Статский советник по делам обольщения Вербинина Валерия

– Насчет Непомнящего можете не волноваться, – заверил ее Сергей Васильевич. – Его послали в Москву с совершенно секретным поручением – передать пакет особой важности некоему высокопоставленному лицу. В пакете инструкция адресату ни в коем случае не выпускать Антона Федоровича из Москвы до получения особого распоряжения.

– Вот как?

– Да. Старые методы, Амалия Константиновна, – самые надежные, пусть даже они кому-то и кажутся старомодными.

Амалия собиралась возразить, что ничего такого она не думала, но тут баронесса Корф заметила молодого и довольно привлекательного блондина с военной выправкой, только что вошедшего в гостиную. Это был Михаэль Риттер. Бросив на Ломова и его собеседницу обманчиво безразличный взгляд, он подошел к Карлу.

– Я, кажется, уже предлагал печатать в пригласительных билетах: «Убедительно просим шпионов не посещать нас и оставаться дома», – заметил Риттер негромким, спокойным голосом. Лицо его, даже когда он шутил, сохраняло привычное невозмутимое выражение. – Что они тут делают?

– Не знаю, – поморщился Карл. – И меня это беспокоит. Я уже распорядился, чтобы слуги не выпускали их из виду. – Он немного помедлил перед тем, как задать следующий вопрос. – Как по-твоему, почему они здесь?

– Я бы мог предположить, что баронессе Корф просто стало скучно, если бы не Ломов, – холодно ответил Риттер. – Или наоборот: ему стало скучно, и он явился сюда, но он и она в одном и том же месте… Это наводит на размышления.

– Тут еще ее дядя, – сказал Карл. – И самое странное, что он вместе с племянницей решил ни с того ни с сего заняться благотворительностью. До меня дошли слухи, что на следующей неделе баронесса устраивает вечер в пользу детей-сирот, а дядя ей помогает.

– Вот как? В самом деле, очень любопытно…

Обменявшись еще несколькими фразами, агенты разошлись: всех пригласили к столу.

Уже потом, когда все произошло, Амалия раз за разом задавала себе один и тот же вопрос: не заметила ли она чего-нибудь подозрительного, не показалось ли ей что-то странным и не выглядел ли как-то необычно кто-нибудь из гостей. Но из череды воспоминаний больше всего запомнились только платье Лины Кассини – узорчатый черный бархат на светлом чехле – и уже после ужина, после того, как итальянка закончила петь, насмешливый вопрос Риттера, обращенный к ней, Амалии, – о том, где сейчас ее муж, барон Корф.

– Полагаю, там же, где ваша жена, – съязвила она.

Риттер не был женат и, несмотря на внешность, которую Ломов не без оснований именовал «деревянной», имел репутацию ловеласа. Он усмехнулся.

– То есть вы ничего не знаете, равно как и я… Занятно, занятно!

У Амалии руки чесались дать ему пощечину, но пребывание в Особой службе научило ее владеть собой, и она только презрительно усмехнулась.

– Вы хотите еще поговорить о господине бароне? – мягко осведомился Ломов у немца. – К вашему сведению, я тоже умею простреливать монету на лету.

Это был намек на то, что Михаэль Риттер слыл опасным дуэлянтом и уже несколько раз убивал своих противников – а также на то, что если он продолжит свои намеки, ему несдобровать. Риттер поглядел на Ломова своими водянистыми глазами и, отвернувшись, заговорил с каким-то знакомым.

Лину Кассини уговорили спеть еще одну песню, она вернулась к роялю, за которым уже сидел немолодой пианист, бросавший на певицу восторженные взгляды. Кажется, именно тогда Амалия поймала себя на том, что ее все раздражает: и необходимость снова слушать пение итальянки, голос которой казался ей совершенно незначительным, и поведение дядюшки, который ничего не делал, чтобы привлечь к себе внимание Лины, и даже пианист с его седыми волосами и горящим взором, который казался Амалии нелепым. С треском захлопнув веер, баронесса Корф вышла из зала и, миновав несколько комнат, остановилась в библиотеке. Ломов, заметив ее состояние, последовал за ней.

Отчасти Амалия досадовала на себя из-за того, что вообще включила в план посещение именин княгини. С самого начала можно было сообразить, что вряд ли из этого выйдет что-нибудь путное. И вообще, Казимирчик вполне мог пообщаться с Линой Кассини в любом другом месте.

Ей не хотелось признаваться никому – даже самой себе, – что больше всего она досадовала не из-за вечера, а из-за того, что треклятый Риттер задел ее самое больное место. В самом деле, почему она не сумела быть просто женой и матерью, жить в кругу, который очертила ей жизнь – и который явно был не худшим из всех вариантов? Почему она вернулась в Особую службу, вычеркнув из своей жизни супруга, которого любила, и все, что напоминало о нем?

