Горькая радость Маккалоу Колин

Даже постоянно взвинченная Грейс забывала о своих невзгодах, когда углублялась в газеты, которые ежедневно оставлял для нее Башир Мабуд, комментируя прочитанное ни на что не реагирующему Беру, когда он сидел на скамейке после своей ежедневной прогулки.

— Джек Ланг совершенно прав, — заявила она незадолго до Рождества, махнув газетой в сторону Бера. — Посмотри на Корунду! Почти у всех есть работа, а значит, депрессия коснулась нас значительно меньше, чем всех остальных. И все благодаря строительству новой больницы! Милый мой Бер, тебе не повезло, что ты работал в сфере, которая пострадала больше всего. А потом ты посчитал ниже своего достоинства брать пособие за работу, которую ты не в состоянии выполнять. А вот другие не стесняются это делать!

Он, как обычно, не ответил. Вряд ли он вообще слушал жену или сознавал, что она сидит рядом и, шелестя газетой, говорит, говорит, говорит…

Покончив с первыми двумя страницами «Корунда пост», ежедневной газеты с большими претензиями, Грейс стала читать третью, гораздо более занимательную.

— Ты только посмотри! В Корунде растет количество самоубийств! — беспечно сообщила она. — И почему люди вешаются? Это ведь ужасная смерть — висеть на веревке, постепенно задыхаясь, а так всегда бывает с теми, кто сам накладывает на себя руки. Здесь пишут, что когда вешают преступника, он падает в люк и веревка ломает ему шею, так что он почти не мучается. Нет, я никогда не повешусь и не сделаю ничего такого, за что меня могут приговорить к виселице…

Ее голос упал до шепота, но потом опять громко зазвенел:

— Женщины предпочитают травиться газом, а мужчины нет. Интересно, почему? У газа жуткий запах и от него опять-таки задыхаешься. Ядом травятся редко — наверное, потому что перед смертью людей выворачивает наизнанку, а убирать все это приходится их родным. Поэтому мужчины выбирают веревку, а женщины — газовую плиту.

Она со смешком поднялась.

— Интересно, хотя и жутко! Пора пить чай. У нас опять сосиски, но я сделаю карри для разнообразия. Эдда принесла мне пакет изюма.

Измельчив на кухне изюм, чтобы сделать карри чуть слаще — мальчики не любили слишком острую еду, — Грейс выварила из сосисок соль, потом порезала их кружочками и сбросила в кастрюлю. Смешав растопленное сало, муку и порошок карри, она разбавила все это водой, залила получившимся соусом сосиски и добавила в кастрюлю измельченный изюм. Теперь надо тушить на медленном огне… Готово! Брайану с Джоном наверняка понравится, а может быть, и Бер отведает немного, особенно если она поджарит хлеб, чтобы намазывать на него соус. Рис становится противным, когда прокиснет, а вот несвежий хлеб можно нарезать кусочками и обжарить с двух сторон, тогда он идет на ура. А прокисший рис годится только в пудинг.

— Ребята, чай готов! — крикнула она, открыв заднюю дверь.

Брайан и Джон явились сразу. Брайан тянул за руку братишку, и оба сияли от радости в предвкушении еды. Они вечно были голодными, и им нравилось все, что готовила мать. Даже рыбный паштет или сандвичи с белковой пастой, храни их Господь! Во всяком случае, до тех времен, когда на их стол вернется масло и крепкий мясной бульон.

— Бер! Иди пить чай! — позвала Грейс из окна зеленой веранды.

Ее муж сидел на садовой скамье, а его пиджак валялся рядом — весьма необычная небрежность, ведь Бер был очень аккуратен даже сейчас, когда у него помутилось в голове. Рукава его рубашки были засучены, руки лежали на коленях, и Грейс могла видеть только его локти — острые костлявые пирамидки, обтянутые сухой кожей.

— Бер! Чай на столе! — позвала она опять.

Но он не шевельнулся, и Грейс недовольно поджала губы. Новые фокусы. Неужели он не понимает, как это действует на мальчиков? Выйдя из дома через заднюю дверь, она подошла к мужу сбоку. Руки Бера бессильно лежали на коленях, где растекалось темно-красное пятно, захватывая брюки и рубашку и срываясь на землю частыми тяжелыми каплями. К пальцам словно приклеился перочинный нож, залитый загустевшей кровью. Лицо Бера было спокойно, глаза чуть прикрыты, а на губах застыла слабая улыбка.

Грейс не закричала. Подойдя поближе, она увидела на запястьях Бера несколько глубоких порезов. И все же он не сумел добраться до артерий, а перерезал себе лишь вены, из которых кровь сочилась медленно и неохотно, так что умер он не сразу, а расставался с жизнью все то время, пока она готовила карри.

Убедившись в непоправимом, Грейс повернулась и пошла к дому. Поставив перед детьми тарелки с сосисками, она позвонила в больницу:

— Соедините меня с доктором Бердамом и не смейте говорить, что его нет на месте.

— Да? — чуть раздраженно ответил он.

— Это Грейс. Пожалуйста, пришли машину «Скорой помощи» к моему дому. Бер перерезал себе вены.

— Он жив?

— Нет. Пусть кто-нибудь заберет Брайана и Джона.

— Ты продержишься, пока не подоспеет помощь?

