Статский советник по делам обольщения Вербинина Валерия

– Кто, я? – искренне изумился Казимирчик.

– Конечно, вы! То вы дарите цветы этой ужасной «погонщице мулов», то теперь пытаетесь смутить меня…

– Я вручил ей цветы от имени благотворительного общества, в котором состоит моя родственница. Вообще-то их должен был вручать председатель, но он заболел, так что пришлось мне.

– И почему я не верю ни единому вашему слову? – вздохнула Лина, мягко высвобождая руки, которые держал Казимир. – Все вы, мужчины, такие…

Министр и Непомнящий уже маячили возле нее, причем оба, судя по выражению их глаз, испытывали в эти мгновения неподдельные муки ревности. Лина поглядела на них снисходительно – как прекрасная статуя смотрела бы на облетевшие одуванчики у своего пьедестала, будь она живой, – и, раскрывая веер, как бы нечаянно уронила его.

– Позвольте, сударыня…

– Нет, позвольте мне!

Оба – и министр, и Непомнящий – бросились подбирать веер и, само собой, самым жалким образом столкнулись. Один близорукий Казимир ничего не заметил и, сделав неловкое движение, одной ногой наступил на руку министра, а другой раздавил злополучный веер.

– Милостивый государь, – вскричал раздосадованный Непомнящий, – вы – невежа!

– Что я такого сделал? – изумился Казимир.

– Вы сломали веер! – прошипел министр, держась за руку.

Казимирчик рассыпался в извинениях. Он искренне сожалеет, что так получилось. Он обязательно пришлет синьоре другой веер, нет, три веера, нет, пять! И прежде, чем Лина Кассини успела вставить хоть слово, он быстро поцеловал ее руки и удалился.

На лестнице его нагнала Амалия, которая не упустила ни единой детали происшедшего.

– Дядя, – сказала она, – я что-то не понимаю. С каких это пор у тебя плохое зрение?

– С тех самых, как ты отправила меня на невыполнимое задание, – горестно ответил Казимир.

– Вот как? – Амалия нахмурилась. – Значит, по-твоему, дело плохо?

– Ты ее видела? – вопросом на вопрос ответил собеседник.

– Конечно. Красивая женщина, правда, в ней есть какая-то ленивая нега… что-то от статуи. Но она действительно очень хороша. А что?

– Она очень хорошо умеет считать деньги, – объявил Казимир. – И на эмоции ее не купишь.

– Я видела то же, что и ты, – помедлив, призналась Амалия, – и слышала то же самое. Можно узнать, из чего ты сделал свои выводы?

– У нее руки холодные, как у лягушки, – отрезал дядюшка. – И пульс ни разу не подскочил, пока я с ней любезничал. Прежде чем подойти ко мне, она посмотрела сначала на мои перстни, а потом уже на мое лицо. Каких еще доказательств тебе надо? Поразительно, что в твоей службе тебя не научили определять суть людей. То, что она красавица и прочее, в данном случае роли не играет, потому что перед тобой не человек вовсе, а счеты. У нее каждая фраза – костяшка туда, костяшка сюда. – Он сделал несколько выразительных движений, словно вычисляя на воображаемых счетах. – Как только она прознает, что я не богаче министра, она и думать обо мне забудет.

– Значит, ты сдаешься?

– Где я это говорил? – возмутился Казимир, задетый за живое. – Просто ты дала мне чертовски сложное задание! К любой женщине можно найти подход, будь она хоть сто раз знаменитость. Но как найти подход к счетам? – Он удрученно покачал головой. – Сложно, очень сложно. И вообще, у меня от всех этих представлений разыгрался аппетит. Интересно, что у нас будет сегодня на ужин?

Глава восьмая, в которой Казимир занимается благотворительностью, а врачи приходят к неутешительным выводам

– Признаться, поначалу я тоже принял этого малого за полного олуха, – доверительно сообщил Ломов своему начальнику на следующее утро. – Но пока, хоть он и действует своеобразно, его поступки приносят больше пользы, чем вреда.

Шпионы Сергея Васильевича уже довели до его сведения разговор, который состоялся у Амалии с дядюшкой, и для себя Ломов уже сделал несколько выводов. По его мнению, Казимир чрезвычайно ловко косил под дурачка, а на самом деле был ничуть не глупее своей племянницы, которой в Особой службе нередко поручали самые головоломные дела. Хмурясь, генерал Багратионов несколько раз пробарабанил пальцами по столешнице.

– Боюсь, Рафаэль серьезно осложняет дело, – наконец промолвил Петр Петрович.

