Статский советник по делам обольщения Вербинина Валерия

Она вспомнила, как ей самой не так давно удалось обвести вокруг пальца Пино и Галлена. Черт возьми, да пожелай она их отравить, она могла бы запросто это сделать…

– Человек во фраке отказался пить, но Риттер не обратил на это внимания. Он сделал несколько глотков, а потом…

– Потом появился я, – напомнил Ломов, – и преступнику пришлось бежать через окно, а слуга, которого никто не подозревал, вылил оставшееся шампанское, уничтожил улики и, когда герр фон Лиденхоф допрашивал его после убийства, платком утирал скупую слезу.

– Надо во что бы то ни стало вычислить этого слугу, – решительно сказала Амалия. – Если он вообще был, конечно…

– Вам что-то не нравится, сударыня? – насторожился Сергей Васильевич.

– Все! – отрезала Амалия. – Зачем столько хлопот? Подкупать слугу, искать яд, лезть в окно, рискуя в любой момент быть схваченным, показываться на глаза Риттеру… А если бы он не вышел из зала? Если бы он подошел, например, к вам, герр фон Лиденхоф, и сказал, что видит среди гостей подозрительного типа? И что теперь делать со слугой – ведь он свидетель, и если его вычислить и как следует надавить на него, он же сразу сдаст сообщника? Да и яд в шампанском… С чего преступник взял, что Риттер вообще его выпьет? К чему столько сложностей, когда можно было просто дождаться, когда гости будут расходиться по домам, подкараулить Риттера где-нибудь в переулке и убить его, а потом забрать ценные вещи, чтобы все сочли это обычным ограблением…

– Значит, преступнику по каким-то причинам было очень нужно, чтобы убийство произошло именно в особняке посла, а не в переулке, – объявил Ломов. – Что вполне согласуется с нашей основной версией о политической провокации.

– Да, либо преступник – провокатор, либо он по каким-то причинам очень спешил, – сказала Амалия.

– Так спешил, что не мог подождать пару часов, пока разъедутся гости? – поднял брови Ломов. – Нет, сударыня, не обольщайтесь. Это провокация чистой воды, а поджог – ее логическое продолжение. Вот, мол, полюбуйтесь, на что способны некоторые – мало того, что убили человека прямо на семейном празднике, так еще и бумаги его сожгли практически в открытую…

– Кстати о поджоге. – Амалия повернулась к германскому агенту: – Я правильно понимаю, что пожар начался внутри квартиры Риттера, а не извне?

– Да, сударыня.

– А дверь? Ее открыли ключом или отмычкой?

– Боюсь, ее открыли собственным ключом Михаэля, – мрачно промолвил германский агент. – Когда я осмотрел его вещи, то понял, что ключ, который он носил с собой, исчез.

– То есть ключ забрал человек во фраке, – подытожила Амалия.

– Или его сообщник, слуга, который, например, помог уносить тело, – добавил Ломов.

– Вам угодно издеваться надо мной? – уже резко промолвил Карл. – В свое время я лично проверял всех слуг, которые имеют доступ в особняк господина князя. Если кто-то из них оказался предателем, то это моя ошибка, понимаете, только моя!

– Успокойтесь, Карл, – вмешалась Амалия. – Я понимаю ваше желание предусмотреть все на свете, но это невозможно. Кроме того, есть мнение, что английское золото способно преодолеть любые препятствия, и верность и преданность в том числе.

– Почему обязательно английское? – заметил Ломов. – Французское, к примеру, ничуть не хуже. Представляете, как будут рады во Франции, если из-за убийства тайного агента мы с Германией сейчас начнем войну? Или не сейчас, а чуть позже, и одним из поводов как раз станет убийство Михаэля Риттера…

Карл оскалился, и, завидев эту бешеную улыбку, безмолвный Казимирчик съежился еще больше.

– Могу вас заверить, что когда я доберусь до убийцы моего кузена, ему не поможет никакое золото, – проговорил германский агент, играя желваками. – И дипломатический статус его тоже не спасет.

– Вы что-то от нас утаиваете, Карл, – промолвила Амалия после паузы. – У вашего кузена были враги? Он затронул чьи-то могущественные интересы? Почему вы вчера не поддержали горничную, которая кричала, что произошло убийство?

Карл фон Лиденхоф поднялся с места.

– Почему? Потому что я работаю уже много лет и помню, чему меня учили. А учили меня, что у каждого человека есть ниточки, дергая за которые, можно добиться нужной реакции. Все дело в том, чтобы помнить о своих ниточках, сударыня. Оборвать их невозможно – они сами оборвутся в момент нашей смерти. Но забывать о них нельзя, иначе станешь марионеткой, которая действует по чужой указке. – Глаза Карла сделались совсем ледяными. – Я ненавижу, когда из меня пытаются сделать марионетку и думают, что я ничего не замечу. Вчера, госпожа баронесса, все было разыграно как по нотам, все подталкивало меня к негодованию, обличению… Впрочем, вы и сами понимаете, к чему именно.