«А ведь у меня было все, о чем обычно мечтают обычные женщины, – подумала Амалия, – муж, красивый, богатый, с титулом, с положением при дворе… который обожал меня – и который думал, что я смогу жить как все. Как все! Покупать наряды, ходить на светские рауты, почтительно слушать княгиню Марью Алексевну, хотя всем отлично известно, что она просто сумасшедшая старуха… Не делать ничего, что могло бы осудить общество, даже если это какой-нибудь пустяк… И какое-то время со всем этим миришься – из любви, а потом понимаешь, что любовь, в общем-то, не для того предназначена, чтобы затыкать пустоту в жизни… Но даже человеку, которого любишь, невозможно объяснить, что такая жизнь – пуста».

– Вам принести шампанского? – спросил Ломов. Он не знал, о чем Амалия задумалась, но ему инстинктивно не понравилось выражение ее лица, некоторая судорожность, с которой она сжимала веер.

– Да, пожалуй, Сергей Васильевич, – рассеянно ответила Амалия.

В библиотеке стояли часы, но она не догадалась посмотреть на циферблат, чтобы отметить точное время. Во всяком случае, ей показалось, что Ломов отсутствовал не слишком долго – но, по правде говоря, она была слишком поглощена своими мыслями, чтобы думать о чем-то еще.

Когда Ломов вернулся, Амалия тотчас же отметила две странности. Во-первых, он явился без шампанского, а во-вторых, выражение его лица изменилось. В нем появилось что-то нехорошее, почти волчье, и, еще не зная, в чем дело, баронесса Корф насторожилась.

Первые слова Сергея Васильевича были:

– Я предупредил вашего дядю. Думаю, нам пора уходить.

Амалия озадаченно нахмурилась:

– Но еще слишком рано…

– Через пять минут может быть уже поздно, – перебил ее Ломов, и какие-то непривычные, нервические нотки прозвенели в его голосе. – Уходим, живо!

– Но мне надо проститься с княгиней…

– Нет! – отрезал собеседник. – Не сейчас!

Тут где-то закричали, запричитали голоса, к ним присоединился шум разбитых бокалов и требования позвать доктора. Ломов дернулся, как от удара.

– Не успели, – буркнул он. – А, черт подери!

– Да что случилось, в самом деле? – уже сердито спросила Амалия. – Сергей Васильевич!

– В доме труп, вот что, – отрезал Ломов. – И я видел, как убегал тот, кто его убил.

Амалия оцепенела:

– Князь?..

– Нет, убит не он. Но легче нам от этого не будет, можете мне поверить, – мрачно заключил Сергей Васильевич.

Глава десятая, в которой выясняется личность трупа и способ убийства

Казимир искренне страдал. Званый вечер, начавшийся так приятно – мороженым и непринужденной беседой с самой красивой женщиной Европы, – завершился ужасной бузой.

Во-первых, явился Ломов, очень цепко взял Казимира за плечо (бедняга аж охнул) и свистящим шепотом велел агенту-обольстителю срочно уходить и садиться в карету. И лицо у лжемайора при этом было такое, что у Казимира даже пропала охота задавать ему лишние вопросы.

Во-вторых, до выхода было довольно далеко, и потом, никак нельзя уйти, не попрощавшись с той же Линой Кассини. Она, как всегда, беседовала с полудюжиной своих обожателей, которые обступили ее со всех сторон, и пробиться к ней было нелегко. Но Казимир даже не успел начать заготовленную фразу с извинениями, потому что, как только Лина обратила свои длинные загнутые ресницы в его сторону, начался форменный кошмар.

Кто-то закричал: «Убийство!» – потом один из слуг уронил поднос с бокалами, и под их звон несколько дам упали в обморок. Затем буза стала набирать обороты. Все стали спрашивать друг у друга, что происходит, что было совершенно бесполезно, потому что никто ничего толком не знал. Но стихийное любопытство уже овладело толпой, и, всколыхнувшись, как море перед бурей, оно выплеснулось в одну из комнат на первом этаже – ту самую, из которой донесся первый крик.

Вжимаясь спиной в стену, около двери стояла молоденькая горничная и рыдала, возле нее суетилась, пытаясь ее успокоить, служанка постарше, а на полу лежал Михаэль Риттер, оскалив зубы, и был он теперь деревянный настолько, насколько это вообще возможно. Возле него в небольшой лужице шампанского валялся разбитый бокал.

Следуя в фарватере Лины, Казимир оказался в первых рядах любопытных и успел заметить кое-что, на что никто не обратил внимания: окно в дальнем конце комнаты было приоткрыто, и одно из стекол в нем треснуло.

– Пропустите! Пустите, пожалуйста! Доктор, прошу вас…

Какой-то молодой человек (позже Казимир узнал, что это был Карл фон Лиденхоф) привел доктора, и тот склонился над телом. Лина, стоявшая возле Казимира, содрогнулась и отвернулась, театральным жестом прикрыв глаза.