– Я могу решить эту проблему, если вы только позволите, – спокойно ответил Ломов.

Взгляды начальника и подчиненного скрестились.

– Не знаю, не знаю, – промолвил наконец глава Особой службы. – Меня бы больше устроило, если бы человек баронессы Корф увлек Лину Кассини и вынудил ее расстаться с министром.

– Разумеется, – согласился Ломов, – но должен сказать, что этот человек оценивает свои шансы очень трезво. К тому же в дело некстати влез Непомнящий…

Багратионов недовольно крякнул и поглядел на окно, задернутое пыльными бархатными шторами.

– Вы, вероятно, предложите от него избавиться, Сергей Васильевич? – не без сарказма осведомился он.

– Это было бы желательно, – ответил Ломов, подстраиваясь под тон начальника. – Для меня очевидно, что не будет ничего хорошего, если он станет мешать нашему агенту. Кроме того, Антон Филиппыч совсем голову потерял. Что, если он некстати проболтается Лине о том, что наш человек работает по ней?

Багратионов нахмурился.

– Антону Филиппычу ничего не известно о том, что мы подключили разового агента, – довольно сухо заметил он.

– Да, но Непомнящий знает Амалию, а разовый агент – ее дядя, – гнул свое Ломов. – Воля ваша, но даже такому простаку, как Антон Филиппыч, нетрудно догадаться, что к чему.

Петр Петрович раздраженно шевельнулся.

– Ваше предложение?

– Новое задание, – с готовностью ответил Ломов. – Пошлите его во Владивосток, к примеру. А еще лучше – в Японию.

Но Багратионов никак не мог отправить горе-агента ни в Японию, ни во Владивосток, потому что знал, тетка Непомнящего воспротивится этим планам. Она предпочитала, чтобы племянник находился где-нибудь поблизости и не ездил дальше Европы.

– Я отправлю его в Москву, – сказал наконец генерал. – Придумаю для него какое-нибудь поручение, чтобы он задержался там подольше. Теперь относительно Рафаэля…

Петр Петрович замолчал. Ломов терпеливо ждал.

– Главное, чтобы полиция ничего не заподозрила. – Багратионов поморщился. – Действуйте! Или вы хотели спросить еще о чем-то? – добавил он, заметив, что агент колеблется.

– Петр Петрович, мы тут головы ломаем, как разлучить Лину Кассини и министра, – выпалил Ломов. – Но почему бы не пойти по простейшему пути? Дать жене знать, что у ее мужа интрижка, пусть она с ним сама разбирается…

– Жене министра уже давно все известно, – отрезал Багратионов. – Но она не тот человек, который попытается приструнить мужа и заставит его отказаться от любовницы. Другое воспитание, Сергей Васильевич, другое воспитание!

– Ясно, – вздохнул Ломов. – Ну что ж, в крайнем случае мы всегда можем ее шлепнуть.

Багратионов вытаращил глаза:

– Жену? А ее-то за что?

– Я имел в виду любовницу, – ответил неподражаемый Сергей Васильевич. – Если разовый агент не справится или если исчезновение Рафаэля не подействует, грабитель всегда может позариться на драгоценности известной певицы и прикончить ее во время ограбления. Совершенно случайно, разумеется.

Тут у Петра Петровича аж заныл висок, и генерал поспешно махнул рукой, отпуская агента.

Этот разговор происходил в субботу утром, а ближе к вечеру Казимир, где-то пропадавший весь день, явился в особняк на Английской набережной. Жилет на нем был разорван, волосы всклокочены, галстух сбился на сторону.

– Кажется, – промолвил Казимир, – я перестарался.

После чего рухнул на диван и велел горничной принести пива.

– Что случилось? – спросила Амалия.

– Меня чуть не съели, – пожаловался дядюшка, осушив кружку.

Это было что-то новое, и Амалия пристально посмотрела на собеседника.

– Кто? – задала она следующий вопрос.

– Как кто? Дикое животное!

…Впрочем, еще до встречи с диким животным Казимир заглянул в магазин, где продавались веера, выбрал пять самых дорогих, объявил, что вернется за ними чуть позже, и отправился навестить Марию Фелис.

Розита, открывшая дверь, сделала большие глаза:

– О, да вы не робкого десятка! Но я не стану докладывать о вас, иначе она опять швырнет в меня щипцами для завивки волос или еще чем-нибудь похуже.

– Чем я провинился? – изумился Казимир.

– Вы заснули во время ее танца! Думаете, она способна простить такое?

– Я вчера очень устал, – пожаловался Казимир. – Это все из-за благотворительности. Меня все рвут на части, а я никому не могу отказать.