– Поэтому вы решили, что дело нечисто?

– Поэтому я решил сначала разобраться. Не буду скрывать – это далось мне нелегко, но это было единственно правильным в данной ситуации. Поменьше эмоций, побольше хладнокровия и здравого смысла. – Он улыбнулся одними губами. – Надеюсь, вы не в претензии на меня за то, что я рассказал вам по поводу ниточек, однако вам действительно стоит обратить на это внимание.

– О-о, – протянула заинтригованная Амалия. – Вы хотите сказать, что я тоже пытаюсь направлять вас туда, куда мне выгодно?

– Собственно говоря, я имел в виду совсем другое, – усмехнулся Карл. – Не знаю, зачем ваш родственник пришел вчера на вечер. Возможно, то, что вы пытаетесь мне внушить, правда, а может быть, и нет. В данном случае это неважно, потому что, по какой бы причине вы там ни оказались, вы с господином Ломовым попали в безвыходную ситуацию. Совпадение? Или кто-то очень умело дергает за ниточки вас, госпожа баронесса? Какую роль вам предназначили в этой игре, и, главное, кто сейчас стоит за кулисами, посмеивается и потирает руки, что все идет по плану?

Пока Карл говорил, Амалию охватило странное ощущение. Только что она была почти уверена, что между убийством Риттера и ее появлением на вечере в сопровождении Ломова нет никакой связи. Баронесса Корф и Сергей Васильевич случайно вышли из зала именно тогда, когда судьба отмеряла Михаэлю Риттеру последние минуты его жизни. Ломов случайно заглянул в комнату, где произошло убийство, потому что услышал звон разбитого стекла. «А что, если нет? – спросила она себя. – Что, если и впрямь все не так, как кажется? И Сергей Васильевич Ломов, которому я доверяю, как своему коллеге, на самом деле использует меня… Но если так, почему у него был взволнованный вид, о котором упоминал Карл? Что-то пошло не по плану? Или нас обоих используют, ничего нам не объясняя? Что за работа, боже мой, что за работа…»

Она увидела выражение лица германского агента, наблюдавшего за ней, и рассердилась.

– По-моему, если кто сейчас и пытается дергать за ниточки, то только вы, герр фон Лиденхоф, – сказала Амалия, надменно вскидывая голову. – Вы пытались посеять во мне сомнение под видом дружеского совета. Что ж, пожалуй, я тоже дам вам совет. Если что-то выглядит очень уж убедительно, это вполне достаточный повод, чтобы подозревать подвох. Раз убийство Риттера выглядит как провокация, не исключено, что дело там совсем в другом. Либо он кого-то шантажировал, либо обманул чьи-то ожидания, либо кого-то серьезно недооценил. Шпион, у которого нет врагов, – не шпион, а просто недотепа. – Сергей Васильевич кашлянул в кулак, чтобы скрыть усмешку. – Михаэль Риттер не был недотепой, так что выводы делайте сами. И вы куда лучше, чем я, должны быть в курсе дел, которыми он занимался.

Карл фон Лиденхоф бледно улыбнулся.

– Благодарю вас, сударыня, за совет, наверняка продиктованный заботой и вашим добрым сердцем. – Его глаза насмешливо блеснули. – Но я хорошо знал моего кузена и могу сказать вам вот что: у Михаэля не было врагов, с которыми он не мог бы справиться. Именно поэтому я больше не подозреваю ни вас, ни вашего коллегу, ведь даже при всем желании вы бы не сумели причинить ему вреда.

Он очаровательнейшим образом улыбнулся, показывая, что оставляет последнее слово за собой.

– Сергей Васильевич, – сердито сказала Амалия, – наш гость оставляет нас. Благоволите проводить его до дверей и проследите за тем, чтобы он не забыл тут перчаток… или свою собственную персону, например.

– С превеликим удовольствием, сударыня, – отвечал лжемайор, поднимаясь на ноги. Если бы вы видели его лицо в этот момент, вы могли бы поклясться, что он всю жизнь мечтал о том, чтобы провожать гостей баронессы Корф.

Глава четырнадцатая, в которой баронесса Корф отправляется навестить даму в желтом

– По-моему, все прошло как нельзя лучше, – жизнерадостно объявил дядюшка вскоре после того, как германский агент в сопровождении Сергея Васильевича скрылся за дверью.

– Нет, – сказала Амалия.