– Как все это ужасно! – пожаловалась она. – Боюсь, я не могу здесь больше находиться.

– Разрешите проводить вас до кареты? – почтительно спросил Казимир.

Он удалился вместе с Линой, провожаемый завистливыми взглядами. А в комнате тем временем фон Лиденхоф, хмурясь, отвернулся от доктора, который осматривал мертвеца.

– Этот человек умер от остановки сердца, – объявил врач, поднимаясь на ноги. – Точнее я могу сказать только после более тщательного осмотра.

Вздох пролетел по толпе гостей.

– Вы хотите сказать, – недоверчиво спросил какой-то старик, – что у этого молодого человека случился сердечный приступ?

– Господа, прошу вас, – вмешался Карл, – не забывайте, все мы смертны…

– Так это не убийство? – спросил другой гость, и в его тоне прозвучало что-то подозрительно похожее на разочарование.

– С какой стати? – воскликнул Карл. – Хотя… постойте-ка! – Он обернулся к молоденькой горничной, испепеляя ее взглядом. – Это вы кричали, что произошло убийство?

Та съежилась и несмело кивнула.

– Отвечайте, когда вас спрашивают! – прогремел Карл. Его ноздри раздувались. – Кто вам сказал, что это убийство?

– А вы сами посмотрите на его лицо! – вмешалась старшая горничная. – Что еще Грета должна была подумать? Она вошла, а он лежит… и скалится…

Карл обернулся к гостям и развел руками, всем видом показывая: вот, полюбуйтесь! Человек умер от сердечного приступа, а глупая горничная стала кричать, что его убили…

– Дамы и господа, это ужасное, трагическое происшествие… Покойный был моим другом… Он был моим родственником! – Голос Карла дрогнул. – Как видите, произошел несчастный случай… Мне искренне жаль, что прекрасный вечер оказался омрачен таким прискорбным происшествием…

Он произнес еще немало слов в том же духе, и наконец ему удалось убедить толпу разойтись. Остались всего несколько человек, среди которых были Амалия и Ломов. Скалясь почти так же, как его умерший родственник, Карл подошел к ним.

– Берегитесь, – шепнул он звенящим от ненависти шепотом, – на этот раз вы зашли слишком далеко!

– Я прощаю вас, потому что понимаю, что вы испытываете, – спокойно сказала Амалия. – Но вы не правы, и лично я готова поклясться всем, что мне дорого, я не имею никакого отношения к смерти вашего родственника.

– А вы? Вы тоже поклянетесь? – обернулся Карл к Ломову.

– Послушайте… – начал тот.

– Все ваши слова не стоят ломаного гроша, – ожесточенно бросил германский агент. – А теперь запомните хорошенько, что я вам скажу. Если я выясню, что хоть один из вас имеет отношение к гибели Михаэля, – я сделаю все, чтобы заставить вас заплатить за это!

Амалия не привыкла сносить угрозы. Поглядев на Карла прямым, холодным взглядом, она промолвила:

– Думаю, что куда большее отношение к гибели Михаэля имеет разбитое окно. Выясните, кто выбрался из него, и уверена, что вы получите ответ на свой вопрос.

– Окно можно разбить и для отвода глаз, – парировал Карл. – Находясь внутри комнаты. Вы не убедили меня, госпожа баронесса! Нет, не убедили!

– Вам тоже не удалось убедить меня в том, что к убийству причастен кто-то из нас, – бросила Амалия. – Идемте, Сергей Васильевич. Думаю, дома нас уже заждались.

Однако вместо того, чтобы ехать домой, мои герои направились прямиком к Петру Петровичу Багратионову и поставили его в известность о том, что кто-то в разгар праздничного вечера залез в особняк немецкого посла и прикончил его агента.

Слушая Амалию и Ломова, Багратионов сначала побагровел, потом пожелтел, а под конец стал нехорошо дергать челюстью.

– Фон Лиденхофа, конечно, замочить мало, – горестно подытожил Ломов, – но все же я должен признать, что он ловко придумал – выдать случившееся за сердечный приступ. К сожалению, это неправда, потому что я видел лицо Риттера, как и госпожа баронесса. Готов поспорить на что угодно: его отравили каким-то ядом, который подсыпали ему в шампанское.

– Кто же это сделал? – осведомился Багратионов придушенным голосом.

Ломов кашлянул и выразительно покосился на баронессу Корф, словно показывая, что теперь ее очередь говорить, а он, пожалуй, лучше промолчит, не то последствия могут быть непредсказуемыми. Некоторые вещи все же легче выслушать от женщины, чем от мужчины.

– Полагаю, человек, у которого были веские причины ненавидеть убитого, – дипломатично ответила Амалия на вопрос начальства. – Сергей Васильевич видел убийцу, когда он убегал.

Лицо Багратионова пошло пятнами.

– Так вы…

– Риттер был в агонии, когда я заглянул в комнату, – мрачно сказал Ломов. – А этот тип вылезал в окно.