— Что за глупый вопрос. Если бы я не могла держаться, с тобой сейчас бы разговаривал кто-нибудь другой. Не суетись, Чарли. Если Лиам на месте, пришли его сюда. Он ведь коронер, а это самоубийство.

И Грейс повесила трубку.

На этот раз обитатели Трелони-уэй не прятались за занавесками. Они высыпали на улицу и стояли у своих домов, наблюдая, как к дому Ольсенов подъезжает машина «Скорой помощи». За ней следовал «паккард», в котором сидели Чарлз, Эдда и Тафтс; Лиам приехал на «скорой».

Тафтс занялась детьми и стала готовить их ко сну. Ну кто бы мог подумать, что Грейс станет такой разумной и предусмотрительной? Мальчики ни о чем не подозревали, их мать вела себя как обычно, а машины «Скорой помощи» и любопытных соседей они просто не видели: поплескавшись в ванне, они прямиком нырнули в постель.

Лиам Финакан и двое санитаров отнеслись к останкам Бера в высшей степени уважительно, а один из санитаров даже смыл кровь со скамейки и земли, чтобы Грейс не пришлось делать это самой. После этого «скорая» тихо удалилась, а соседи бросились к телефонам, чтобы разнести по всей Корунде собственные версии того, что случилось с бедным безобидным Бером Ольсеном.

После того как «скорая» уехала, а мальчики были отправлены спать, беспримерный стоицизм Грейс стал несколько угасать, и пальма первенства по части здравого смысла перешла к Чарлзу с Эддой. Самое страшное было позади.

— Хуже уже не будет, — сказала Грейс.

— Ты отлично держалась, — похвалила сестру Эдда, взяв ее за руки. — Я тобой горжусь.

— Просто я взяла себя в руки, — сказала Грейс. Лицо ее побелело, и на нем выразилось страдание. — Разве я могла допустить, чтобы мои дети увидели отца в таком состоянии? Теперь у них нет отца, но их по крайней мере не будут мучить ночные кошмары. Когда у тебя дети, все становится по-другому, Эдда. — Глаза Грейс наполнились слезами. — А я приготовила такой необычный полдник! Сосиски под соусом карри с твоим изюмом. Мальчики съели все до последнего кусочка, и я отдала им порцию Бера, которую они тоже смели. Значит, я их недокармливаю. Буду и дальше готовить на четверых и отдавать им порцию отца. Там, где он сейчас, еда не нужна, — невесело усмехнулась она.

— Что-нибудь предвещало такой конец? — спросил Чарли.

— Абсолютно ничего, хотя я и обсуждала с ним статью о самоубийствах в сегодняшней «Пост». Но он даже не слышал, что я говорю, честное слово! — воскликнула Грейс, хватая предложенный ей носовой платок. — Ты думаешь, Эдда, это я натолкнула его на такую мысль? Я же просто хотела его хоть чем-нибудь заинтересовать! Я каждый день читала ему газеты, ей-богу!

— Ты не должна винить себя, Грейс, — решительно произнес Чарлз.

Она с изумлением взглянула на него:

— А я и не виню себя, Чарли. С какой стати? Если я и подала ему идею, так ведь не нарочно. Это все равно что винить женщину за духи, если ее укусила пчела. Странные вы все-таки, помми! Везде видите какой-то скрытый смысл. Нет, во всем виноват сам Бер. Как же я его любила! Даже когда мне хотелось перерезать ему горло из-за его проклятой гордости, я все равно продолжала его любить. Господи, а что же я скажу детям? Папа должен мне помочь.

— Завтра, Грейс, не сегодня, — возразил Чарлз. — Твоя выдержка смягчит для них этот удар, а в школу они еще не ходят, так что дети не будут их дразнить.

— Нашел о чем думать! — воскликнула Эдда. — Ничего, Грейс, пусть поплачут по своему папочке. Это вполне естественно. И ты сама найдешь нужные слова.

— Но на что же я буду жить? Придется побираться.

Это доконало ее окончательно, и Грейс безутешно разрыдалась.

А Эдда мысленно удивлялась, как мало она знает о своей сестре, причудливо сочетавшей трезвый прагматизм с полным отсутствием предусмотрительности! Пока она жила, оторвавшись от реальности, ее сестра накапливала жизненный опыт. Когда жизнь была легка и беззаботна, это была эгоистичная пустоголовая курица, а когда времена изменились, она вдруг превратилась в героиню, ни в чем не уступавшую другим женщинам. Эти две Грейс существовали пообок, переругиваясь друг с другом, как узники в одной камере, но в конце концов новая сильная Грейс одержала верх.

Открыв черную сумку, Чарлз вынул шприц и ампулу и вонзил иглу в руку Грейс, прежде чем она успела запротестовать.

— Сейчас тебе надо поспать, и я этому, как мог, поспособствовал. Эдда, уложи ее в кровать.

— Весьма разумно, Чарли, — сказала Эдда, возвратившись из спальни. — Тафтс читает мальчикам книжку и просила начинать без нее.

— Нам надо решить, что делать с Грейс, — вздохнул Чарлз, поморщившись, как от боли. — Я сам расскажу обо всем Китти — она будет потрясена. И сообщу вашему отцу.

— Китти ты можешь рассказать, а вот с отцом поговорю я, — заявила Эдда, недовольно вздернув губу. — И возьми с собой Тафтс, Китти понадобится ее поддержка.

