи, была изумлена и, поразмыслив, выбрала самый простой выход из положения — сделала свой роман с Джеком достоянием гласности. Джек ничего не имел против. Грейс могла больше не напрягаться, ее репутация на Трелони-уэй была спасена. Именно так видела ситуацию Эдда в те редкие моменты, когда она возвращалась мыслями к Грейс.

Любой человек, имеющий хоть каплю здравого смысла и логики, вряд ли мог предположить, что все это приведет к такой свирепой ссоре. Грейс сорвалась с цепи и была готова растерзать сестру, точно так же, как озверевшая толпа расправляется с жертвой, попавшей ей под горячую руку. Когда ее собственный гнев утих, Эдда увидела Грейс совсем другими глазами, и будь у нее возможность, постаралась бы вычеркнуть ее из своей жизни. Логика подсказывала ей, что сама по себе она вряд ли могла вызвать у сестры такой взрыв злобы, но обида была так сильна, что забыть или простить ее она была не в силах. Несправедливость упреков, которыми ее осыпала Грейс, как щелочь разъедала ее былую привязанность к сестре.

Прошедшая зима стала самым тяжелым временем в жизни Эдды: никогда прежде, даже в те годы, когда Китти пыталась наложить на себя руки, она не испытывала такого напряжения. Тафтс и Китти, несомненно, почувствовали, что между близнецами пробежала черная кошка, но все попытки выяснить, что произошло, неизменно натыкались на каменную стену. Ни Эдда, ни Грейс не желали говорить о ссоре и не делали попыток с ней покончить. Эдда считала себя несправедливо обиженной — чудовищность нанесенных ей оскорблений исключала всякую возможность примирения.

Китти отправилась к пастору, который воззвал к здравому смыслу Эдды, но не был услышан. Тогда он взялся за Грейс — ответом были лишь громкие рыдания и прочие неадекватные проявления. Когда Мод попыталась выступить на стороне Грейс, Эдда резко осадила ее и перестала появляться у пастора.

В конце концов на авансцене появилась сестра Ньюдигейт с боевым топором в руках, остро заточенным (как утверждали тайные агенты) на той самой машинке, где доктор Финакан вострил лезвия для микротома. Стараниями Тафтс, увидевшей свет в конце туннеля Эдда — Грейс, Лиам был тоже вовлечен в конфликт воюющих сторон.

— Здесь не обойтись без Божьей помощи, — заявила она ему. — И желательно, чтобы божество было женского рода. Старшая медсестра подойдет как нельзя лучше.

— Но Грейс давно ушла из больницы, — возразил он.

— В Грейс вселился дьявол, а старшая медсестра у нас почище Люцифера. Ей по зубам любой дьявол.

Грейс вызвали к старшей медсестре, словно она по-прежнему была практиканткой, и едва она села, в комнату вошла Эдда. Ни одна из сестричек не заподозрила подвоха, выскочить же из кабинета старшей медсестры, гневно хлопнув дверью, у них не хватило духу.

— Садитесь, сестра Латимер, — очень приветливо сказала Гертруда Ньюдигейт. — И поздоровайтесь с родной сестрой.

У Эдды груз свалился с плеч.

— Доброе утро, Грейс, — пробормотала она, изобразив подобие улыбки.

Улыбка Грейс была гораздо шире. Она прекрасно знала, по чьей вине произошла эта ссора, и три месяца мучилась от бессонницы, размышляя, как выйти из тупика с наименьшими потерями. Проблема была в том, что в любом случае страдала ее уязвленная гордость. Ах, если бы в тот день Эдда выглядела не так элегантно, не так стильно! Но она была само совершенство — и обидные слова так и потекли рекой, вернее, мутным грязным потоком. Как она потом о них сожалела! Но гордость, проклятая гордость не давала ей идти на попятную.