– Вы бы могли его узнать? – быстро спросила Амалия.

– Я видел только его спину. Мне показалось, что он был во фраке.

– На улице холодно, – напомнила Амалия. – Вы уверены, что на нем ничего не было, кроме фрака?

– Уверен, госпожа баронесса. Он был без шубы и шапки.

Багратионов дернул челюстью:

– Кто-то из гостей? Впрочем, неважно. Важно то, что вы, агенты Особой службы, дали втянуть себя…

– Нет, – вмешалась Амалия. – Петр Петрович, я не убивала Риттера. И полагаю, что Сергей Васильевич тоже не убивал.

– Вы оба оказались на вечере, где был убит немецкий агент! – закричал Багратионов, больше не сдерживаясь. – А один из вас оказался на месте преступления! Черт побери, да будь я князем… Да хотя бы Карлом фон Лиденхофом – я бы стал подозревать вас в первую очередь!

– И что? Михаэль Риттер был кто угодно, но только не дурак! Простите меня, но подбросить яд в шампанское так, чтобы этого не заметили… Такое возможно только в романах!

– Однако его убили вовсе не в романе, сударыня, а в жизни!

– Баронесса Корф права, – подал голос Ломов. – Не могу себе представить, чтобы Риттер так глупо дал себя ухлопать. Или он не подозревал того человека, или серьезно его недооценил.

– Вот именно, – сказала Амалия. – А он всегда был крайне осторожен. Он не подпустил бы к своему шампанскому ни меня, ни Сергея Васильевича. Никогда.

– Это не доказательство, – буркнул Багратионов, но Амалия видела, что ее слова заставили его задуматься.

– У Риттера наверняка были враги, – настаивала баронесса Корф. – Среди них и надо искать убийцу.

– Угу, – мрачно сказал Петр Петрович. – Убийцу, который зачем-то дождался большого скопления народа, чтобы удобнее было прикончить жертву, а затем подбросил ему яд в шампанское. И что обо мне подумает министр, что подумает его Императорское величество, если я стану настаивать на этой версии?

– Но ведь так все и было, судя по всему! – воскликнула Амалия. – Убийца был во фраке, это один из гостей. В какой-то момент на вечере он подошел к Риттеру и отозвал его в сторону. Комната, в которой все случилось, находится в отдалении от зала, где собрались гости. Убийца мог не опасаться, что ему помешают… – Она спохватилась и прикусила язык, но было уже поздно.

– В доме, полном слуг, – уронил в пространство Багратионов, – и охраны, и агентов, и гостей, и поваров, и музыкантов, и не знаю кого еще. О да, наш убийца мог не опасаться, что ему помешают, а знаете почему? – почти взвизгнул он, уже не владея собой. – Потому что он – круглый идиот!

– Идиот не идиот, но ему все же повезло, – заметил Ломов. – Приди я минутой раньше, я бы взял его с поличным.

– У нас сейчас очень сложные отношения с Германией, – сказал Багратионов.

– У нас с ними всегда сложные отношения, – поправил Ломов.

– Признавая справедливость ваших слов, Сергей Васильевич, я должен все же заметить, что сейчас, именно сейчас, Европа ходит по острию войны. Цена одной ошибки – миллионы жизней, заметьте. Очень многое зависит от конкретных людей… От нежелания князя Гарденберга обострять обстановку, например. И что происходит? В его доме, на именинах его жены, милейшей женщины, убивают его человека… Да что там – убивают немецкого агента, хладнокровно и цинично убивают. Вызывающе убивают, будем откровенны! А вы мне говорите о каких-то там врагах покойного. При чем тут его недоброжелатели? Вы же сами признали, что его мог убить только человек, которого он не опасался, а это значит что? Это значит, что мы имеем дело с хорошо подготовленной и грамотно разработанной провокацией! – загремел Багратионов. – Черт подери, я тоже терпеть не могу фон Лиденхофа, но за то, что он сделал… За то, что он выдал убийство своего родственника за естественную смерть – ему надо орден дать! Он опытный агент, и он тоже понял, откуда ветер дует…

Ломов нахмурился:

– Англичане? Думаете, это их рук дело?

– А почему не французы? Чтобы окончательно рассорить нас с Германией и перетянуть на свою сторону… – Багратионов покачал головой: – Видите, как легко строить версии? Но нам нужны не версии, а факты. Пока факты таковы, что некто во фраке убил Михаэля Риттера и скрылся. Ах, Сергей Васильевич, Сергей Васильевич… ну что вам стоило прийти туда пораньше и схватить этого типа за… за штаны? Или вообще быть не на этом вечере, а за сто верст от Петербурга, да так, чтобы вас видели минимум пятьдесят человек! И вас тоже, сударыня, это касается…

Тут явился слуга и доложил, что Багратионова, несмотря на позднее время, срочно вызывает к себе министр. Еще немного поохав и посокрушавшись, генерал отпустил агентов, обязав их никому ничего не рассказывать, и уехал.