Разозленный Чарлз набросился на Эдду:

— Черт бы вас побрал, сестрички вездесущие! Китти обойдется без вас! Она моя жена и вполне взрослая женщина, не нужны ей никакие сестры!

Хлопнула задняя дверь, и в комнату вошел Джек Терлоу.

— Это правда? Весь город гудит.

Вторжение Джека предотвратило битву гигантов.

«Самовлюбленный маленький диктатор!» — думала Эдда, заваривая чай, пока Чарлз рассказывал Джеку, что произошло, не забывая подчеркивать собственную значимость.

Но Джек не обладал терпением Эдды и не собирался оставаться на вторых ролях. Он ударил кулаком по столу:

— Грейс не твоя забота, Чарли. Я позабочусь о ней и мальчиках. Пусть пакует вещи и переезжает в Корунду-бар. Я собираюсь на ней жениться, но совсем не для того, чтобы заткнуть рты местным квочкам, которые блюдут у нас мораль. Просто ей нужен муж, иначе она не справится со своими ребятами. Моя глупая мамаша сваляла дурака, когда умер отец, и чуть не загубила своих детей. Пастором тогда был форменный мракобес, не чета Тому Латимеру. Он заморочил голову моей матери, запугал ее и заставил жить по чужим правилам. Главное, что люди скажут. С какой стати одинокая женщина с детьми должна слушать всяких досужих кумушек? Грейс переезжает ко мне, понятно? Я не допущу, чтобы она нуждалась! И я дам ее сыновьям образование, слово Терлоу! Том Бердам хотел для дочери совсем другого жениха, но мой отец был прекрасным мужем и отцом. Я заколочу этот дом досками до лучших времен, а потом Грейс продаст его, чтобы иметь собственные деньги.

Джек всхлипнул и замолчал, удивленный собственным красноречием. Он взглянул на Чарлза, потом перевел взгляд на Эдду и сгорбился, словно на плечи ему навалилась огромная тяжесть.

Чарлз был так поражен, что потерял дар речи.

В голове у Эдды завертелся вихрь мыслей. «И это говорит Джек Терлоу, ради которого я столько лет торчу здесь? Если бы на месте Грейс оказалась я, он бы бросился мне на помощь, как сэр Галаад за чашей Грааля? Джек не любит ни меня, ни Грейс, он предан долгу, словно сам Господь призывает его на святое служение. Он всегда пытался взять на себя обязанности Бера, а сейчас бросается на Грейс, как безумный на отражение луны в пруду».

— Мой дорогой друг! — начал Чарлз в лучших традициях помми. — Есть ли в этом необходимость? Уверяю тебя, я буду счастлив поддержать Грейс и ее детей. Это мой долг, а не твой.

— Мы с Бером были приятелями, — резко возразил Джек. — Тебе мало, что ты печешься обо всей Корунде? У меня хватит места и времени для Грейс.

Когда в кухню вошла Тафтс, Чарлз Бердам что-то горячо и бессвязно говорил, а Эдда возилась с чаем с таким отрешенным видом, словно находилась на другом континенте.

— Присядь, Эдда, я сама заварю чай, — сказала Тафтс.

— Джек говорит, что хочет забрать Грейс с мальчиками на свою ферму.

— Интересно. Сиди, Эдда, сиди! Чарли, ты прихватишь меня с собой, и мы вместе расскажем все Китти, — продолжала Тафтс. — А отцу сообщишь ты, Эдда? Отлично! И закрой рот, Чарли, ты наглотаешься мух, а они разносят инфекцию.

Это было не единственное самоубийство в Корунде. Дела не становились лучше, депрессия распространилась на всю Австралию, и Корунда не стала исключением. К растущей безработице прибавилось повсеместное сокращение зарплат. От режима жесткой экономии не пострадали только банкиры и председатели совета директоров, что было общемировой практикой — власти старались защитить своих жирных котов.

Благополучие Корунды продержалось дольше, чем у других, но в конце концов и оно стало стремительно распадаться, несмотря на строительство новой больницы. Масштабы жесткой экономии становились все более очевидными по мере того, как в газетах и журналах появлялось все больше статей, посвященных оздоровлению экономики. Депрессия продолжала перемалывать экономику, и темы, которые до 29 октября 1929 года были весьма далеки от рабочего человека, теперь широко обсуждались в пабах и бесплатных столовых.

Смерть Бера Ольсена, находящегося в кое-каком родстве с Бердамами и Тридби, вызвала в Корунде массу пересудов, и самой животрепещущей темой стала проблема с захоронением — ведь самоубийц не положено хоронить в освященной земле. Незначительное, но очень активное меньшинство настаивало на том, чтобы грех самоубийства был наказан посредством погребальных санкций в виде отказа в благословении и последнем упокоении в освященной земле. Монсеньор О’Флаерти, как и ожидалось, занял самую жесткую позицию, несмотря на то что его викарии придерживались более умеренных взглядов. Такую же непримиримость продемонстрировали и некоторые протестантские священники. Полемика была оживленной и беспощадной и породила новый раскол в христианском мире: два самоубийства в Вест-Энде сопровождались массовым исходом прихожан из католической церкви, когда преподобный Томас Латимер заверил семьи погибших, что Бог Генриха VIII в вопросах погребения более уступчив, чем Ватикан, хотя один из его собственных викариев был иного мнения и, подобно монсеньору О’Флаерти, утверждал, что самоубийство — это единственный грех, которого Господь не прощает.