– Как это нет? – изумился Казимир. – Ты сказала, что дай ему возможность, и он постарается подслушать, как мы беседуем между собой. Моя лепта… Тьфу, легенда – что ты и сестра хотите меня женить, поэтому заставляете ходить на всякие вечера. Поэтому, как только он ушел в первый раз, я стал говорить, что не хочу жениться… А вообще, конечно, странное ощущение – как будто ты актер, но даже не знаешь, есть ли у тебя публика… Он ведь мог и в самом деле уйти!

– Но не ушел, – отрезала Амалия. – Вряд ли он догадается, что я обвела его вокруг пальца, тем более что все остальное – правда. Я действительно не убивала Михаэля Риттера и понятия не имею, кто это мог сделать. Ты действительно видел на вечере то, что видел… Не думаю, что Карл фон Ли денхоф поверил нам, так сказать, безоговорочно, но, во всяком случае, он малость оттаял и рассказал несколько действительно важных фактов.

– Вроде истории о человеке, который сначала влез в окно, а потом вылез из него? И ты в это веришь?

– Верю, потому что это неправдоподобно. Если бы фон Лиденхофу понадобилось соврать, он бы придумал что-нибудь менее вызывающее… Сергей Васильевич, я надеюсь, на этот раз он точно ушел? Сюрпризов больше не будет?

Вопрос был обращен к Ломову, который только что снова показался на пороге.

– Нет, – доложил лжемайор, блестя глазами, – сегодня он больше не вернется. Кстати, насчет второй перчатки вы не угадали – она была у него не в портфеле, а в кармане пальто.

– Значит, все было еще проще, – проворчала Амалия. – Итак, у нас по-прежнему два дела: нам надо раскрыть убийство в особняке посла и разлучить министра с Линой Кассини. Дядя, вы вчера провожали ее после вечера, вам удалось добиться каких-нибудь… гм… успехов?

– Дорогая племянница, – с неподражаемым ехидством промолвил дядюшка Казимир, – я надеюсь, ты не станешь утверждать, что я должен был приставать к даме, которая только что увидела убитого человека?

Сергей Васильевич с интересом прислушивался к разговору. Признаться, дядюшка баронессы Корф нравился лжемайору все больше и больше.

– Дядя, – возмутилась Амалия, – я не говорю, что ты должен был приставать…

– А ты себе представь, как должна себя чувствовать женщина, с которой только что приключилось нечто подобное, – объявил Казимир, – и что она будет думать о мужчине, который в такой момент станет к ней подкатывать. Само собой я был сама тактичность, сама деликатность. Я говорил о пустяках, которые могли бы ее отвлечь, и один раз мне даже удалось заставить ее улыбнуться…

– Дядя, – с неудовольствием промолвила Амалия, – я отдаю должное вашему знанию женского сердца, но с такой тактикой, пока вы от улыбок перейдете к чему-то более существенному, пройдет лет сто!

– Я делаю что могу, – возмутился Казимир, – а между тем мне даже не возмещают расходы!

– Вам не стоило ломать ее веер, – сказал Ломов, забавляясь, – тогда не надо было бы и покупать взамен другие.

– При чем тут веер? – фыркнул Казимир. – Я хотел проверить, как она относится к своему любовнику, и нарочно наступил ему на руку. Если бы она дорожила министром, я бы получил нагоняй, но она только улыбнулась – значит, она ни капли его не любит. А веер пришлось сломать, чтобы иметь предлог увидеть ее еще раз. Надо сказать, что к поломке веера она отнеслась куда менее благосклонно, чем к… э… поломке министра. Поэтому я купил ей пять вееров вместо одного, чтобы искупить свою вину. Женщины бывают очень злопамятны по поводу пустяков, но легко забывают то, что нам кажется более важным.

Он поглядел на своих собеседников с самодовольством, которое Амалии показалось совершенно невыносимым.

– Я вижу, вы настоящий философ, милостивый сударь, – заметил Ломов, с любопытством глядя на Казимира. – Скажите, а случалось, чтобы женщины вам отказывали?

– Никогда, – уверенно ответил тот.

– В самом деле? – с сомнением осведомился агент.

– Да тут нет ничего особенного, – расщедрился раскрыть свой секрет Казимирчик. – Я просто не тратил свое время на таких, которые могли бы мне отказать.

– Господа, – медовым голосом вмешалась Амалия, – может быть, поговорим о наших делах?