Розита недоверчиво покачала головой:

– Даже если так, вы пришли потом за кулисы, говорили с «оглоблей», а к моей хозяйке даже не подошли!

– Я пришел только для того, чтобы увидеть твою хозяйку, – жалобно ответил Казимир. – Но эта итальянская певица что-то учуяла и вцепилась в меня. Честное слово, она меня просто не отпускала! Думаю, она сделала это нарочно, чтобы поссорить меня с твоей хозяйкой. Эта Лина Кассини – очень, очень коварная женщина!

Розита и сама каждый день слышала из уст хозяйки, какая итальянка коварная бестия, и слова Казимира заставили ее задуматься.

– Нет, сейчас я о вас говорить не стану, – решительно объявила горничная. – Но позже, если хозяйка будет в настроении, я замолвлю за вас словечко.

– Позже? Когда?

– Завтра, может быть. Как получится.

– А может быть, получится уже сегодня? – спросил Казимир, вкладывая в руку Розиты монету.

– Может быть, – ответила его собеседница, пряча деньги. – Главное, чтобы щипцы были подальше от хозяйки. Не беспокойтесь, я что-нибудь придумаю.

Она закрыла дверь за Казимиром и вернулась в гостиную, где Мария Фелис, сидя в неглиже на ковре возле очага, кормила гепарда.

– Розита, кто это был?

– Так, никто. Перепутали номера, – ответила горничная.

– Розита, ты лживая девка! – рассердилась испанка. – Кого ты думаешь провести? Я узнала голос этого недомерка, этого подлеца, который…

– Он хотел извиниться, – выпалила Розита. – Видели бы вы, как он унижался и просил прощения! Он работает в благотворительном комитете, и его просто рвут на части!

– Это не оправдание для того, чтобы спать во время моего номера! – огрызнулась Мария. – И я видела, как он любезничал за кулисами с этой кобылой!

– Он с ней не любезничал, это она пристала к нему назло вам, чтобы вывести вас из себя.

– Ха! Это он тебе сказал? Врун!

Не подозревая о буре, которую вызвало его появление, Казимир вернулся в магазин, торговавший веерами, расплатился, велел упаковать коробочки получше и отправился навестить Лину Кассини.

Итальянская дива при его появлении сидела возле рояля, изучая ноты. На ней был домашний наряд – платье немного строже и проще, чем выходное, которое оживляла только брошь с крупными бриллиантами. Однако от Казимира не укрылось, что Лина была очень умело накрашена и что стул, предназначенный для гостя, кто-то уже отодвинул от стены.

Казимир объяснил, что явился исправить ужасную ошибку, которую допустил вчера, и поднес Лине кокетливо перевязанные лентой футляры с веерами. Бросив на них рассеянный взгляд, Лина тотчас же заметила, что веера, которые ей принес гость, отменного качества и наверняка стоят очень дорого.

– Вы очень любезны, – сказала она, и голос ее потеплел. – Вы упоминали, но я уже забыла… Так чем вы занимаетесь?

– Благотворительностью, – ответил Казимир, не уточняя, что вчера и речи не было о его занятиях.

– О! – Лина изобразила заинтересованность. – Вероятно, вы унаследовали большое состояние, которое позволяет вам творить добрые дела.

– О да, – скромно подтвердил Казимир. – Но я не единственный его распорядитель, – быстро добавил он. – Есть еще сестра и племянница.

– Вот как!

Лина ожидала, что Казимир попросит у нее автограф или рассыплется в бессвязных похвалах ее божественному голосу, но не тут-то было. Вообще-то его поведение ее вполне устраивало, потому что ей наскучило давать автографы и слушать одни и те же заезженные комплименты. Человеку, который никогда не был известен, трудно представить себе, как легко можно пресытиться славой; а Лина Кассини была знаменита уже несколько лет, с первых портретов, которые с нее написал Больдини и выставил в Салоне[6]. Она метнула на Казимира сквозь ресницы загадочный взгляд.

– У вас в этой гостинице живут друзья, не так ли? Моя горничная видела некоторое время назад, как вы выходили отсюда, – пояснила певица.

Предположим, горничная ничего не видела, просто сама Лина заметила в окно уходящего Казимира, а потом болтушка Тереза доложила ей, что ее вчерашний собеседник побывал у Марии Фелис. Лине было любопытно, как Казимир попытается выкрутиться. Людей она ставила не слишком высоко и почти не сомневалась, что гость ей солжет.

– Боюсь, у меня здесь нет друзей, – чистосердечно ответил Казимир. – Но вы правы: я навещал госпожу Фелис.