На этот раз Эдда была в форменном полосатом платье и марлевой косынке, а замужняя дама Грейс надела свой лучший воскресный наряд: ярко-розовое крепдешиновое платье, которое ей очень шло, изящная соломенная шляпка и темно-синие туфли и сумочка.

— Ты шикарно выглядишь, Грейс, — похвалила ее Эдда.

— А ты — настоящая медсестра, я тебя даже побаиваюсь.

— Надеюсь, ваша нелепая ссора наконец закончилась? — с улыбкой спросила старшая медсестра.

— Да… прости, Эдда, я была не права. Наговорила бог знает чего.

— Отлично! — просияла старшая медсестра. — Будем считать, что все быльем поросло. Но при этом не могу не вспомнить, что вы, Фолдинг, так и не представили мне реферат о графике жидкостного баланса.

Дверь открылась, и санитарка вкатила сервировочный столик с чаем.

— А вот и чай! Давайте забудем о формальностях и будем называть друг друга по именам.

— Как я могу, сестра! — поперхнулась Грейс.

— Ерунда! Вообще-то вы мне нужны, Грейс. При новом главвраче больнице необходимо иметь своего человека на Трелони-уэй, а я слышала, вас там очень уважают.

Польщенная Грейс зарделась.

— Всегда к вашим услугам, медсестра.

— Герти, — усмехнулась Эдда. — Ее зовут Герти.

На тонком запечатанном конверте, который Эдда обнаружила в своей ячейке, имелась надпись «Сестре Эдде Латимер», небрежно нацарапанная блеклыми чернилами. Эдда сразу догадалась, что письмо от главврача. Интересный почерк — четкий и с сильным нажимом. Она вскрыла конверт.

Короткое деловое послание: главврач приглашал Эдду в бар «Гранд-отеля» к шести часам вечера с последующим ужином в «Пантеоне». Ответа не требовалось. Если она согласна, он будет ждать ее в указанное время сегодня, завтра или в любой другой вечер.

Здесь отсутствовал чисто мужской интерес, в этом Эдда была уверена. Взгляды, которыми они обменялись сегодня утром, были того свойства, что бросают друг на друга воины из враждующих племен. Нет, его интересовала Китти, которая совершенно неожиданно оказалась медсестрой в его больнице. Это осложняло положение, как и то, что она сразу встретила его в штыки. Он был чужаком, бесцеремонно вторгнувшимся в ее жизнь, однако ему хватило ума навести о ней справки, прежде чем начать решительную осаду. И Эдда Латимер была избрана в качестве осведомителя.

Надо встретиться сегодня, завтра она идет в театр, а следующий выходной у нее только через неделю. Главврачу это прекрасно известно, поэтому он предоставил ей выбрать день самой.

Имея в банке всего 500 фунтов, Эдда шила себе одежду сама и так экономила, что ухитрялась прилично одеваться на мизерную зарплату медсестры. Ткани, туфли, перчатки и сумочки приходилось покупать, а вот платья и шляпки были собственного изготовления, настолько искусного, что все в Корунде были уверены, что она покупает их в лучших магазинах Сиднея. Она только что пришила последнюю бусинку на моднейшее серовато-сиреневое платье — длина ниже колен, приталенное, с бисерной отделкой по краю юбки и на манжетах. Наряд дополняли черные замшевые туфли и такая же сумочка, голову украшала серая тюлевая повязка, расшитая тем же фиолетовым бисером. Шикарно! То что нужно для сегодняшнего выхода.

Чарлз ждал ее в баре за низким столиком в дальнем углу. Увидев подходившую Эдду, он моментально вскочил.

— Коктейль? — предложил он, усаживая ее в большое низкое кресло.

— Нет, спасибо. Стакан нильзенского пива, — ответила Эдда и начала медленно стягивать лайковые перчатки.

— В Австралии женщины пьют пиво? — удивился Чарлз, опускаясь в кресло и подзывая жестом официанта.