– А мы как раз о них и говорим, – напомнил Сергей Васильевич с улыбкой и снова обратился к Казимиру: – Следует ли понимать ваши слова так, что вы… гм… оцениваете ваши шансы с госпожой Кассини положительно? Раз уж вы тратите на нее свое время…

– Я уже, кажется, объяснял, что поставленная передо мной задача вовсе не так проста, – с неудовольствием промолвил Казимир. – Как привлечь внимание женщины, за улыбку которой соперничают принцы и вельможи? Чем ее удивить, чем заинтриговать, чтобы удержать это внимание? И потом, даже если бы существовал точный рецепт, как этого добиться – личные симпатии и антипатии никто не отменял. Самая продуманная, самая сложная комбинация может потерпеть крах, – горько продолжал Казимирчик, – и наоборот: кто-то без всяких усилий может заполучить то, к чему ты шел долгое время. Потому что, как бы ни пытался человек подвести жизнь под всевозможные законы и правила, в ней все равно торжествует случайность.

Последнюю фразу он вычитал в какой-то книжке и счел, что в данный момент она придется к месту.

– Вот как раз случайности нам совершенно ни к чему, – возразила Амалия. – Сергей Васильевич, вам удалось выяснить, когда министр планирует встретиться с Линой Кассини?

– Да, госпожа баронесса. В среду, как раз после вашего вечера.

– Полагаю, будет лучше, если картина Рафаэля к тому времени исчезнет, – небрежно уронила баронесса Корф.

Казимирчик смущенно потупился. Он уважал законы, и когда в его присутствии начинали запросто обсуждать кражу бесценной картины, он чувствовал себя малость не в своей тарелке. Судя по всему, его племянница, которую он знал с пеленок, в государственных интересах могла себе позволить пренебречь любыми законами, и нельзя сказать, чтобы это было по вкусу ее дядюшке.

– Это не так просто сделать, – ответил Ломов на слова Амалии. – Во-первых, особняк министра хорошо охраняется, во-вторых, картину он хранит у себя в спальне и никому ее не показывает. Даже его жене неизвестно, что у ее мужа есть настоящий Рафаэль.

– Ну разумеется, если бы ей было известно, она бы ни за что не позволила отдать картину Лине Кассини за… – начала Амалия. – Позвольте, вы хотите сказать, что картина у министра, а его семья даже не в курсе, что он ее приобрел?

– Именно так, сударыня.

– В таком случае дело упрощается, – объявила баронесса Корф, блестя глазами. – Обещаю вам, Лина Кассини эту картину не получит, и вам даже не придется заниматься уголовщиной. Единственное, что мне нужно знать, – у кого и при каких обстоятельствах министр купил эту картину.

– Я скажу вам, как только узнаю, – пообещал Ломов, и Казимирчик выдохнул с облегчением.

– С этим делом пока все, – продолжала Амалия, – а теперь поговорим по поводу дела Риттера. Я собираюсь побеседовать с Ниной Николаевной Поповой, а также с Соней Басаргиной и ее братом Володей. Лучше всего было бы, конечно, начать со слуги Пауля, потому что ему наверняка известно об убитом больше всех, но в данных обстоятельствах нечего даже надеяться на его откровенность, так что бывшая любовница и знакомые – тоже неплохо.

– А вам не кажется, что коль скоро речь идет о провокации, бесполезно пытаться разговорить знакомых жертвы? – быстро спросил Ломов.

– Нам все равно придется с чего-то начать, – пожала плечами баронесса Корф. – Потому что я не могу сидеть сложа руки и ждать, когда Карл фон Лиденхоф найдет убийцу.

– Вы ему не доверяете?

– Ни капли.

– Должен сознаться, сударыня, что и я тоже, но в таком деле, когда убит его близкий родственник, с которым он дружил и которого рекомендовал на службу, он горы свернет.

– Не свернет, – холодно сказала Амалия, – если князь, к примеру, прикажет ему замять это дело.

– Хм, – протянул Ломов, – Карл фон Лиденхоф – тот еще мерзавец, и по-хорошему его давно бы следовало замочить, но когда речь идет о Риттере, на компромиссы он не пойдет. Он очень сентиментален во всем, что связано с семьей, и я знаю, что однажды он сделал пешком крюк в десять верст, чтобы принести заболевшей матери какие-то цветы, которые она любила.

– Сергей Васильевич, – терпеливо промолвила Амалия, – если князь Гарденберг решит любой ценой выставить нас виновными, а Карл фон Лиденхоф откажется ему подчиняться, князь просто напишет куда надо коротенькую записочку, и на следующий же день наш сентиментальный немец получит приказ перебраться на новое место работы – в Вену, Париж или вообще Буэнос-Айрес… Дядя, вы куда-то торопитесь? – спросила она, заметив, что Казимир то и дело поглядывает на часы.

– Да, я обещал кое-кому быть на катке, – туманно ответил дядюшка.

– Синьоре Кассини?

– Это секрет, – спокойно ответил Казимир, в чьи планы вовсе не входило уточнять, что он обещал Марии Фелис научить ее кататься на коньках.