– Н-да-с, однако положеньице, – проворчал Сергей Васильевич, когда он и баронесса Корф спускались по лестнице особняка, в котором жил генерал. – И ведь самое скверное, что чем упорнее мы будем доказывать, что мы ни при чем, тем сильнее нас будут подозревать. Заметьте, я даже не о немцах говорю, хотя Риттера уже давно следовало бы прикончить, а о наших собственных коллегах.

– Полагаю, – сказала Амалия, тщательно подбирая слова, – что если убийство имело место – на что указывают многие обстоятельства, – расследованием должна заняться полиция.

Ломов усмехнулся.

– О да, князь Гарденберг и его гости спят и видят, как их будет допрашивать какой-нибудь полицейский чиновник… Нет, сударыня, забудьте о полиции. Ее к расследованию даже близко не подпустят… Риттер был убит в особняке посла, а значит, на немецкой территории. И скоро представитель князя явится к Петру Петровичу требовать наши головы, – мрачно заключил он.

– Петр Петрович не пойдет на это, – возразила Амалия.

– Вы, насколько я понимаю, не так давно в нашей службе, – вздохнул Ломов. – Запомните, госпожа баронесса: в нашей работе нет никаких правил, и никаких гарантий тоже нет. Если наверху сочтут, что достаточно избавиться от нас, чтобы замять международный скандал, они даже колебаться не станут. Там, где на карту поставлены судьбы империй, жизни людишек вроде нас с вами никого не волнуют.

Амалию покоробило слово «людишки», но она видела, что ее собеседник подавлен, и не стала отвечать ему. Попрощавшись с Ломовым, она села в карету и отправилась домой.

Что касается человека, который по всем официальным бумагам числился майором в отставке, то его действия, вероятно, могли бы кое-кого озадачить, потому что он вернулся к себе, засунул в карманы шинели два заряженных револьвера, взял также трость со спрятанной внутри острейшей шпагой, на которую при желании можно было насадить пару-тройку неприятельских агентов разом, и куда-то удалился.

Если бы мой рассказ не был чистейшей правдой, я бы заявила, что удалился он на поиски приключений, – хотя приключения являлись как раз тем, что почтеннейший Сергей Васильевич ненавидел больше всего на свете. На самом деле на углу Ломов всего лишь поймал свободного извозчика и велел везти себя на Фурштатскую улицу, где жил Антон Филиппович Непомнящий.

Дверь открыл старый слуга, который, вероятно, прислуживал будущему агенту-неудачнику, еще когда тот лежал в пеленках.

– Барин дома? – спросил Ломов.

– Никак нет-с, – с достоинством ответил слуга. – Уехали-с, еще утречком.

– Уехал, значит? – хмыкнул Сергей Васильевич. – Я так понимаю, в Москву?

– Они не велели никому говорить, куда, – прокряхтел старик. – Строго-настрого запретили.

– А когда барин вернется?

– Не говорили-с, но я так думаю, что не раньше следующей недели; а впрочем, как Бог даст.

С отвращением поглядев на честное лицо слуги, Ломов поудобнее перехватил бесполезную трость и удалился, чеканя шаг. Выйдя на улицу, он чертыхнулся, чтобы снять накопившееся напряжение, и мрачно задумался.

«Куда теперь? Да пожалуй, только домой…»

Дома он долго ходил из угла в угол, заложив руки за спину, потом, решившись окончательно, сел к столу и менее чем за полчаса составил два письма. Одно из них было адресовано генералу Багратионову, а второе – баронессе Корф.

Запечатав конверты, Ломов вызвал слугу.

– Если со мной что-нибудь случится, если я вдруг упаду в канал, умру от удара или не знаю что… Одним словом, эти письма надо вручить адресатам. Любой ценой, понимаешь?

Слуга, хорошо знавший Ломова, не стал задавать лишних вопросов. Собственно говоря, он вообще никаких вопросов не задавал, а лишь молча протянул руку и взял конверты.

– Будет сделано, Сергей Васильевич, – только и сказал он. И, странным образом, услышав его слова, лжемайор сразу же успокоился.

Он поднялся к себе в спальню и лег в постель, но когда наконец уснул, снился ему вовсе не мертвый Риттер с оскаленными зубами и пеной, стекающей с подбородка. Ломову снились горы, и он мчался с вершины на вершину на необыкновенной белой лошади. И так хорош, так беспечален был его сон, что ему почти расхотелось просыпаться.

Глава одиннадцатая, в которой генералу предъявляют ультиматум, а рядовые теряются в догадках

Что касается генерала Багратионова, то он не спал всю ночь.