— И довольно часто. Видимо, дело в климате. Мы пьем светлое немецкое пиво, причем довольно крепкое и очень холодное. Здесь вы не найдете темного английского эля, который пьют теплым, — объяснила Эдда, покончив с перчатками. — В качестве бонуса могу сообщить вам, что Китти тоже пьет ледяное пиво.

— Вы очень любезны. А вам не приходило в голову, что я могу интересоваться именно вами?

— Ни на секунду. Я для вас высоковата.

— Туше. Вы довольно необычны для Корунды.

— Ну, кто-то должен выделяться. При более близком знакомстве с сестрами Латимер вы увидите, что у каждой пары близнецов сходство скорее внешнее, а их характеры похожи ровно в той степени, в какой отражение в кривом зеркале напоминает оригинал. Я действительно здесь белая ворона, а вот моя сестра-близнец абсолютно типична для этих мест — жена, мать и домашняя хозяйка, вечно бьющаяся, чтобы свести концы с концами, и тем не менее гордая своим положением. Если взять вторую пару, то Китти, по современным понятиям, само воплощение женственности — губки, как розовый бутон, огромные голубые глаза, — а Тафтс типичная старая дева, приземленная и начисто лишенная романтики.

Эдда подняла высокий запотевший стакан и чуть качнула им в сторону Чарлза.

— Слишком непритязательно для вас, да, Чарли?

— Почему все зовут меня Чарли? — раздраженно спросил он.

— Это лучше, чем Чикер. В этой части света настоящие мужчины считают, что Чарлз — это только для слабаков.

— Господи, да вы просто язва!

— В Англии вы бы остереглись так откровенно высказывать свое мнение.

— Вы за словом в карман не полезете!

— И горжусь этим.

— Я не собираюсь подстраиваться под местные мерки, но, может быть, вы все-таки объясните мне, Эдда, почему в Австралии так не любят все английское и что означает слово «помми»?

— Никто не знает, почему здесь так зовут англичан, а не любят их потому, что еще двадцать восемь лет назад этот континент был английской колонией и на местных жителей смотрели свысока. Даже сейчас, когда мы стали независимым Австралийским Союзом, у нас осталось ощущение, что нами по-прежнему владеет Банк Англии и английские компании. Теплые местечки достаются исключительно помми, а те, кто объясняется без местного акцента, имеют гораздо больше шансов подняться по социальной лестнице и преуспеть. В государственных школах детей наказывают, если они говорят, как принято у простых людей, — да-да, вы насадили у нас классовую систему, и она здесь прекрасно укоренилась! У нас вы всегда будете помми, кем бы вы ни считали себя сами.

В широко раскрытых глазах Эдды мелькнула неприязнь. Но она тотчас же взяла себя в руки и слегка пожала плечами:

— Если вы хотите, чтобы вас полюбили в Корунде, поскорее избавьтесь от всех признаков «помми».

— Сигарету? — предложил он, протягивая ей портсигар.

— Я не курю. Проработав несколько недель в мужском отделении, мы отказались от этой привычки.

— Насмотрелись на больных?

Ярко-красные губы Эдды насмешливо скривились:

— Нет! Просто доктора никогда не чистят плевательниц. А нам приходилось.

Чарлз представил себе их содержимое и быстро поставил на стол свое виски с содовой.

— Чем бы вам хотелось заняться в жизни?

— Путешествовать. Хочу сумасшедших приключений во всех уголках земли, кроме Антарктиды, конечно. Люди, живущие на макушке земного шара, почему-то всегда забывают об этом континенте. Надеюсь, в будущем меня повысят до старшей медсестры отделения — у них зарплата выше. Мое финансовое положение оставляет желать лучшего, я бедна как церковная мышь.

— Я постараюсь вам поспособствовать.

— В обмен на информацию о Китти?

— Угадали, — невозмутимо ответил Чарлз. — Буду признателен за любые сведения о ней.