Томас Латимер, представлявший в Корунде довольно грозную силу, гремел с кафедры во время поминальной службы, что ни один мужчина, женщина или ребенок, покусившийся на свою жизнь в таких условиях, как сейчас, не может находиться в здравом уме: сумасшествие тоже является даром Божьим, а самоубийство — это его неотъемлемая часть. Его компетентное мнение, высказанное в столь эмоциональной форме, в условиях 1931 года казалось разумным, логичным и вполне приемлемым, хоть и вызывало некоторый душевный протест.

Идя за Грейс с сыновьями, облаченная в черное Эдда оглянулась, чтобы оценить размер толпы, следовавшей за гробом на небольшое кладбище рядом с церковью Святого Марка, где хоронили членов пасторских семей, а также Бердамов и Тридби. Сплошной черный поток без единой светлой точки. В эти тяжелые времена в траурных одеждах не было недостатка.

Сейчас умирает гораздо больше, чем рождается. Мужья больше не спят со своими женами, потому что не знают другого способа избежать зачатия. А кто сейчас рискнет заводить детей? Дела становятся все хуже и хуже.

«А что происходит с нами, сестрами Латимер? Мы тоже не в лучшем положении.

И этот дурень Джек Терлоу! Трещит на всех углах, что готов приютить Грейс, и люди уже начинают шептаться, что моя сестра подцепила нового мужа, еще не похоронив прежнего. Какие злые языки! Да посмотрите на нее, дураки! Она же в отчаянии от своей утраты. И никто не сможет ей помочь, даже этот чертов Джек Терлоу! Воображает, что нашел свое предназначение в жизни. Но если мы ее не поддержим, она ляжет под Джека и будет полностью ему подчиняться. Она несамостоятельная и должна обязательно на кого-нибудь опираться. Грейс быстро найдет утешение.

Мы похожи на черных ворон. Я знала, что Китти придет. Я вонзаю шипы, Китти сразу сносит голову, Грейс приносит воду, а Тафтс опускает людей на землю. У каждой из нас свое предназначение.

После замужества Китти стала очень зависимой, Чарлз Бердам — собственник по натуре. Но ведь таковы все мужчины, у них звериные инстинкты. Он нарочно изолировал ее на Католическом холме. Без машины туда не доберешься, а мне не по средствам иметь машину. Китти водить не умеет, и он ее не учит. Как замужество все меняет! Появляется чужой человек, и наша четверка распадается. Как же мне не хватает Китти!

Бедняжка Брайан. Ему ведь всего два годика, и он с трудом тащит свои маленькие ножки — штаны до колен, подтянуты чуть не до подмышек, слишком большой пиджачок, застегнутый на все пуговицы, чтобы как-то держаться на плечах, галстучек, черная повязка на рукаве. Левый носок спустился, из носа текут сопли, на голове торчат белобрысые вихры. Какой чудный мальчишка! Ведь в них обоих течет и моя кровь. И этот запах левкоев и гвоздик! Сладкий и одновременно горький. Теперь он всегда будет напоминать мне об этих ужасных похоронах».

Хотя поминки считались католической традицией, преподобный Томас Латимер решил устроить после похорон прием, на который собралось около сотни человек. Там были напитки на выбор и множество фуршетных закусок. Расходы оплатил Чарлз Бердам. Тафтс отвлекала Чарлза, пока Эдда говорила с Китти, затащив ее в маленькую комнатку, о которой знало только семейство пастора. Смерть Бера расстроила Китти, но не выбила ее из колеи, даже несмотря на ее собственную недавнюю потерю. Выглядела она прекрасно.

— Ты стала одеваться гораздо лучше, — заметила Эдда, садясь на стул напротив сестры. — Шляпа просто потрясающая, где ты ее купила?

— Это не я, — тихим медовым голосом ответила Китти. — Чарли обожает рыскать по магазинам, чтобы купить мне что-нибудь по своему вкусу. — Она еще больше понизила голос: — Он разбирается в одежде не хуже, чем женщина, и вкус у него гораздо лучше, чем у меня. Во мне в этом смысле слишком много от Мод.

Китти вздохнула и засмеялась своим мелодичным смехом — как чудесно слышать его снова!

— Чарли такой собственник, никак не может смириться, что я люблю и своих сестер тоже.

Она пожала плечами:

— Ему сложно это понять. Он ведь был единственным ребенком и не знал своих родителей. Поэтому он считает, что моя привязанность к сестрам умаляет мою любовь к нему, и я никак не могу втолковать ему, что это совершенно разные вещи, никак не связанные друг с другом. Как же мне надоело жить на этом проклятом холме! Из-за депрессии в Корунде пропали такси, и мне приходится нанимать частников, а это незаконно.

— Прости, но у вас же несколько машин, — сказала Эдда, стараясь не цедить сквозь зубы. Вот ублюдок!

— Но я не умею водить.

— Знаю, но ты же можешь научиться. Спросишь, зачем? А затем, чтобы по средам ездить к нам с Тафтс в больницу и там вместе обедать. Ты ведь не боишься Чарли? — спросила Эдда, строго посмотрев на Китти.