Сначала его распекал министр, потом главе Особой службы досталось от императора, потом состоялось секретное совещание, за ним – еще одно, и третье, на всякий случай, а потом наступил день, и генерал сидел желтый от бессонницы, таращась на пыльную штору в своем кабинете, и размышлял, а не махнуть ли на все рукой и не подать ли в отставку, а его преемник пусть сам все и разгребает.

Петр Петрович редко думал об отставке. Он принадлежал к той породе людей, которых принято обозначать словом «служака» и которые вне работы чахнут, хиреют и усыхают на глазах. Особую службу он считал едва ли не самым важным элементом государственного устройства. Успехи его агентов становились для него предметом неподдельной гордости, а любые их неудачи он воспринимал как личное поражение.

Собственно говоря, именно сейчас ситуация была как никогда близка не просто к поражению, а к полному и окончательному краху, и Петр Петрович с замиранием сердца ждал, в какую именно сторону склонятся весы его судьбы. Ему уже было известно, что именно обнаружили в бокале Риттера, а еще одно событие, случившееся уже после смерти агента, вряд ли могло разрядить обстановку. Дело в том, что некто не поленился устроить пожар в доме, где жил убитый, и большая часть его вещей сгорела.

Поэтому, когда генералу доложили, что Карл фон Лиденхоф покорнейше просит его принять, Петр Петрович испытал примерно то же ощущение, которое, должно быть, посещает приговоренного, к которому вот-вот должен явиться священник, а за ним и палач. Однако было бы ошибкой думать, что чувства генерала хоть как-то отразились на его лице.

Нет, он принял германского агента весьма учтиво, и несколько минут собеседники обсуждали танцы Марии Фелис, пение Лины Кассини и петербургскую погоду, которая не в лучшую сторону отличается от берлинской. Но тут Карл фон Лиденхоф, очевидно, решил, что пора переходить от любезностей к делу, и извлек из кармана небольшой конверт.

– Князь Гарденберг уполномочил меня передать этот документ вам, герр генерал, – промолвил Карл. (Весь разговор с самого начала шел по-немецки.)

– Что это? – спросил Багратионов.

Он не стал протягивать руку, и агент бросил конверт на стол.

– Пожалуй, я буду с вами откровенен. – Карл усмехнулся, сверкнув зубами. – В сущности, это ультиматум.

У Петра Петровича заныло под ложечкой. Он отлично знал, что люди наподобие фон Лиденхофа такими словами так запросто не разбрасываются.

– Разумеется, – продолжал агент как ни в чем не бывало, – он составлен по форме так, что не придраться, но тем не менее. Мой кузен Михаэль Риттер был убит, и вы наверняка уже знаете: он был отравлен. Князь и его супруга потрясены бесчеловечностью, с которой был выбран момент убийства. Это случилось на семейном празднике, на который были приглашены самые достойные, как мы полагали, члены петербургского общества – но даже это, как видим, не остановило преступника. Учитывая все обстоятельства, о которых нет нужды распространяться, так как они известны вам не хуже, чем мне, князь согласен дать вам неделю для того, чтобы отыскать убийцу. И помните: по истечении этого срока он не отвечает за последствия… А они могут быть очень ужасными, поверьте мне!

Но Багратионов даже не обратил внимания на угрозу, потому что слова, произнесенные до нее, значили для него куда больше.

– Вы хотите сказать, что через неделю я должен назвать князю имя убийцы?

Карл усмехнулся – и, видя эту усмешку, Петр Петрович не то чтобы похолодел, но как-то очень ясно ощутил, что его облегчение было преждевременным.

– Боюсь, я не совсем корректно выразился, герр генерал. Расследование буду вести я, а ваши люди обязуются во всем мне помогать. Князь полагает, что так будет справедливо. Ну, знаете, – небрежно добавил он, – чтобы случайно не совершить ошибку и не обвинить кого-нибудь невиновного…

– Мои люди не имеют никакого отношения к смерти Риттера, – резко проговорил Багратионов.

– Позвольте мне самому в этом убедиться, – вкрадчиво отозвался Карл.

– Вот как? Позвольте полюбопытствовать, герр фон Лиденхоф: что помешает вам объявить виновными тех, кто вам не нравится, даже если результаты следствия будут указывать совсем в другую сторону?

Глаза Карла сузились. Он поднялся с места.

– Прошу вас не забывать, герр генерал, что Михаэль был не только мой коллега, но еще и родственник, – промолвил он, вздернув подбородок и зло чеканя слова. – Для меня отыскать отравителя – дело чести, кто бы он ни был, и никаких иных интересов я при этом не преследую… Возможно, в отличие от других людей.

Он не сказал «от вас», но генерал и так отлично его понял.

– Вы зря тратите свое время, подозревая нас в том, что мы приложили руку к случившемуся, – мрачно промолвил Багратионов. Он уже понял, что карты легли таким образом, что на руках у него не оказалось ни одного козыря, и самолюбие его было задето, потому что он никак не мог повлиять на ситуацию. – Я не знаю, почему ваш кузен был отравлен, но мы тут ни при чем!