Забыв о пиве, Эдда откинулась на спинку кресла и, положив ногу на ногу, уставилась своими волчьими глазами на нового главврача. Из них исчезло насмешливое выражение, а пренебрежение, с которым она отнеслась к нему поначалу, уступило место более взвешенной оценке. Он с напряженным вниманием выслушал развернутое повествование о Китти, прерванное только единожды, когда они с Эддой отправились в греческое кафе на ужин.

Так, значит, Китти не была заносчивой красоткой местного разлива, цеплявшей на пояс многочисленные мужские скальпы. Сколько же ей пришлось пережить! Чарлзу не терпелось увидеть эту ужасную мамашу, которую так откровенно ненавидела Эдда. Мод Скоуби Латимер… так обожала свою восхитительную дочурку, что не видела, как она калечит ее своими неуемными восторгами, слишком ограниченная, чтобы понять, что не все красивые женщины хотят, чтобы их ценили только за личики и фигуры. Терка для сыра, подумать только, до чего довели десятилетнего ребенка! Даже подумать страшно. И эта попытка самоубийства, о которой знали только Эдда и пастор…

«О, моя бедная Китти! Теперь понятно, почему ты так стремилась к самостоятельности и так холодно отнеслась к моим признаниям в любви! Это то, от чего ты бежала всю свою жизнь, — как же я тебе, наверное, противен. Я влюбился в твою прекрасную внешность, о чем сразу же и объявил. Если бы я только знал! Как же ты сможешь полюбить меня после столь неудачного начала?»

— Если вы действительно любите Китти, постарайтесь убедить ее, что женская внешность стоит для вас на одном из последних мест, — посоветовала Эдда, когда они прощались. — Главное для вас — завоевать ее доверие, причем очень и очень постепенно. И не забудьте про Тафтс. Ее доверие вам тоже придется завоевывать.

Но Тафтс была уже завоевана, причем стараниями Лиама Финакана. Патолог был в восторге от нового главврача.

— Он сотворит чудо, Хизер, и эта больница наконец-то заработает в полную силу, — не уставал он повторять Тафтс.

Поэтому, когда Китти обратилась к сестре за моральной поддержкой, та была не готова ее оказать.

— Если он пытается за тобой ухаживать, а ты этого не хочешь, просто отшей его и все. Язычок у тебя острый. Но лично мне он нравится.

— Но я сама не знаю, чего хочу! — чуть не плача, пожаловалась Китти. — Сроду не встречала такого несносного и самоуверенного типа, но у него есть и хорошие стороны. Я уверена, он расшибется, чтобы вытащить нашу больницу из болота. Но стать его женой? И делить с ним все его помыслы и амбиции?

— Ты ставишь телегу впереди лошади, Китс. Восхищаться главврачом за его должностное рвение и вступать с ним в личные отношения — это совершенно разные вещи, никак не связанные друг с другом. Твои эмоциональные всплески наводят меня на мысль, что доктор Бердам тебе небезразличен, — рассудительно заметила Тафтс.

— Значит, я должна уподобиться Эдде и пойти к нему на свидание?

— При чем здесь Эдда? Бердам пригласил ее, чтобы выудить как можно больше о тебе. Можешь спросить у нее самой! Она говорит, что он не проявил к ней никакого интереса — рост у нее слишком неподходящий.

— Вот и я не проявляю интереса к доктору Бердаму по той же самой причине — он слишком коротенький для меня. Мальчик с пальчик в качестве мужа, что может быть комичнее?

— Нет греха пуще гордыни, — усмехнулась Тафтс. — А вот и Эдда! Расскажи Китти о своих впечатлениях от свидания с главным.

— С превеликим удовольствием, — вздохнула Эдда, садясь в кресло. — С одной стороны, он мне немного подозрителен — этакий ловкач, искусно втирающийся в доверие. Как в той поговорке: продаст уголь даже шахтерам в Ньюкасле. Причем это свойство его натуры, от которого он никогда не избавится. Он о себе весьма высокого мнения и любит шумовые эффекты. Но кое-что в нем мне очень даже нравится, и прежде всего его искренняя любовь к тебе и самые благие намерения в отношении нашей больницы. Будь у меня чуть побольше денег, я бы побилась об заклад, что помми Чарли Бердам отлично впишется в местный ландшафт.