– Разумеется, у меня и в мыслях нет вас задерживать, – сказала Амалия. – Да, то, о чем Карл фон Лиденхоф говорил с вами, и то, что мы с Сергеем Васильевичем здесь обсуждали…

– Я помню, помню, – кивнул дядюшка. – Тайна за семью печатями, скрытая в глубине моего сердца.

– При чем тут сердце? – проворчала Амалия.

– Наверное, потому, что говорить о тайне, скрытой в глубинах мозга, не так интересно, – тотчас же нашелся Казимирчик. Он отвесил лжемайору церемонный поклон и скрылся за дверью.

– Иногда ваш дядя меня озадачивает, – рискнул Сергей Васильевич признаться Амалии после того, как благородный шляхтич удалился. – Но чем дальше, тем больше я склоняюсь к мысли, что с таким родственником не пропадешь.

Амалия как-то неопределенно хмыкнула и заговорила со своим коллегой о Нине Поповой, которую знала весьма поверхностно, и о молодых Басаргиных, которых знала еще меньше. Она хотела уяснить себе, как лучше всего будет выстроить разговор с каждым из свидетелей.

На следующий день Амалия нанесла визит госпоже Поповой, которая была известна в свете своей любовью к желтому цвету. Гостиная, куда горничная пригласила Амалию, была обставлена мебелью, обитой желтым шелком, в клетке щебетала желтенькая канарейка, и даже картина на стене была подобрана в соответствующих тонах – натюрморт с ломтем дыни и букетом одуванчиков в светлой вазе.

Хозяйка, одетая в свой любимый цвет, поднялась с кресла навстречу баронессе. Нине Николаевне Поповой было чуть более тридцати, и в нашей действительности она бы считалась молодой, но в том-то и дело, что в то время годы оценивались вовсе не так, как сейчас, и для Амалии хозяйка дома являлась скорее зрелой женщиной. Она была замужем за видным архитектором, который не чаял в ней души и до, и после свадьбы; но чем больше он любил ее, тем безразличнее она к нему относилась. Он много работал, имел хорошие заказы и не скупился, чтобы окружить жену роскошью. Никому не было известно, чтобы у него были какие-то увлечения на стороне или хотя бы легкие интрижки; что же касается его супруги, то она почти открыто им пренебрегала, заводя один роман за другим. Нельзя при этом сказать, чтобы она являлась легкомысленной пустышкой: она знала несколько языков, при случае могла написать неглупую статью или стихотворение и создавала неожиданные фасоны платьев, которые потом копировали некоторые портнихи. С женщинами она не дружила, и у нее не было ни одной близкой подруги. Если бы ее муж от нее отступился, свет бы с удовольствием ее заклевал; но как ни старались доброхоты открыть архитектору глаза на недостойное поведение его жены, им никак не удавалось добиться того, чтобы супруги развелись или хотя бы разъехались. В конце концов свет с досадой решил, что архитектор не бросает Нину Николаевну из-за детей – их у четы было трое, причем старший родился с заячьей губой и сильно заикался. И раз уж люди не могут обходиться без того, чтобы не навешивать ярлыки на себе подобных, Попова дружно сочли простаком и рогоносцем, а его жену – хитрой особой, которая вертит мужем, как хочет. Она была довольно высокого роста, с тонкими руками и прекрасными плечами; красавицей ее нельзя было назвать, но у нее были такие глубокие, такие внимательные глаза, что мужчинам, должно быть, стоило немалого труда устоять перед их гипнотизирующими чарами. Хотя она очень обдуманно и очень умело припудрилась, веки у нее оставались красными, как у женщины, которая недавно плакала.

Нина Николаевна произнесла несколько любезных слов, но уже по взгляду, которым она смерила гостью, Амалия все поняла и мысленно приготовилась к тому, что разговор предстоит нелегкий. Она села и постаралась напустить на себя как можно более дружелюбный вид.

– Вчера у меня побывал Карл фон Лиденхоф из германского посольства, – сказала баронесса Корф, переходя после общих фраз к сути дела. – Из его слов у меня сложилось впечатление, что Михаэль Риттер был убит, а не умер от сердечного приступа. – Ресницы Нины Николаевны дрогнули, взор ясных глаз так и впился в лицо собеседницы. – Если произошло преступление, то им должна заниматься полиция. Однако внешне все обстоит так, словно ей ничего не известно ни о каком убийстве, а Карл фон Лиденхоф не сказал мне ничего определенного. Поэтому я подумала, что, возможно, кому-то может быть известно больше, чем мне… Нечто такое, что может заставить полицию действовать. Если преступление действительно имело место, то преступник, разумеется, должен быть изобличен и наказан.

– И поэтому вы решили приехать ко мне? – спросила Нина Николаевна своим мягким, обволакивающим голосом, в котором, однако, прозвенела жалящая усмешка.