– Тогда вам совершенно не о чем беспокоиться, герр генерал, – спокойно ответил проклятый немец. – И вашим людям тоже. – Он сделал шаг к дверям, но внезапно обернулся: – Кстати, вам известно, где госпожа баронесса Корф провела это утро?

Генерал ждал этого вопроса, и он не застал его врасплох.

– Полагаю, вам лучше задать этот вопрос ей самой, – отозвался он, пожимая плечами. – Лично я не имею об этом никакого понятия.

– Но однако вы совершенно убеждены в ее невиновности, – не преминул уколоть его агент. – Мне одному кажется, что одно с другим плохо сочетается?

Когда дверь за ним закрылась, генерал выругался так, что паук, который мирно плел в углу паутину, и тот в ужасе свалился на пол, после чего от греха подальше убежал под массивный шкаф с бумагами и там затаился. Впрочем, может быть и так, что одно с другим никак не было связано.

Не прошло и часа, как нарочный доставил Амалии секретное распоряжение от генерала, которое доводило до ее сведения новый распорядок вещей. Баронессе Корф предписывалось оказывать Карлу фон Лиденхофу всяческое содействие, в пределах разумного, конечно. Кроме того, послание содержало намек на то, что операцию по разлучению Лины Кассини с министром никто не отменял, и ее по-прежнему полагалось держать в строжайшей тайне.

Амалия обсудила с дядей, как ему вести себя и что говорить, если его будут расспрашивать, после чего написала записку Ломову с приглашением срочно приехать к ней. Сергей Васильевич явился ровно в три, и от Амалии не укрылось, что он был мрачен.

– Это явно провокация, – буркнул он, – квартиру Риттера сожгли. Кстати, подозревать могут вас, потому что незадолго до пожара в дом зашел какой-то странный молодой человек, и свидетель полагает, что это была переодетая женщина.

– В квартире Риттера имелось что-то ценное? – быстро спросила Амалия.

– Вряд ли. Если, конечно, не считать его бумаг, а они у него были. Вот бумаги определенно представляли большой интерес для… Словом, для всех, кто имеет хоть какое-то представление о нашем деле.

– Что-нибудь из них удалось спасти?

Ломов покачал головой:

– Нет, насколько мне известно. Но я бы советовал вам приготовиться к худшему. Само по себе убийство еще можно было бы преподнести как несчастный случай; но теперь, когда бумаги Риттера сгорели… Конечно же это дело политическое. И подать все постараются так, будто это я отравил Риттера, а вы подожгли его дом.

– Утром я не выходила из дома, – сказала Амалия спокойно. – И меня здесь видело множество людей.

– А они скажут, что вы подкупили свидетелей, чтобы те дали нужные вам показания, – отозвался Ломов. – И даже если вы преподнесете тысячу доказательств, и самых убедительных, никто не станет к ним прислушиваться – просто потому, что с самого начала нас сочтут лжецами, которым нельзя доверять. Обычно очень много говорят о презумпции невиновности, но есть еще и презумпция виновности, и вот ее обычно как раз и замалчивают. Мы с вами виновны уже по одному тому недоразумению, что притащились на этот проклятый вечер. Мы, Амалия Константиновна, угодили в капкан, и можете поверить мне на слово – выбраться из него будет очень нелегко, потому что, когда вы в капкане, любые ваши действия только ухудшают ситуацию.

– Верно, – к удивлению Ломова, согласилась Амалия. – Поэтому я считаю, что у нас есть только один выход – самим найти убийцу Риттера и того, кто поджег его дом.

Обычно упрямство женщин раздражало Сергея Васильевича, но порой оно все же его восхищало. Он поглядел на Амалию и со вздохом покачал головой.

– Это политическая провокация, госпожа баронесса, – со значением проронил он. – Смею вас заверить, что вы никого не найдете – даже в виде трупа.

– Милостивый государь, коль скоро нам все равно нечего терять, я согласна на любой след, – отрезала Амалия. – И раз у нас пока нет доказательств, что имела место провокация – хотя по всем признакам это именно она, – я предлагаю пока расследовать преступление как обычное убийство. Возражений нет?

У ее собеседника имелись возражения, и весьма существенные, но также у него имелся обширный жизненный опыт, который говорил ему, что в некоторых случаях с женщинами спорить бессмысленно. Поэтому Ломов ограничился тем, что спросил:

– И каким же образом мы будем расследовать это дело?

– На основе фактов, которые у нас есть, и тех, которые мы получим.

– Получим? Откуда?

– От фон Лиденхофа, разумеется, но всему свое время. Итак, вопрос номер один: это вы убили Михаэля Риттера?

– Разумеется, нет! – Ломов аж подскочил на месте. – Я уже говорил и вам, и генералу…

– Однако вас можно считать свидетелем преступления, раз вы видели человека, который вылезал в окно? Кстати, почему вы заглянули именно в эту комнату именно в этот момент?