Эдда поджала губы и нахмурилась:

— Но я совсем не уверена, что он подойдет тебе, милая сестричка. Намерения у него самые благие, но есть опасность, что главной любовью в жизни Чарли Бердама всегда будет он сам.

— Ты ничем не помогла мне, Эдда.

— Да кто же тебе сможет помочь, дурочка! Начни с ним встречаться! И не полагайся на чужие мнения.

— Она права, — согласилась Тафтс. — Начни с ним встречаться!

Корунда, живо обсуждавшая свидание доктора Бердама с Эддой, была совершенно сбита с толку, когда он пригласил в ресторан Китти. Он устраивает смотрины, чтобы выбрать себе невесту, или у него другие, более аморальные цели? В глазах всей округи «Чарлз» уступил место слегка беспутному «Чарли», а репутация доктора была несколько подмочена.

Китти одевалась совсем не так, как Эдда, хотя в баре «Гранд-отеля» при виде обеих поворачивали головы. Ее стиль был более легким и воздушным — никакого блестящего атласа и тканей с металлическим блеском. Шифоновое льдисто-зеленое платье с изумрудно-зеленой отделкой, темно-синие туфли и такая же сумочка. Китти была без шляпы, и ее льняные кудри пышным ореолом обрамляли обворожительное лицо. К концу вечера Чарлз сделал вывод, что Китти одевается по своим собственным канонам, и подивился, откуда у сестер Латимер такой изысканный вкус, ведь в Корунде это понятие отсутствовало напрочь.

— Почему вы такая колючая? — спросил он, когда они пили пиво.

— Из-за своей внешности, — с готовностью пояснила Китти. — Ко мне вечно липнут, а мой язык отпугивает бесцеремонную публику. Я поняла это довольно рано и не собираюсь отказываться от своих привычек.

— Надеюсь, вы не заставите меня долго за вами ухаживать.

— А я надеюсь, что вы вообще не будете за мной ухаживать, Чарли.

— Конечно же, буду!

Горгулья преобразилась в кинозвезду.

— Я же вам сказал, чего добиваюсь. Вы будете моей женой — и точка.

— С чего вы это взяли? И не говорите мне про свои чувства. Такая стремительная любовь — не более чем похоть, — заявила Китти, с удовольствием потягивая пиво. — Если говорить о любви в истинном значении этого слова, на свете есть только четыре человека, которых я люблю.

— И кто же они?

— Мои сестры и мой отец.

— А ваша мать?

Китти сморщила свой безукоризненный носик.

— Я люблю свою мать, но я не загорожу ее своим телом от пули.

— Почему так?

Ее огромные глаза раскрылись еще шире, и в них мелькнул настороженный испуг. Потом она рассмеялась, причем так заразительно, что все вокруг заулыбались.

— По той простой причине, что она тоже никогда не спасет меня от пули. Все взаимно, Чарли.

Он поморщился:

— Для вас я тоже Чарли?

— Определенно. Так вы больше похожи на мужчину.

Он судорожно глотнул:

— Я так понимаю, что Чарлз никогда не загородит вас своим телом от пули?

— Он со всех ног бросится наутек.

— А Чарли не струсит под дулом пистолета?

— Скорее всего.

Пора было менять тему. Глаза Чарлза сверкнули золотом.

— Жаль, что в этом городишке нет приличного ресторана! И почему «Пантеон» считается лучше, чем «Олимп»? Они же ничем не отличаются, ни интерьером, ни кухней.

— Просто традиция. «Олимп» расположен ближе к шоссе Сидней — Мельбурн и туда заходят проезжающие и туристы. Вы не видели наших туристов? Сейчас сентябрь, и все цветет. Наш город знаменит своими садами. Люди приезжают, чтобы полюбоваться азалиями и рододендронами.