– О, можете быть спокойны, – сказала Лина с тонкой улыбкой, – я не буду выспрашивать у вас подробности этого свидания.

– Свидания? – Казимир пожал плечами. – Что ж, если вам так угодно. Но я всего лишь хотел спросить, не согласится ли она выступить на благотворительном вечере в пользу детей-сирот. Я подумал, что, возможно, благая цель вечера убедит госпожу Фелис несколько уменьшить ее обычный гонорар…

Лина усмехнулась. Нет, она, конечно, была на редкость красивой женщиной, и все же, завидев сейчас ее усмешку, Казимирчик отчего-то ощутил неодолимое желание отодвинуться назад – что он, собственно, и поспешил исполнить.

– Однако вам не удалось добиться своего, не так ли? – спросила певица.

– Она заломила чудовищную сумму, – сокрушенно промолвил Казимирчик. – Признаться, я бы понял ее, будь я обычным театральным антрепренером. Но здесь… – Он развел руки, изображая полнейшее непонимание.

– Возможно, вам стоило бы обратиться к кому-нибудь другому, – задумчиво уронила Лина. – К кому-то, кто не так жаден, как госпожа Фелис.

– Но я мало кого знаю, сударыня, и потом, это должно быть имя, которое привлечет гостей, потому что мы намереваемся объявить сбор средств, а человека нелегко заставить расстаться с деньгами ради одной идеи. Ах, если бы вы знали, до чего трудно заниматься благотворительностью! – воскликнул Казимирчик, преисполняясь жалости к себе так искренне, словно все, что он говорил, было правдой. – И это неправда, что люди обычно черствые; нет, они не черствые, но они просто равнодушны ко всему, что не касается их лично, а это ничуть не лучше…

– Вы могли бы попросить меня, – оборвала Лина его излияния, и в ее голосе прозвенели металлические нотки.

Казимир вытаращил глаза:

– Вас? О нет, я бы не осмелился…

– Почему? По-вашему, мое имя не способно привлечь гостей?

– Нет, но… После того как госпожа Фелис уже отказала мне… Я хочу сказать, мне было бы трудно рассчитывать, то есть надеяться…

– Не все люди черствые, сударь, – сказала Лина, и глаза ее блеснули. – Я спою на вашем вечере бесплатно, и мне ничего не надо.

– О! Сударыня…

– Разумеется, если он совпадает с одним из моих концертов, вам придется перенести его на другой день, но я не думаю, что гостей от этого будет меньше, – заметила Лина.

Казимир с любопытством смотрел на нее. Ему был хорошо известен тип женщин, который он про себя окрестил неприступной снежной королевой; но тут из-под снежной оболочки нет-нет да выглядывало пламя, и он ловил отблески этого пламени в черных глазах Лины, в движениях ее безупречно изогнутых бровей, в некоторых гримасах ее красивого рта.

«Кто-то когда-то с ней дурно обошелся… Люди, которые поднялись из нищеты, видели на своем пути много такого, что ускользает от тех, кто в нищете не родился. Чем можно заинтересовать человека, которому все одинаково противны или скучны, что, может быть, есть одно и то же? И ведь я совершенно ей безразличен, что бы я ни делал…»

Казимир обговорил с Линой, в какие именно дни он может рассчитывать на ее выступление, и откланялся, как только заметил, что его собеседница поглядывает на часы. Вскоре после его ухода горничная Тереза принесла записку, которую только что доставили. Прочитав ее, Лина расхохоталась и упала в кресло.

– Министр не может приехать, у него ужасно болит рука, – объяснила она в перерыве между приступами смеха. – Она вся распухла, и врачи подозревают, что у него перелом. – Лина покачала головой. – Какие, однако, неженки некоторые мужчины! Помню, в детстве мне приходилось бегать босиком едва ли не до самого Рождества, и я даже не простужалась!

И в самом деле, после диверсии разового агента государственный муж на время вышел из строя. Вчера, возвращаясь домой в карете, он пожаловался жене, что «этот болван» наступил ему на руку, и теперь она немного болит. Наутро рука распухла, и встревоженная жена послала за доктором.

– Гм… небольшой синяк… Ушиб, я полагаю… – объявило медицинское светило номер один.

– Хорош ушиб – да он не может рукой пошевелить! – возмутилась жена.

– Это случается при некоторых травмах, – успокаивающе заметило светило. – Должен сказать, что я не вижу никаких причин для беспокойства. Руку день-два лучше не напрягать, а потом все должно пройти.