– Да, ведь вы тоже находились на вечере. Михаэль Риттер вышел, возможно, чтобы встретиться с кем-то, кто и убил его. Вы не запомнили, с кем он говорил? Может быть, кто-то передавал ему какую-нибудь записку?

Нина Николаевна усмехнулась.

– Можете не тратить зря слова, сударыня… Михаэль рассказывал мне о вас – кто вы и чем на самом деле занимаетесь. Полагаю, вас на самом деле интересует, не убила ли я его.

– И это в том числе.

– Ну так выясняйте, – безмятежно отозвалась Нина Николаевна. Поднявшись с места, она подошла к клетке и насыпала птичке корма. – Только без моей помощи.

«Надо было подослать к ней мужчину, он бы сумел ее разговорить, – мелькнуло в голове у Амалии. – Только не Сергея Васильевича, конечно, а дядюшку…»

– Простите, я зря вас побеспокоила, – сказала Амалия, которая по части жалящей иронии могла дать сто очков вперед любому из своих собеседников. – В самом деле, вам, вероятно, было необычайно приятно увидеть на полу труп человека, который вас бросил, и вы вовсе не жаждете, чтобы его убийцу поймали…

Ей удалось задеть Нину Николаевну за живое. Женщина в желтом обернулась, ее глаза засверкали.

– Как вы смеете такое говорить! – вырвалось у нее.

– А что еще прикажете мне думать, сударыня, после ваших слов? – резко спросила баронесса Корф. – Может быть, вы мечтали о его смерти? Может быть, это был момент вашего триумфа, когда…

Губы у Нины задрожали, и Амалия, поняв, что продолжать нет никакого смысла, умолкла. Отойдя от клетки, дама в желтом скорее упала, чем села на диван.

– Что именно вы хотите узнать? – каким-то чужим, надломленным голосом спросила Попова.

– Все, что может иметь отношение к делу, – сказала Амалия. – Вы давно знали господина Риттера?

Ответ уже был ей известен, а вопрос задан исключительно для проверки того, насколько жена архитектора захочет быть искренней.

– Я познакомилась с ним полгода назад, – помедлив, призналась Нина Николаевна. – Встречаться мы начали через несколько месяцев.

– Когда вы расстались?

– Три недели назад.

Амалия машинально отметила про себя точность высказывания. «Три недели» – совсем не то же, что «примерно месяц» или «пару недель назад, может быть, больше». Важные для себя детали человек не забывает никогда.

– Почему? – задала баронесса Корф следующий вопрос.

– Почему – что?

– Почему вы расстались? Так захотел он или вы?

– Он.

Даже по этой коротенькой фразе чувствовалось, до чего ей тяжело говорить об убитом.

– Почему?

– Я неправильно себя повела, – угрюмо ответила Нина Николаевна, нервно крутя желтую бахрому, которой было украшено ее платье. – Ему двадцать шесть, мне тридцать три… Надо было вести себя умнее. Когда разница в возрасте не в пользу женщины, приходится проявлять терпение, очень, очень много терпения… А я сделала глупость.

– В каком смысле?

– Я его приревновала.

– К кому?

– Не знаю.

– То есть?

– Он таскал с собой ее надушенный платок, – с ожесточением ответила Нина. – И стал смотреть в сторону, когда разговаривал со мной, как будто я ничего больше для него не значила. Я не могла этого вынести…

– На платке были какие-нибудь инициалы?

– Я не успела рассмотреть. Он вырвал платок у меня из рук.

– И вы приревновали, даже не зная сути дела? Может быть, этот платок был ему нужен… гм… по работе?

– Не говорите глупостей, – устало промолвила Нина. – Вы не были там и не видели его лица, когда все это произошло… Можно было подумать, что я покусилась на какую-то святыню.

– Хотите сказать, что Михаэль Риттер всерьез в кого-то влюбился? Он не…

Амалия хотела сказать: «Он не производил на меня впечатления человека, способного всерьез увлечься, и потом, он все же был секретным агентом», но остановилась, решив, что для Нины этого достаточно.

– В любви никогда нельзя знать наверняка, – мрачно промолвила Нина. – То же самое, что вы мне только что сказали, я уже прокручивала в голове тысячи раз, не меньше… Конечно, он нравился многим женщинам. Может быть, это увлечение закончилось бы так же быстро, как и другие его…

– Вы его любили?

– Да.

– А он вас?

– Да, по-своему.

– Вы не задавали себе вопроса, не мог ли его интерес к вам быть связан со строительством военного завода, в котором ваш муж принимает участие?

– Мне не было нужды задавать себе этот вопрос. Михаэль сам мне признался…

– Что нарочно свел знакомство с вами?