– Я хотел принести вам шампанское, – сказал Ломов. – Шел по коридору и услышал звон разбившегося стекла. Открыл дверь, ну и…

– Продолжайте.

– Риттер лежал на полу, и я сразу же понял, что он умирает. Позже я заметил возле него осколки бокала, а тогда я первым делом обратил внимание на малого, который вылезал в окно.

– Вы его узнали? Может быть, он показался вам знакомым или же вы могли его раньше видеть в числе гостей?

– Нет. – Ломов покачал головой. – Три раза нет.

– То есть вы можете поручиться, что его не было среди гостей?

– Я не могу давать никаких поручительств, – ответил Сергей Васильевич уже с некоторым раздражением, – потому что молодчик выскочил в окно и был таков. Его лица я разглядеть не успел.

– Но, может быть, вы хоть что-то запомнили? Блондин он или брюнет…

– Или хромой, или левша. Мне показалось, что он был скорее русоволос и без особых примет… Да, именно так. Вряд ли он в возрасте, потому что он бегает очень быстро.

– Вы упоминали, что он был во фраке…

– Да, именно так.

– То есть он либо находился в числе гостей, либо рассчитывал смешаться с ними после убийства Риттера. – Амалия прищурилась. – Скажите, а это не могла быть переодетая женщина?

– Вряд ли, – проворчал Ломов. – То есть меня очень сильно удивит, если на самом деле это окажется так.

– Теперь вернемся к вам, Сергей Васильевич. Что вы сделали, когда поняли, что именно произошло?

– Я кинулся к окну, – мрачно ответил ее собеседник, дергая щекой. – Но этот тип уже выскочил наружу и улепетывал со всех ног. Будь у меня при себе оружие, я бы выстрелил в него, но оружия не было. Первой моей мыслью было выбраться в окно и побежать за мерзавцем… Только вот я уже староват для подобных упражнений, и к тому же я вспомнил о вас. Кроме того, Риттер еще хрипел. Я подошел к нему, надеясь – ну, знаете, – вдруг он успеет сказать мне что-то… Но тут его взгляд застыл, и я понял, что он умер. Тогда я вышел из комнаты и пошел предупредить вашего дядю, чтобы он немедленно уходил, после чего отправился за вами. Я рассчитывал, что мы успеем покинуть особняк посла до того, как убийство обнаружат.

– Что, конечно, направило бы все подозрения против нас.

– Нас, сударыня, подозревали бы в любом случае, – отмахнулся Ломов. – Неважно, ушли бы мы или остались… Но лучше было уйти, чтобы как можно раньше предупредить генерала о сложившейся ситуации. Так я решил.

– Сложившаяся ситуация, к сожалению, такова, что правда выглядит крайне неправдоподобно, – вздохнула Амалия. – И Карл фон Лиденхоф, я полагаю, будет настаивать на том, что вы под каким-то предлогом отозвали Риттера в сторону, подсыпали ему в шампанское яд, да так ловко, что он этого не заметил, а потом выдумали историю о некоем господине, который вылез в окно. – Баронесса Корф недовольно покачала головой. – Нет, что-то тут не так. Если Риттер по каким-то причинам решил встретиться со своим убийцей – не зная, само собой, что тот является убийцей, – зачем же устраивать встречу в особняке, в разгар вечера? Почему не встретиться в другое время и в более спокойной обстановке? А если Риттер оказался в комнате случайно, когда туда забрался убийца, то как опытный агент дал себя отравить? Странно, очень странно…

– Но если убийца был одним из гостей и отозвал Риттера для конфиденциальной беседы в ту комнату… – начал Ломов.

– Тогда это просто нелепо, – решительно заявила Амалия. – Конечно, я понимаю, что все взоры были прикованы к Лине Кассини, но ведь чудес не бывает, и рано или поздно кто-нибудь вспомнит, как сидевший рядом гость отлучился неизвестно куда, да так и не вернулся. И я не понимаю, почему Риттер дал себя провести… Почему яд оказался в его бокале, а он этого даже не заметил. – Она нахмурилась, покусывая нижнюю губу. – Это преступление или провокация, называйте его как хотите, не согласуется с характером жертвы. Либо мы чего-то не знаем, либо… Либо все обстоит совсем не так, как нам кажется.

Страницы: «« 12345678 »»

Читать бесплатно другие книги:

В данной книге можно найти информацию по устройству вспомогательных хозяйственных построек во дворе:...
Перед вами еще одна книга из серии «Полезные советы фермеру», адресованная тем, кто интересуется раз...
Фэн-шуй – древнекитайское учение о том, как жить в гармонии с собой и окружающим миром с помощью гра...
Каждый, желая купить или снять квартиру, обязательно задает вопрос: есть ли в ней лоджия или балкон?...
Книга рассказывает о жизни и творческом пути выдающегося испанского архитектора рубежа XIX–XX столет...