Как говорится, один ум – хорошо, а два – лучше, и поэтому супруга политика не мешкая послала за другим доктором, которому доверяла едва ли не больше, чем первому.

– Не исключена трещина или перелом, – заявило второе светило, осмотрев руку министра. – Точнее я пока сказать не могу, но на вашем месте я бы вообще неделю не пользовался этой рукой.

Как видим, отсутствие рентгена в те годы давало врачам широкое поле для предположений.

– Но если сегодня рука болит у меня меньше, чем вчера… – начал изумленный министр.

– Так и должно быть, – заверил его эскулап. – Сегодня вы уже отошли от шока, и вам представляется, что травма несущественна. Однако это вовсе не значит, что на самом деле все обстоит именно так.

Встревожившись, жена министра на всякий случай послала за третьим доктором, который был больше всего известен своим изречением: «Вся жизнь – это болезнь, но самое скверное, что она все-таки лечится».

– Не было бы гангрены, – изрекло третье светило, осмотрев руку министра, на которой лишь небольшая припухлость напоминала о вчерашнем соприкосновении с ногой злокозненного Казимирчика. – Впрочем, даже если начнется гангрена, самое главное – ампутировать руку вовремя, – жизнерадостно заключил он.

Услышав эти слова, министр потерял сознание, а когда он очнулся, жена при поддержке доктора настояла на том, чтобы бедняга лег в постель и ни в коем случае никуда не выходил. Гангрена – это вам не шутки шутить, в самом деле!

Именно поэтому министру пришлось пропустить свидание с очаровательной Линой, причем некоторые языкастые граждане, которые близко знали жену больного, потом упорно утверждали, что она нарочно пригласила таких врачей, которые бы нагнали на ее мужа страху, чтобы таким образом помешать ему встречаться с итальянкой. Но, как вы сами понимаете, все это совершенно недоказуемо, и в любом случае подобные предположения остаются на совести сплетников.

Пообедав в ресторане отеля, Казимирчик решил, что теперь самое время навестить Марию Фелис вторично. Розита со смущенным видом впустила его, но когда он вошел в гостиную, там не было никого, кроме гепарда в позолоченном ошейнике.

Завидев Казимира, гепард оскалился, а гость инстинктивно отскочил назад. Но у диких кошек свои инстинкты, и один из них говорит, что все, что бежит прочь, является добычей.

Одним словом, гепард прыгнул на Казимира, тот увернулся, но зверь лапой зацепил его жилет и отхватил кусок ткани с пуговицами. Отскочив к камину, Казимир схватил кочергу, которой можно было при желании разнести голову кому угодно, и изготовился защищаться, но тут отворилась другая дверь, которая вела во внутренние апартаменты, и появившаяся на пороге Мария небрежно подозвала гепарда к себе. Боско, урча, подошел к ней. Шерсть на его загривке до сих пор стояла дыбом.

– А вы злой человек! – сказала Мария, грозя Казимиру пальцем. – За что вы хотели обидеть моего Боско?

– За то, что он хотел меня сожрать! – в запальчивости ответил Казимир, опуская кочергу. Жилет, которым он в глубине души так гордился, висел лохмами, и злопамятный шляхтич решил, что просто так он этого испанке не спустит.

Мария прицепила к ошейнику Боско цепочку, тоже позолоченную, и передала ее Розите. Та ушла, уводя с собой гепарда.

– Вы это сделали нарочно, – проворчал задетый Казимир.

К его удивлению, Мария даже не стала отпираться.

– Ну конечно! – воскликнула она, сверкнув белыми зубами. – Это вам за то, что вы вчера проспали мой танец!

– Но это неправда! Я вовсе не…

– Но, но, но! Я отлично видела, что вы спали!

– Ну хорошо, согласен! Может быть, я немного вздремнул, потому что много работал…

– Работали? Вы?

– Да! Я состою в благотворительном комитете, и вы просто не представляете, сколько мне приходится трудиться…

– Тоже мне, работа! – фыркнула Мария. – Возиться со всякими оборванцами, грязными, вшивыми, вонючими…

Положительно, сеньорита Фелис знала, что такое оборванцы, не понаслышке.

– Это не оборванцы, – возмутился Казимирчик, – это брошенные дети, о которых мы заботимся!

Мария собиралась сказать что-то едкое, но, так как она и сама была брошенным ребенком, слова застыли у нее на устах. Она лишь пристально посмотрела на Казимира и покачала головой.

– Я вам не верю, – заявила она. – Вы лжец! Ну и зачем вам понадобилась эта оглобля? Вы ведь навещали ее сегодня, не отпирайтесь! Что, вы и ее хотели забрать в приют? Ха-ха!