– Да. В некоторых вещах он был очень откровенным… Словно ему нравилось дразнить судьбу. С другой стороны, в других моментах он мог быть просто невероятно скрытным…

– Вы обиделись на него после этого признания?

– Сначала да, а потом мне стало все равно.

– Вы строили какие-то совместные планы?

– С Михаэлем это было бесполезно. Я даже ни о чем таком не упоминала. Разумеется, он никогда не женился бы на мне… Да и я не бросила бы детей.

Любопытный характер, смутно помыслила Амалия. Уж не этим ли сочетанием несочетаемых, казалось бы, качеств дама в желтом привлекла Михаэля Риттера?

– Вы были с ним счастливы?

Нина Николаевна метнула на собеседницу быстрый взгляд.

– Никогда не думала, что вы мне зададите этот вопрос… Да, по-своему…

– Если бы вам предложили охарактеризовать его в нескольких словах, что именно вы бы о нем сказали?

– Красивый. Опасный. Интересный. – Нина Николаевна шевельнулась. – Если вы ждете, что я скажу, что он был негодяем и использовал людей, то не дождетесь. Даже если и так, мне это было совершенно безразлично.

– Вы хорошо знали Михаэля Риттера, и каким бы скрытным он ни был, полагаю, вы все же догадывались о его делах. Что вы подумали, когда увидели его мертвым? – Нина молчала. – Вы поверили Карлу фон Лиденхофу, что это несчастный случай?

– Нет. Я сразу же поняла, что Михаэля убили.

– Что было потом?

– Муж настоял, чтобы мы ушли.

Верно. Она же была на вечере не одна, а с маленьким жестикулирующим человечком – своим мужем…

– Нина Николаевна, кто, по-вашему, мог убить господина Риттера?

– Я все время думаю об этом, – призналась дама в желтом. – Но у него не было врагов… Я хочу сказать, не было вне работы. То, что произошло, произошло потому…

Не договорив, она закрыла лицо руками.

– Вы хотите сказать, что его могли убить только из-за его работы?

– Да.

– Как он вел себя на вечере? Вы ведь наверняка смотрели на него. Может быть, вы отметили нечто странное в его поведении?

– Ничего странного не было. Он казался оживленным, очень любезным… поздоровался со мной, с моим мужем… Я и подумать не могла, что…

Канарейка в клетке задорно засвистела. Нина Николаевна достала платок и вытерла слезы.

– Поверьте, если бы у меня было хоть малейшее подозрение, я бы сразу же сказала вам… Но в том-то и весь ужас, что я отдала бы полжизни за то, чтобы знать… чтобы покарать убийцу… А у меня нет ничего. Совсем…

Она снова заплакала. Ее плечи мелко дрожали.

– Скажите, Нина Николаевна, а зачем господин Риттер общался с Басаргиными? Какую цель он преследовал?

Нина Николаевна поморщилась.

– Полагаю, я могу сказать вам правду… Точно я не знаю, но думаю, что все очень просто. Одно время ходили слухи, что отец Сони может стать товарищем министра[7]… Но он отказался.

– Вы слышали, что некоторое время назад господин Риттер поссорился с Владимиром Басаргиным и дело чуть не дошло до дуэли?

– Слышала. Но все это глупости. Михаэль просто решил поставить мальчишку на место. Если бы он решил, что дело стоит дуэли, то вызвал бы его сразу же. Вы знаете, как Михаэль попал в Петербург?

– Слышала. В Лондоне он убил на дуэли одного аристократа.

– Не одного, а двух, – поправила Нина Николаевна, и нечто похожее на затаенную гордость прозвучало в ее голосе. – Двух братьев в один день. Второй брат был секундантом и, видя, что Михаэль убил противника, сразу же вызвал его… Михаэль рассмеялся, сказал, что до завтрака у него есть время для еще одной дуэли, и предложил стреляться, не сходя с места. Через пять минут все было кончено. Отец убитых братьев занимал высокое положение, пэр, маркиз, и все такое прочее… Конечно, он хотел мстить, но обе дуэли были по всем правилам, и он добился только того, что Михаэля по-тихому отправили работать в другое место. Так что, сударыня, если бы Михаэль всерьез решил драться на дуэли, Володе Басаргину оставалось бы только писать завещание…

– Любопытную историю вы мне рассказали, – задумчиво заметила Амалия. – Про двух братьев, убитых в один день. Скажите, вам известно, как звали их отца? И, кстати, что с ним потом случилось?

– Его фамилию я не помню – лорд какой-то, – отозвалась Нина Николаевна, пожимая плечами. – Михаэль о нем не слишком распространялся. Вскоре после похорон сыновей этого лорда хватил удар, и он умер. – Она поморщилась. – Конечно, это печальная история, но молодые люди сами виноваты. Михаэль был не тот человек, которого можно оскорбить безнаказанно…

– Скажите, Нина Николаевна, а как ваш супруг к нему относился?