— Но ведь они цветут в разное время.

— Здесь особый климат и земля, и они цветут одновременно, причем вдвое дольше, чем в других местах. Сейчас как раз самый пик цветения. Вы же знаете, у нас все вверх ногами.

— А я все удивлялся, почему отель набит битком. Возможно, мне удастся убедить владельцев открыть здесь первоклассный ресторан.

— Лучше сосредоточьтесь на больнице, — посоветовала Китти. — Вы уже переехали в Бердам-хаус, так что наймите себе хорошего повара. Тогда сможете давать званые обеды.

На его лице возникло выражение ужаса.

— Но я не могу принимать гостей без хозяйки дома!

— Почему бы и нет? Если у вас достаточно слуг, чтобы все проходило гладко, никому и в голову не придет осуждать вас. Здесь не в ходу английская чопорность, и женщины не оставляют за столом мужчин, чтобы те могли выпить пива и покурить в мужской компании. У нас выходят из-за стола все вместе, если вообще выходят. Мы предпочитаем заканчивать вечеринку, сидя за столом.

Китти снова заразительно рассмеялась.

— Как видите, у нас свои обычаи.

— Званый вечер без хозяйки дома… — медленно повторил Чарлз.

— Вполне допустимо в Корунде, если только вы не генерал-губернатор.

Чарлз проводил Китти до самых дверей ее коттеджа, ничуть не заботясь о том, что их могут увидеть. Прощаясь, он взял ее за руку, но поцеловать не решился.

— Следующей зимой вы уже будете миссис Чарлз Бердам, — тихо произнес он. — А пока я постараюсь умерить пыл, ведь вы все равно мне не верите. Вот что значит быть помми! Спокойной ночи.

Попечительский совет больницы, в отличие от сиделок и медсестер, быстро почувствовал на себе тяжелую руку доктора Бердама. Когда он объявил о собрании в первую неделю сентября, члены совета уже предчувствовали, что им предстоит нелегкое испытание, и ощущали легкую тревогу. Но то, что им пришлось вынести, более всего напоминало кровавую битву при Галлиполи.

Преподобный Томас Латимер так описал это побоище своей жене:

— Этот человек лишил нас последних остатков гордости, чести, общественного уважения и чувства собственного достоинства! Мод, нас выставили на поругание перед всей Корундой — он сделал собрание открытым, чтобы любой желающий мог на нем присутствовать, и потому туда явились все медицинские консультанты, которых Фрэнк и близко не подпускал к совету, а еще там был старый Том Бердам и папский прелат О’Флаерти!

Семидесятилетний прелат О’Флаерти из католической церкви Святого Антония называл попечительский совет больницы «двенадцатью подручными Фрэнка Кэмпбелла», и то, что он стал свидетелем их позора, было особенно досадно. Католики были не так состоятельны, как протестанты, но в Корунде брали числом.

Попечительский совет был укомплектован самим Фрэнком Кэмпбеллом и, кроме мэра, секретаря городского управления и пастора англиканской церкви, присутствие которых предусматривалось уставом, там были исключительно его выдвиженцы. Если они осмеливались подавать голос и требовать реформ, Фрэнк немедленно усмирял их, наглядно демонстрируя, кто здесь хозяин. Знай его дочери, что происходит на собраниях совета, они бы решили, что их папочка там самый главный — никто не решался ему возражать.

Единственным медиком в совете был сам Фрэнк Кэмпбелл. Кроме уже упомянутых мэра, секретаря и пастора туда входили еще восемь человек, представлявших местный бизнес: мясник, пекарь, бакалейщик, торговец тканями, торговец скобяными товарами, кузнец/автомеханик, торговец овощами и поставщик яиц, владеющий сараем, набитым курами-орпингтонами с одним усталым петухом. Вся эта команда снабжала городскую больницу дешевыми и низкокачественными товарами, начиная с простыней и кончая престарелыми курами, которые уже не могли нестись. Капитала на этом снабжении никто не нажил, но это был надежный рынок сбыта.