– Нет, – серьезно ответил Казимир, – мы хотели попросить ее выступить на вечере. Мы надеялись, что, так как это благотворительность, она согласился выступать без гонорара…

– Эта кобыла? Ха! – Танцовщица свирепо фыркнула. – Да забесплатно она и палец о палец не ударит! Вот если бы вы попросили меня…

– Но… но ведь я прекрасно знаю, сколько вам платят за один танец… У нас нет таких денег! И вы никогда не согласитесь…

– Кто это вам сказал? – возмутилась Мария.

– Никто! Но я подумал…

– Но, но, но! Он подумал! Так вот, если ваш вечер не совпадает с моими концертами…

– Я думаю, мы всегда сумеем его перенести, если что, – быстро сказал Казимир.

– Вам надо было сразу же обратиться ко мне, – объявила Мария. – Так уж и быть, я согласна станцевать… Ради бедных деток, которые ни в чем не виноваты. Но смотрите! – Она погрозила Казимиру пальцем. – Если вы еще раз осмелитесь заснуть, когда я танцую… Я скормлю вас Боско с потрохами!

– Уверен, ему куда больше понравятся отборные куски мяса из ваших рук, – тотчас же нашелся Казимир, и Мария залилась хохотом.

Рассказывая об этом Амалии, Казимир разглаживал прореху на своем жилете и так вздыхал, что племянница, не выдержав, пообещала, что ему сошьют новый жилет, куда лучше старого.

– Разумеется, я на это рассчитываю, – отозвался дядюшка. – Так вот, как я уже говорил тебе, я немного перестарался. Ни ты, ни я не занимаемся благотворительностью, но раз уж так получилось, придется тебе что-нибудь придумать. Раз уж и Лина, и Мария пообещали выступить, глупо было бы не использовать такой шанс.

– Дядя, – сказала Амалия после паузы, – я все-таки не понимаю, чего ты добиваешься. Ты все время включаешь в свои планы Марию Фелис, хотя о ней и речи не было. Конечно, я могу понять, если ты рассчитываешь привлечь ее внимание для себя лично…

Тут Казимирчик рассердился.

– Лично мне вполне хватило бы жены пивовара, – объявил он, упрямо выставив подбородок. – Замечательная женщина, чуткая, добрая… и никакой бузы! Так что Мария Фелис мне вообще ни к чему…

– Ну, не скажи, – протянула Амалия. – Глаза у нее выразительные, волосы просто роскошные, хоть враги и говорят, что она носит накладные пряди в большом количестве…

– Разве? Я не заметил. – Казимир пожал плечами. – В любом случае ее волосы меня не интересуют. Главное, что Лина Кассини испытывает к ней сильнейшую неприязнь.

– Ах вот оно что! – протянула Амалия.

Откровенно говоря, она вовсе не собиралась верить дяде на слово, но признавала, что он сумел найти удачный предлог, чтобы объяснить некоторые свои действия.

– Про любовь, – увлеченно продолжал меж тем Казимир, – говорится и пишется масса чепухи, а ведь многие люди преспокойно живут без нее и могут за всю жизнь даже не испытать этого чувства. Неприязнь – другое дело. Поверь мне, нет такого человека, которого устраивали бы все окружающие. Каждый из нас терпеть не может кого-нибудь, а то и большинство людей разом. Я даже могу вот что добавить: скажи мне, кого ты не любишь, и я скажу, кто ты…

– Ну, допустим, Лина Кассини не любит Марию Фелис, – проворчала Амалия. – И что из этого следует?

– По-моему, все очень просто, – сказал Казимир, поднимаясь с места. – Обычно считается, что неприязнь вызывает тот, кто непохож, или тот, кто чем-то мешает. Но случается и наоборот. По-моему, Лина не любит испанку потому, что та слишком похожа на нее. Понимаешь? На самом деле Лина Кассини не любит саму себя.

И он удалился, оставив Амалию осмыслять этот сногсшибательный вывод.

Глава девятая, в которой появляется труп, а преступник исчезает

Бывают торжества, похожие на праздники, бывают такие, которые больше смахивают на похороны, случаются, наконец, мероприятия, куда можно не приходить вовсе. Однако день ангела княгини Гарденберг обещал быть вполне себе праздничным, в меру светским, в меручинным, но вполне подходящим для приятного времяпрепровождения – если бы не одно событие, которое перевернуло все с ног на голову. Впрочем, речь о нем еще пойдет впереди.