— Нет, нет! — вспыхнула та. — Просто у него относительно меня всякие идеи, и он четко представляет, как должна вести себя его жена. Он контролирует каждый мой шаг! Сестры должны уйти в прошлое вместе с детством. Можно подумать, что, выйдя за него замуж, я так высоко взлетела, что все, что я делала раньше, не имеет никакого значения! Одно я знаю наверняка — Чарли не позволит мне хоть как-то зависеть от сестер.

Эдда была потрясена: она никак не ожидала, что Китти таит обиду на мужа. Возможные перемены в судьбе Грейс сразу же отошли на второй план. Появившаяся Тафтс пришлась как нельзя кстати.

Когда поцелуи и объятия закончились, Китти продолжила тему:

— Если бы вы только знали, как я ненавижу этот дом на холме!

— Помнится, ты с большим удовольствием его обставляла, мы же вместе ездили за покупками, — сухо сказала Эдда.

— Да, по крайней мере у меня было какое-то занятие! А теперь — ну как вы не понимаете? У вас прекрасная работа, вы востребованы, пользуетесь уважением и всегда на виду. А я?

— О, Китс! — воскликнула Тафтс со слезами в голосе, но уже не по поводу несчастья Грейс. — Только не говори, что ты не любишь Чарли!

— Наверное, люблю, раз мирюсь со всем этим. Я не собираюсь уходить от него и вовсе не потому, что боюсь быть побитой или даже убитой, как это часто случается с женщинами. Но Чарли считает, что я должна быть все время при нем и являться по первому зову, а если я встречаюсь с сестрами, он страшно недоволен и дуется. Как будто я не имею права общаться с теми, кого люблю. Он никогда не поднимает на меня руку, даже если взбешен, но все равно заставляет меня страдать. На папу эти ограничения не распространяются, потому что видеться с ним я могу только в присутствии Мод, а Чарлз не такой дурак, чтобы не видеть, как я к ней отношусь. Но вот сестры — о, это совсем другое дело!

Тафтс нежно поцеловала сестру.

— Дражайшая Китти, Чарли тебя просто ревнует, и с этим ничего не сделаешь, такой уж у него характер. Ты должна с этим смириться, но в то же время не уступать. Будь посамостоятельней и начни с того, что теперь ты будешь встречаться со мной, Эддой и Грейс в любое время, когда сочтешь нужным. Если Чарли будет выступать, скажи ему, чтобы заткнулся: ты все равно будешь видеться с нами, даже если это ему не по нутру. Давай, давай, тебе это вполне по силам!

«Может, вся эта канитель из-за этого злосчастного выкидыша? — подумала Тафтс. — Никто не знает, почему это произошло, а неизвестность только усугубляет трагедию. Вероятно, он винит ее, а она — его. Эх, Чарли, ну зачем ты скрывал от нее свое горе? Если бы ты открылся Китти, она бы не стала сейчас громоздить обвинения. А он, конечно, считает, что в сестрах она ищет утешения. Какая чушь!»

Внезапно настроение Китти изменилось.

Сине-сиреневые глаза хитро заблестели, на лице появилось заговорщицкое выражение.

— Девочки, скажите мне, что происходит? Выглядит все чинно, но здесь есть какая-то интрига. Что-то связанное с Джеком Терлоу. А Чарли ведет себя как ханжа, скрывающий какую-то неприличную тайну. Ты слишком слаба, тебя нельзя расстраивать, все это пустые сплетни, которые тебя вряд ли заинтересуют, и так далее и тому подобное. Скажите мне, я тоже должна знать!

Эдда, как кошка, вскочила на ноги и, обняв Китти, поцеловала ее.

— Главное действующее лицо здесь Джек Терлоу, и, мне кажется, он слегка повредился в уме, иного объяснения я не нахожу. Он просто находка для психиатра со всеми своими комплексами, внезапными порывами и так далее…

— И тому подобное, — подхватила Китти, смеясь.

— Ничего смешного, Китти! Но я рада, что ты опять смеешься. Это чудесно! Мужчины ужасные собственники, и мы только что убедились в этом на примере Чарли. Поэтому я никогда не выйду замуж. Не желаю быть чьей-то собственностью. Наш Джек оказался овцой в волчьей шкуре, улиткой в гоночной машине и слоном, прячущимся за песчинкой. Форма не соответствует содержанию. Я должна была догадываться, ведь мы столько лет были вместе. Джек блуждает в тумане, который создает сам.

Лицо Китти посветлело.

— Как точно сказано! В тумане! Чарли блуждает в таком же тумане. Но Джеку ничего не грозит, потому что ты вряд ли выйдешь за него замуж. Он резвится, как молодой бычок, не рискуя быть окольцованным.

— Неплохие метафоры, девочки, — усмехнулась Тафтс.

— Да что такого собирается сделать Джек? Почему Чарли считает, что это повергнет меня в пучину горя и отчаяния? — спросила Китти, чувствуя, как ее накрывает теплая волна любви к этим замечательным женщинам, которые не теряют мужества даже перед лицом смерти.

— Он завтра забирает Грейс с детьми к себе на ферму и в срочном порядке женится на ней, — сообщила Тафтс, подавая Китти бокал игристого вина. — Выпей-ка, Китс.

— Неплохо, — одобрила Китти, пригубив вино. — Хотя сегодня мне и моча показалась бы годной к употреблению.