Исследовав бухгалтерские книги, Чарлз Бердам укрепился в мысли, что денежные средства больницы должны работать, а не лежать мертвым грузом в банке. Но прежде следовало вырвать бразды правления из цепких рук членов попечительского совета. Со смертью доктора Кэмпбелла четыре миллиона фунтов остались практически беззащитными от посягательств кучки бесконтрольных дельцов. Они еще не пришли в себя от неожиданной кончины Фрэнка — все почему-то считали, что Господь не будет особо торопиться призывать его к себе. Но шок быстро пройдет, и некоторые наиболее предприимчивые подручные могут попытаться присвоить денежки себе, тем более что сделать это проще простого.

Поэтому деньги следовало изъять у совета сразу, пока его члены не успели сплотиться. Капиталом надо управлять, и этим должны заниматься финансисты, а не сомнительный попечительский совет. Никто из его членов, включая самого Фрэнка Кэмпбелла, не мог придумать ничего лучшего, кроме как разложить четыре миллиона фунтов по разным банкам под удручающе низкие проценты.

Чарлз же собирался сделать то, что напрашивалось само собой: вложить деньги в высокодоходные акции и другие активы, именуемые «голубыми фишками», то есть в такие компании, которые не разорятся ни при каких обстоятельствах. Деньги Корунды должны быть в безопасности, и им следует работать!

Первоочередные задачи были достаточно ясны: полностью перестроить больницу, оснастить ее самым современным оборудованием и привлечь наилучших врачей. Никаких лестниц, ступенек и лифтов. Чарлз повидал много больниц и вынес оттуда главный принцип организации больничного пространства: какими бы ни были здания, там всегда приходилось много ходить.

Вооружившись этими идеями, он объявил войну попечительскому совету, сделав ее достоянием гласности. На собрании присутствовал даже репортер из «Корунда пост», еженедельника, которым не следовало пренебрегать, а также практикующие врачи и хирурги, не говоря уже о докторе Лиаме Финакане и сестре Ньюдигейт. Чарлз также совершил несколько тайных поездок в Сидней, где сумел встретиться с министром здравоохранения и даже пригласить его на ужин. В результате он получил все необходимые полномочия, чтобы разогнать существующий попечительский совет и пересмотреть его устав. Узнав о внушительной материальной базе городской больницы Корунды, министр стал, на удивление, любезен, однако ему быстро дали понять, что его министерство, вечно нуждающееся в деньгах, вряд ли может рассчитывать, что ему что-то перепадет. Однако больница имеет все шансы стать образцовым медицинским учреждением, причем почти полностью за свой счет. На том и сошлись.

Был еще один фактор, который побуждал Чарлза торопиться с вызволением денег, но он был несколько расплывчатым и неопределенным. Скорее это было предчувствие (разделяемое лишь несколькими лондонскими коллегами) некой финансовой катастрофы, незаметно зреющей в мире. Ее характер был пока непонятен, но где-то в дремучих джунглях денежного рынка уже притаился чудовищный зверь, свирепо подстерегающий ничего не подозревающую жертву — всего лишь тень, фантом, — и все же Чарлз был уверен, что это не плод его воображения. Оно было здесь и было реальным, что означало, что он обязан позаботиться о сохранности средств вверенной ему больницы.

Метафорическая галлиполийская победа была одержана. Оказавшись перед лицом финансовой акулы, с которой ему было явно не по силам тягаться, и осознав, что Чарлз Бердам не остановится ни перед чем и может затаскать его по судам, попечительский совет сдался без боя. Одиннадцать его членов были распущены, и никого из них, включая пастора, не избрали в его новый состав. Но, как ни странно, это пошло только на пользу местному бизнесу, так как Чарлз Бердам объявил, что все закупки для больницы будут проводиться на основе тендеров и главным фактором будет качество товаров, а не их дешевизна. Местных предпринимателей пригласили принять в них самое деятельное участие.