Согласно выработанному ранее плану, Амалия и ее дядюшка прибыли в особняк князя раздельно. Казимиру полагалось использовать вечер для того, чтобы поближе познакомиться с Линой Кассини. Она должна была спеть несколько песен. Однако капризный агент Браницкий уделил диве, одетой в изумительное черное бархатное платье, лишь пару слов и устремился к вазочкам с разноцветным мороженым, которое разносили лакеи. Мороженое Казимир любил еще больше, чем пиво, и готов был поглощать его в любом количестве в любое время года. За пять минут, блаженно жмурясь, он проглотил две порции и уже высматривал третью, когда князь, обходивший гостей, обратил на него внимание.

Хозяину особняка недавно исполнилось шестьдесят лет. Он был высок, худощав и носил кустистые бакенбарды по старой моде. Выражение его лица наводило на мысль об очень умной собаке, которой по какому-то недоразумению досталось человеческое тело. Его супруга, одетая пышно, но по-немецки безвкусно, стояла возле него. Княгиня была младше мужа на одиннадцать лет, но выглядела еще моложе, из чего Амалия была склонна сделать вывод, что супружество оказалось вполне удачным. У несчастливых женщин, как бы хорошо они ни владели собой, нет-нет да и проскальзывает кислое выражение лица; княгиня же держалась всегда приветливо и радушно. Улыбка ее была не данью протоколу, а выражением ее собственного хорошего настроения.

– Мне незнаком этот господин, – сказал князь, обращаясь к молодому человеку, который, как незаметная, но преданная тень, следовал за ним по анфиладе комнат. – Кто это, Карл?

Амалия увидела, как князь разговаривает с Карлом фон Лиденхофом, и нахмурилась. Лиденхоф, если говорить начистоту, был ее коллегой, но, так сказать, с противоположной стороны баррикад, и потому Амалия его не любила. Он был неглуп, исполнителен, упорен и трудолюбив, а еще – весьма злопамятен, и следовало хорошенько подумать перед тем, как сделать его своим врагом. По движениям губ и направлению взгляда князя Амалия уже поняла, что речь идет о ее любимом дядюшке, который, устав выбирать, захватил две вазочки с мороженым разом и принялся поглощать его все с тем же выражением абсолютного блаженства на лице, которое выводило племянницу из себя. По правде говоря, она уже мысленно приготовила колкость, которую обязательно скажет новоиспеченному агенту по пути домой, но тут произошло нечто странное. А именно, Лина Кассини, которая разговаривала с несколькими любезничающими кавалерами, которые смотрели на нее, словно голодные коты – на крынку отборной сметаны, внезапно кивнула им, как королева, милостиво отпускающая своих нерадивых подданных, и скользнула туда, где примостившийся на диване Казимирчик облизывал ложку, с ностальгией глядя на пустые вазочки перед собой.

– Синьор Браницкий, если не ошибаюсь?

– Ах! Госпожа княгиня, – воскликнул Казимирчик, – вы поистине царица торжества! Я не вижу здесь никого, кто мог бы сравняться с вами.

– Я не княгиня, – сказала Лина, забавляясь, – и это торжество – не мое.

– Ах, это все моя близорукость, синьора Кассини! – вздохнул Казимир. – Жизнь несправедлива – сколько людей носят громкие титулы, которые куда больше подошли бы другим… Уж вам-то княжеская корона точно была бы к лицу куда больше!

Лина была польщена, но, чтобы ее собеседник не возомнил о себе невесть что, все же состроила легкую гримасу:

– Как, вы бы хотели видеть меня женой этого господина?

– А что с ним не так? – притворно изумился Казимир. – Экземпляр не то чтобы допотопный, но… с археологической точки зрения вполне сносный. Его мумия очень представительно смотрелась бы в витрине какого-нибудь будущего музея…

Тут произошло нечто странное: его собеседница, эта роскошная человеческая статуя в изумительном бархатном платье, не удержавшись, фыркнула, как пятнадцатилетняя девчонка. Впрочем, Лина тут же опомнилась и попыталась придать лицу строгое выражение.

– Вы, наверное, ужасный сплетник, – заметила она.

– Я? – изумился Казимирчик, глядя на нее широко распахнутыми голубыми глазами. – Вы так мило это произнесли, что мне сразу же захотелось стать сплетником. Беда в том, что это ужасно скучно – все время надо думать о чужих делах вместо того, чтобы думать о себе… и о том, что любишь, – добавил он со вздохом.

– Кажется, я знаю, что вы любите, – промолвила певица с легкой иронией в голосе. – Уж не мороженое ли?

Она очаровательным кивком указала на опустошенные Казимирчиком вазочки.