— О, Китти, я люблю тебя! — воскликнула Эдда.

— Конечно, любишь, — промурлыкала та. — Эдда, Джек Терлоу был тем предлогом, который якобы удерживал тебя в Корунде. Ты думаешь, мы не знали, что он всего лишь отговорка? На самом деле тебя здесь держит мистическое родство душ сестер Латимер, а не какой-то посторонний мужчина. Пока ты не уехала — а ты обязательно уедешь, — ты делаешь наши жизни богаче и полнее, чего Чарлз, будучи мужчиной, никак не может понять. Понравится это Чарли или нет, но я научусь водить и буду ездить к моим сестрам, когда захочу.

— Все это прекрасно, но давайте вернемся к Джеку Терлоу, — предложила здравомыслящая Тафтс. — Что вы об этом думаете?

— А ты что думаешь? — задала ей встречный вопрос Китти.

— Он сошел с ума. Бедная Грейс!

— Полностью согласна, — подала голос Эдда.

Повисло молчание. Сестры неторопливо потягивали вино.

— Мод практически исчезла из нашей жизни, — неожиданно сказала Эдда. — По крайней мере из моей.

— К нам в Бердам-хаус она сует нос регулярно. Прикатывает на папиной машине, — беспечно сказала Китти, со стуком ставя на стол бокал. — После того как я вышла замуж, она потеряла интерес к жизни. Теперь ее роль перехватил Чарли. Они оба наполеоны с чудовищным самомнением, разница только в наличии пениса.

— У тебя все тот же злой язычок, Китс! Пенис! Вообще-то это медицинский термин, но для людских ушей звучит неприлично, — засмеялась Эдда. — Как ты находишь Мод, малышка?

Китти сделала гримасу.

— Ах, Мод! Наша Клитемнестра или правильнее Гекуба? Я перестала ее бояться, как только мы стали работать в больнице. А после замужества злое наваждение рассеялось как дым, и она просто перестала для меня существовать. Отец ее полностью нейтрализовал, и сейчас она что-то вроде мебели в пасторском доме.

В дверь просунулась золотистая голова с недовольным выражением на лице.

— Вот вы где! — пробурчал Чарлз, широко распахивая дверь. — Очередной заговор? Секреты от меня? Я этого не потерплю, красавицы.

— Это наши женские секреты, вряд ли они стоят твоего внимания, Чарли, — сказала Эдда, вставая. — Но прими к сведению: Китти будет приезжать к нам в больницу каждую среду, чтобы вместе с нами пообедать. Тебя мы не приглашаем даже постоять под дверью.

Подойдя к Чарлзу вплотную, так что она возвышалась над ним, словно башня, Эдда продолжила говорить, для убедительности тыкая его указательным пальцем в грудь:

— Ты утащил Китти на вершину холма, и я практически не вижу свою сестренку. С этим пора кончать. Ты даже не научил ее водить машину.

Чарлз вспыхнул и плотно сжал губы.

— Досадное упущение, — сухо проговорил он. — Завтра же начну давать ей уроки.

— Ну, нет. Из мужей плохие учителя! — быстро возразила Эдда. — Берт, наш водитель «скорой», считается лучшим инструктором по вождению.

— Пусть будет Берт, — сложил оружие Чарлз. — А сейчас, дамы, вам пора вернуться к остальным.

Поминки были в разгаре, и их участники, уже изрядно нагрузившись, прилагали максимум усилий, чтобы достойно проводить Бера в мир иной. Мод забрала Брайана и Джона к пастору домой, где пока остановилась Грейс, и освободившаяся от детей вдова стала как-то заметнее.

Когда все произошло, с ней рядом были пастор, доктор Лиам Финакан, доктор Чарлз Бердам, старый Том Бердам, Джек Терлоу и мэр Николас Мидлмор. Ее сестры стояли чуть поодаль в компании медсестер: Гертруды Ньюдигейт, Мэг Мултон, Марджори Бейнбридж и Лины Корриган.

Глядя на Грейс, Лиам Финакан отметил про себя, что она выглядит как настоящая вдова: изможденная и как бы бесплотная, с огромными измученными глазами, выцветшими до белизны.

Руки без перчаток крепко обхватили стакан с белым вином; когда Грейс поворачивала голову, на ее профиле обозначалась четкая линия скул. И все в зале вдруг стали смотреть только на нее, словно она была актрисой на сцене. Казалось, она готовится сыграть в этом спектакле главную роль.

— Джек! — прозвучало вдруг как свист кнута.

Джек и так на нее смотрел, но ее тон заставил его вздрогнуть.

— Да, Грейс? — с нежной улыбкой отозвался он.

И тогда она громко заговорила, тщательно выговаривая каждое слово, словно читала что-то написанное заранее:

— По Корунде ходят слухи, Джек, и я долго думала, как их опровергнуть. Говорят, что я, не дождавшись, когда моего мужа предадут земле, уже нашла ему замену. Я не давала ни малейшего повода для подобных слухов, и поэтому сегодня, в день похорон моего любимого супруга, я намерена положить этому конец.

— Грейс, прошу тебя, — в замешательстве взмолился Джек. — Не знаю, что на тебя нашло, но здесь явно не место для таких объяснений.

— А я так не считаю.