– Мой супруг?

– Да. Если вас не затруднит ответить на вопрос, конечно.

– Мой муж не выходил из зала, – промолвила Нина Николаевна с какой-то странной усмешкой. – Если вы подумали, что убийцей мог быть он, то я вынуждена вас разочаровать. Он вообще не способен на… Ни на что не способен, – жестоко закончила она, словно подводя какую-то черту.

– Вы его ненавидите? – не удержалась Амалия от вопроса, который лучше было бы не задавать в этой желтой комнате. – Почему, Нина Николаевна? Он не оправдал ваших ожиданий?

Нина Николаевна горько усмехнулась.

– У меня не было никаких особенных ожиданий, когда я выходила замуж, – с каким-то неприятным ожесточением проговорила она. – Поверьте, я очень хорошо относилась к своему жениху. Мы строили совместные планы… И свадебное путешествие в Венецию было просто прекрасно. А потом мне пришлось обратиться к врачам, потому что оказалось, что мой муж… что он… Словом, он позволял себе до свадьбы то же, что и большинство мужчин… У него были другие женщины… Только вот для него это не прошло бесследно, и нам обоим пришлось серьезно лечиться. Может быть, я бы простила его, тем более что он искренне раскаивался… но из-за болезни, которую он подцепил с какой-то девкой, наш старший ребенок родился больным. И вот этого я никогда ему не прощу. Никогда, – повторила она, и что-то было в выражении ее лица такое, что Амалия отвела глаза.

В комнате наступило молчание, прерываемое только беззаботным щебетом канарейки.

– Ваш муж знал о Михаэле? – спросила Амалия, только чтобы прервать затянувшуюся паузу.

– Конечно, знал. Пожалуй, я скажу вам кое-что еще… – Нина Николаевна вздохнула. – Когда муж вчера пришел домой, от него пахло шампанским. Ни на работе, ни у его друзей не было в этот день ничего, что можно торжественно отмечать… И это все, на что он способен, понимаете? Так что, если вы думали, что он может каким-то образом быть причастным к смерти Михаэля, выбросьте это из головы.

Глава пятнадцатая, в которой Амалия выясняет кое-что любопытное

Выйдя из дома Нины Николаевны Поповой, Амалия лицом к лицу столкнулась с Карлом фон Лиденхофом.

Собственно говоря, у баронессы Корф не было никакой причины для того, чтобы смущаться, и все же она смутилась. Она не сомневалась, что германский агент следовал за ней и нарочно ждал момента, когда она покинет дом, чтобы попасться ей на глаза.

– Нет и еще раз нет, сударь, – сказала Амалия с достоинством.

Карл фон Лиденхоф удивился:

– Простите?..

– Нет, я не пыталась внушить свидетельнице что-либо, что может помешать следствию. И нет, я до сих пор не знаю, кто убил вашего кузена. А вы?

– Насколько я помню, – хладнокровно заметил ее собеседник, – генерал Багратионов поручил вам оказывать мне всяческое содействие, но вовсе не просил вас вести расследование самостоятельно.

– Я и сама способна дать себе такое поручение, милостивый государь, – парировала Амалия. – Скажите, вы уже нашли слугу, который помогал убийце?

Ее собеседник молча покачал головой.

– Это наводит на мысль, что либо вы мне лжете, либо слуга водит вас за нос, либо, наконец, никакого слуги нет и все мои построения ошибочны, – вздохнула Амалия. – Скажите, сколько человек ваш брат убил на дуэлях?

– Какое отношение это имеет к делу? – проворчал Карл.

– Хорошо, не имеет, – легко согласилась Амалия. – А с кем у вашего брата был роман после госпожи Поповой?

– Ни с кем. Почему вы спрашиваете?

– Возможно, я делаю глупость, – вздохнула Амалия, поудобнее перехватывая муфту, – но я ищу мотив. А вам, вероятно, стоило бы зайти с другого конца.

– Простите?

Страницы: «« 345678910 »»

Читать бесплатно другие книги:

В данной книге можно найти информацию по устройству вспомогательных хозяйственных построек во дворе:...
Перед вами еще одна книга из серии «Полезные советы фермеру», адресованная тем, кто интересуется раз...
Фэн-шуй – древнекитайское учение о том, как жить в гармонии с собой и окружающим миром с помощью гра...
Каждый, желая купить или снять квартиру, обязательно задает вопрос: есть ли в ней лоджия или балкон?...
Книга рассказывает о жизни и творческом пути выдающегося испанского архитектора рубежа XIX–XX столет...