Попечительский совет должен быть свободен от религиозных влияний и предрассудков, не говоря уже о расовой или религиозной нетерпимости. Исходя из этих постулатов, единственным коммерсантом в новом составе совета оказался, к своему величайшему изумлению, Башир Мабуд, владелец универмага в Трелони, ливанец и к тому же католик. Но Чарлз, который подбирал членов совета весьма недемократичным путем, в чем полностью уподобился Фрэнку Кэмпбеллу, считал Башира австралийцем по праву рождения, который, как любой розничный торговец, хорошо осведомлен о нуждах простых людей Корунды.

В совет также вошли доктора Эрих Герцен, Иен Гордон, Деннис Фарадей и Нед Мэсон, имеющие в городе частную практику, а также доктор Лиам Финакан и старшая медсестра Гертруда Ньюдигейт. Немедицинское меньшинство составили управляющий местным отделением Западного союза розничной торговли, президент Общества овцеводов Корунды, старейший из сельскохозяйственных консультантов и глава Исторического общества Корунды, из чего можно было заключить, что никто из членов совета не имеет достаточных знаний, чтобы учить его председателя, доктора Чарлза Бердама, как распоряжаться больничными деньгами. При общем количестве в двенадцать человек отдельные члены совета могли заменяться в любой момент по личному распоряжению председателя.

Формальности, передающие фонды больницы новому попечительскому совету, были завершены в начале октября 1929 года, и Чарлз Бердам наконец вздохнул свободно. Четыре миллиона фунтов были выгодно вложены в надежные бумаги с максимальной осмотрительностью и консерватизмом, причем исключительно по выбору главврача, который собственноручно дергал за все финансовые нити. Все свои соображения он держал при себе, однако разумность его решений не подвергалась сомнению. Чарлз не подавлял чужие мнения, это был не его стиль. Вместо этого он подробнейшим образом объяснял каждое свое решение и всячески поощрял дискуссии, которые обычно не возникали. Ему просто доверяли. К середине октября новый совет уже имел свой устав, по которому его члены не платили членских взносов.

В том же октябре Чарлз устроил товарищеский ужин, куда были приглашены врачи, старшая медсестра и Башир Мабуд. Он снял небольшой зал в «Гранд-отеле» и заказал всю еду в Сиднее. С подобным оскорблением отель примирила только баснословно высокая плата за помещение — управляющий был прагматиком и отдавал себе отчет, что его повара вряд ли осилят столь изысканное меню: белужья икра, мороженое с ликером, запеченная камбала и розовый бифштекс в два пальца толщиной под соусом шатобриан, который готовится три дня. На десерт предлагалась клубника со взбитыми сливками.

Чарлз огласил свои планы во время аперитива, справедливо полагая, что их обсуждение займет весь ужин вплоть до заключительного кофе с коньяком. Герти Ньюдигейт, которая была здесь единственной дамой, не слишком рассчитывала на всеобщее внимание, однако покрасила губы и облачилась в платье, которое не поскрипывало от избытка крахмала. Лиам был в курсе планов главврача, остальные находились в неведении. Вся компания расположилась в удобных креслах и приготовилась внимать.

— Мы будем перестраивать больницу, — начал Чарлз. — И я пригласил вас на ужин, чтобы ознакомить со своими грандиозными планами на этот счет. Как вы понимаете, процесс этот будет длительным и постепенным и начнется не на следующей неделе и даже не в следующем году. Но я собрал вас именно сейчас, потому что мне прежде всего важно мнение врачей, а не архитектора. А вас, Башир, я пригласил, чтобы узнать точку зрения пациентов. Вы поддержите меня?

Присутствующие обменялись радостными взглядами и одобрительно зажужжали. Глаза восторженно засияли.