Вручив свой стакан Нику Мидлмору, словно это был официант, Грейс вышла в центр зала.

— Сейчас как раз самый подходящий случай, чтобы все узнали, что я думаю о своем будущем и будущем моих детей.

Гадая, что сейчас произойдет, ее сестры замерли в напряженном ожидании, не делая попыток подойти к ней — она должна справиться сама, без посторонней помощи.

— Хотя о моем будущем позаботились из самых лучших побуждений, меня саму почему-то забыли спросить, — заявила Грейс, впившись в Джека взглядом. — Ты очень добр ко мне, Джек, и я благодарна тебе за это, но в моем теперешнем несчастье я не одинока. У меня есть семья, друзья, хорошие соседи. Я всей душой любила своего мужа и вряд ли смогу полюбить другого мужчину. Я порядочная женщина. Мой отец — пастор церкви Святого Марка. Как же я могу бросить вызов общественному мнению ради материальных благ, от которых я уже успела отвыкнуть? Меня будут считать распутницей — и совершенно справедливо! Джек, давай останемся друзьями. Я искренне тебя благодарю, но переезжать в Корундубар не собираюсь. Мой дом на Трелони-уэй.

— Браво, Грейс, — прошептала Эдда, встретившись глазами с Тафтс и Китти. В глубине души они были уверены в таком исходе.

Джек Терлоу стоял, как громом пораженный. Взяв Грейс за руку, он посмотрел на нее, как жертва, над которой занесли топор. Скривив рот, он покачал головой и попытался что-то сказать, но кроме «я…» так и не смог ничего из себя выдавить.

«Бедняга! — подумала Китти, впервые увидев Джека Терлоу в ином свете. Раньше он был для нее всего лишь прирученным тигром Эдды. — И дело тут не в отвергнутой любви, ведь он не любит Грейс. Больно пережить публичное унижение, которое ничем не заслужил. И как ему объяснить, что он сам виноват?»

Чарлз поспешил Джеку на помощь:

— Ты ни в чем не виноват, Джек, просто сплетники извратили твои добрые намерения.

И взяв Джека за плечо, Чарлз быстро увел его.

— Мы так и знали, что она откажется, — сказала сестра Ньюдигейт.

— Тут все дело в ее характере, — заметила Мэг Мултон. — Грейс предпочитает жить похуже, тогда можно бесконечно жаловаться.

— Копаться в навозе в Корундубаре и отправлять своих сыновей в Кембридж — это не для нашей Грейс, — включилась в разговор Тафтс. — Ей нравится на Трелони-уэй.

— Почему бы и нет? — засмеялась Лина Корриган. — Грейс там королева и отрекаться от престола не собирается. Она столько лет ждала, когда ее коронуют, а после смерти мужа будет как королева Виктория.

— Ну, ты и хватила, Лина, — подняла брови Эдда.

— Ни черта подобного! Ты этого не видишь, потому что Грейс твоя близняшка, а у нее есть подход к людям. Ты считаешь ее глупой и никчемной, потому что она не выучилась на медсестру, а для женщин с Трелони-уэй она очень даже умная и образованная. Окончила среднюю школу, учила там историю, географию, литературу, алгебру и бог знает что еще. И ни чуточки не задается. Она отличная хозяйка, в доме все так красиво, а перед соседями не выставляется. Чудеса, да и только! Женщины на Трелони, конечно, не такие неотесанные, как мы в Вест-Энде, но все же попроще, чем на Католическом холме. И Грейс у них королева.

— Ты права, Лина, — согласилась Тафтс. — Я чаще других навещаю ее и вижу, что она вечно занята местными проблемами. Браво, Грейс!

— И полтора года в больнице не пропали для нее даром, — задумчиво произнесла Китти. — Соседки сначала приносят больного ребенка Грейс, а уж потом идут к врачу. Времена сейчас тяжелые, а врачи стоят денег. Часто бывает достаточно одной Грейс.

— Откуда ты все это знаешь, Китс? — удивленно спросила Эдда.

— До Католического холма тоже доходят слухи.

— Бедный Джек!

Сказав это, Эдда направилась к отвергнутому претенденту.

— Не грусти, Джек, — ровным голосом сказала она. — Все к лучшему, хотя сейчас тебе так не кажется. Скажи спасибо, что Грейс не испортила тебе жизнь. Вы совершенно не подходите друг другу. Как это ни смешно звучит, но твой толстый избалованный котище немедленно сбежит, как только Грейс переступит порог, а вскоре и тебе захочется последовать его примеру. Грейс вовсе не слабая и беспомощная. Она из закаленной стали. Если бы ты приютил Грейс с ребятами, тебя в Корунде вряд ли бы кто осудил. А вот она заслужила бы всеобщее презрение. Никто не в восторге, когда бедные вдовушки выходят за богачей. У Грейс потрясающий инстинкт самосохранения, и она поступила совершенно правильно, публично отвергнув твой широкий жест.

— И сделала из меня дурака.

— Ерунда! Ты у нас просто рыцарь в сияющих доспехах. Ну кто такого осудит? А теперь и о Грейс ничего плохого не посмеют сказать. Вы оба безупречны и благоухаете, как розы.

Тело Джека болезненно изогнулось.

— Но я действительно хотел связать свою жизнь с Грейс. У меня есть ферма, я смогу выстоять депрессию, но мне бы хотелось иметь наследников. Брайану и Джону у меня бы понравилось.