– Вы правы, – сокрушенно признался ее собеседник. – Наверное, это ужасно, да?

Можно пенять человеку на то, что он, например, плохо одет, можно уколоть его, если он, допустим, необразован, но смеяться над тем, кто любит мороженое, – все равно что смеяться над ребенком. Не то чтобы Лина смутилась; смутить ее вообще было нелегко, но она почувствовала, что вести разговор в прежнем тоне не получится, и решила сменить тему.

– Кстати, что насчет вашего благотворительного вечера? – спросила она. – Вы уже назначили дату?

Казимирчик заверил собеседницу, что да, конечно, если только ее устроит среда. И, разумеется, за госпожой Кассини пришлют карету, которая доставит ее в особняк на Английской набережной, а после вечера отвезет обратно в отель.

– Я почти уверен, что он шпион, – вполголоса говорил тем временем Карл князю. – Родственник баронессы Корф просто не может быть никем другим. Но что он тут делает, нам неизвестно. Его племянница тоже здесь и усиленно притворяется, будто вообще с ним незнакома. Кроме того, с ней вместе прибыл небезызвестный господин Ломов, с которым она сейчас разговаривает. Нет, они точно что-то затеяли…

– Сергей Васильевич, прошу вас, будьте осторожны, – шепнула Амалия Ломову, прикрывшись веером, чтобы посторонние не могли расшифровать ее слов по движению губ. – Смотрите, как Лиденхоф смотрит на вас! Нам вовсе ни к чему привлекать внимание…

– Я всегда осторожен, – отозвался ее собеседник. – Кстати, генерал Багратионов просил меня известить вас, что деньги за пять вееров, которые разовый агент послал госпоже Кассини, он возмещать не будет. Иначе все фонды Службы вскоре уйдут на то, чтобы ваш дядюшка предстал перед этой особой в выгодном свете.

– Сергей Васильевич, это мелко!

– Согласен, – хладнокровно ответил Ломов, буравя собеседницу своими глубоко посаженными глазами. – Не знаю, что за тактику избрал ваш дядюшка, но вижу, что она действует. Госпожа Кассини уделила хозяину дома две минуты, а с вашим дядей она беседует уже пять минут. Но, так какя человек нелюбопытный, я не стану доискиваться, почему…

– Сергей Васильевич, – не выдержала Амалия, – мне бы не хотелось быть невежливой, но я нахожу, что ваш сарказм…

– Совершенно неуместен, не так ли? – Ломов улыбнулся краями губ. – Не извольте беспокоиться, сударыня. Можете быть спокойны – я весьма ценю усилия вашего дяди… и ваши тоже, которые вы приложили для разрешения нашей непростой ситуации. – Он издал короткий, резкий смешок. – Бьюсь об заклад, фон Лиденхоф и Риттер сейчас в панике. Им невдомек, почему мы здесь, и это сводит их с ума. Конечно, они подозревают, что мы собираемся сделать какую-нибудь пакость, чтобы навредить их стране, – ни на что иное у них не хватит ни мозгов, ни воображения.

– Я еще не видела Риттера, – сказала Амалия. – Разве он здесь?

– Конечно, – хмыкнул Ломов. – Такой же деревянный и такой же самодовольный, как всегда. Как вижу его, так и чешутся руки его шлепнуть.

Михаэль Риттер был родственником и коллегой Карла фон Лиденхофа, но если с последним в случае необходимости еще можно было как-то поладить, то с Риттером дело обстояло куда сложнее. Он вполне искренне считал, что единственная приличная страна на свете – это Германская империя, а все остальные государства созданы только для того, чтобы пресмыкаться перед нею. Нечего удивляться, что Риттер мог вывести из себя кого угодно, тем более что он ничего не предпринимал, чтобы хоть как-то смягчить эту неприязнь.

– Лучше бы вы с Петром Петровичем придумали, что делать с Непомнящим, – не удержалась Амалия. – Он мешает спокойно работать… сами знаете кому.

Страницы: «« 12345678 »»

Читать бесплатно другие книги:

В данной книге можно найти информацию по устройству вспомогательных хозяйственных построек во дворе:...
Перед вами еще одна книга из серии «Полезные советы фермеру», адресованная тем, кто интересуется раз...
Фэн-шуй – древнекитайское учение о том, как жить в гармонии с собой и окружающим миром с помощью гра...
Каждый, желая купить или снять квартиру, обязательно задает вопрос: есть ли в ней лоджия или балкон?...
Книга рассказывает о жизни и творческом пути выдающегося испанского архитектора рубежа XIX–XX столет...