— Тогда действуй, но не сломя голову, — посоветовала Эдда, стараясь не показать виду, чего ей это стоило. — Ухаживай за ней, как положено. Ее попытки держать тебя на расстоянии продлятся ровно до того момента, пока не сломается дверь в курятнике или на картофель не нападет уховертка. Грейс привыкла по каждому поводу обращаться к тебе. Так дай ей такую возможность.

В глазах Джека сверкнул огонь. Губы растянулись в тонкую ниточку.

— Да пошла она к черту! Мне плевать, пусть ее курятник хоть весь развалится, а ребята будут есть толченых уховерток! Она сделала из меня посмешище!

— Ты меня разочаровал.

— Вы, сестрицы, одна шайка.

— Разумеется.

Ее волчьи глаза взглянули на него с откровенной издевкой.

— Ты долго был для меня загадкой, Джек Терлоу. Но теперь она разгадана. Под роскошной оболочкой супермена оказалось соломенное чучело, безмозглое и бесхребетное.

Отвернувшись, Эдда подошла к женщинам; грудь ее вздымалась, словно она пробежала с десяток миль, преследуемая убийцей.

— Прощай, Джек? — спросила Китти.

— Уж лучше спать с огородным пугалом! С этим покончено.

Начало 1931 года ознаменовалось ужасным открытием: экономические проблемы не преодолены и продолжают тянуть страну на дно. Вояж Джеймса Скаллина в Европу еще более усугубил раскол в Лейбористской партии, и когда он вернулся в Австралию, оказалось, что его заместитель Джо Лайонс уверенно набирает очки, приобретая все большую популярность среди населения.

Чтобы порадовать Чарли, Китти старалась держаться в курсе политических событий, но очень скоро убедилась, что политика и те, кто ею занимается, ее совершенно не интересуют. Те из них, с кем ей довелось встречаться, казались Китти такими же скучными, как и большинство мужчин. Перхоть, отвисшие животы, плохие зубы, лысины с зачесанными на них волосами, носы, покрасневшие от частых возлияний, жирные пятна на галстуках — все это никак не располагало к симпатиям.

— Если бы радиоприемники имели экран, политикам пришлось бы несладко! — заявила она Чарлзу. — Избиратели видели бы тех, за кого они голосуют. Среди всей этой публики не наберется и горстки приятных людей, за которых хотелось бы отдать свой голос. Неужели их жены этого не видят?

— Но я бы тебя не разочаровал, — самодовольно произнес Чарлз.

— Верно, но, кроме Корунды, тебя нигде не знают.

Увы, это было правдой.

Чарлз чувствовал, что после смерти ребенка Китти сильно изменилась, и одним из симптомов было ее желание научиться водить машину. В этом он винил ее сестер, хотя в глубине души сознавал, что не прав. Сами по себе они были ему симпатичны, но только не в качестве своячениц.

Труднее всего было понять, почему Китти так остро реагирует на его вполне естественное желание оберегать ее, причем со временем ее раздражение только росло. К концу 1930 года она снова завела речь о беременности, а когда он стал возражать, мотивируя тем, что ей надо как следует восстановиться, она и не подумала принять его аргументы всерьез. Вместо этого она тайком пробиралась в его одинокую постель, а он был не в силах устоять. Китти ликовала, его же обуревали страхи.

— Чарли, я хочу иметь детей! — горячо убеждала его она. — Мне нужна настоящая семья, в этом я вижу смысл своей жизни! И не говори, что таким смыслом являешься ты, потому что это не так! У тебя на первом месте политика, на втором больница и только на третьем я. А у меня нет ни политики, ни больницы. Меня заточили в пустой мавзолей на вершине холма, а я хочу дом, где много детей! Не витрину, не выставку, а настоящий дом — ты меня слышишь? Дом!

— Так и будет, Китти, так и будет! Только подожди немного, не торопись, прошу тебя!

Перед Пасхой Китти пришла навестить отца и стала изливать перед ним душу:

— Я с этим даже к сестрам обратиться не могу. Мне нужно поговорить с кем-нибудь родным, но старше и мудрее, — говорила она, прогуливаясь с отцом по цветущему саду. — Остаешься только ты, отец, ведь ты так много повидал в жизни.

Сад буквально утопал в цветах — розы, астры, бегонии и огромные ромашки. Проходя мимо этого великолепия, пастор в очередной раз готовился врачевать раны своей вечно страдающей дочери. Как жаль, что Мод оказалась такой неразумной матерью, а ее дочь родилась столь редкой красавицей.

— Я весь к твоим услугам, Китти. Расскажи мне, что тебя тревожит.

— Меня мучает одна мысль, от которой я никак не могу избавиться.

Глаза Китти налились слезами.

— Я не должна была выходить замуж за Чарли. Нет, я его люблю, дело здесь не в этом. Но мне почему-то кажется, что это он виноват в моем бесплодии. Мы с ним просто не можем иметь детей.

Томас Латимер подвел дочь к скамейке и, усадив, опустился рядом, взяв ее руки в свои.

— Это Мод внушила тебе?

— Нет! Честное слово, папочка! После замужества я с ней ни о чем не говорю, даже когда она приезжает меня проведать. У нее что-то с головой, ты не замечал?