Статский советник по делам обольщения Вербинина Валерия

– Задавать вопрос не «почему», а «кто». Кто вообще мог убить Михаэля Риттера? У кого имелась такая возможность? Кто мог на это решиться? Пусть даже речь идет о самой грязной провокации из всех возможных – политической, – откуда-то убийца должен был появиться! Даже если это наемный убийца, нанятый только для одного задания, он где-то должен был остановиться в Петербурге, где-то добыть фрак, как-то проявить себя… хотя бы интересоваться расположением окон в особняке князя…

Глаза Карла сверкнули.

– Вы могли бы не утруждать себя, госпожа баронесса, а задать вопрос напрямую… Я и мои люди уже проверили всех, кто мог заняться исполнением подобного убийства. В сущности, их круг очень узок, и как бы они ни прятались под видом коммерсантов или разорившихся дворян, нам все равно о них все известно… Но никого из этих людей сейчас в Петербурге нет. Поверьте, я полностью отвечаю за свои слова…

– Не думаю, чтобы господин, вылезавший в окно, был большим профессионалом, – хмуро заметила Амалия. – Сергей Васильевич едва не поймал его на месте преступления. Не исключено, что это был новичок, и вы никогда его не найдете, потому что от него, конечно, уже избавились.

– Я его найду, – спокойно пообещал Карл, и от звука его голоса у Амалии мороз прошел по коже, хотя она вовсе не была впечатлительной. – И тех, кто его послал, – тоже.

В сущности, это было уже не обещание, а прямая угроза, и баронесса Корф поймала себя на мысли, что она готова пожелать их неожиданному союзнику удачи.

«Потомучто, если это убийство не будет раскрыто, может произойти что угодно… Да, что угодно…»

Со всей любезностью, на которую Амалия была способна, она попрощалась с Карлом и, сев в карету, велела кучеру отвезти себя к Басаргиным.

Она вовсе не была уверена, что застанет молодых людей дома, но ей повезло: Соня, раскрасневшаяся от мороза, как раз вернулась с катка с женихом и Володей, который их сопровождал.

– Госпожа баронесса! – воскликнула Соня. – А мы только что видели вашего дядю! Он прекрасно катается на коньках…

Изумившись, Амалия попросила объяснений и узнала, что явление Казимирчика с Марией Фелис переполошило весь каток.

– Пока он учил ее кататься, служанка мадам стояла в стороне, держа гепарда на цепочке, – сказал Лева. – Бедному зверю пришлось мерзнуть и ждать, пока хозяйка вдоволь накатается на коньках…

Соня прыснула.

– А помнишь человечка, который метался вокруг нее и причитал, что если она упадет и сломает ногу, им придется отменить тур по Европе? – спросила она. – Ее концертный директор – такой смешной господин!

– Кончилось тем, что он сам упал, – с улыбкой добавил Левушка.

– И вообще они выглядели ужасно несерьезно, – проворчал Володя, который казался самым рассудительным из этой троицы. – Они хохотали, веселились и только мешали остальным кататься.

Силой воли баронесса Корф подавила желание немедленно ехать домой, чтобы на месте разобраться с бессовестным дядюшкой, и перевела разговор на Карла фон Лиденхофа. Дескать, он навещал ее вчера, и из его слов у нее сложилось впечатление, что Михаэль Риттер был убит. Ее это крайне встревожило, а так как Володя, Соня и Лева были с ним знакомы…

– Мы не дружили, – бросил Володя решительно. – Мы просто… ну… иногда общались. Но это совершенно ничего не значит.

У Володи Басаргина было простое, честное и открытое лицо. Так, вероятно, написал бы любой романист, если бы ему вздумалось описать внешность молодого человека; но баронесса Корф была так устроена, что не доверяла лицам, и в особенности – честным и открытым.

– Боюсь, вы плохо представляете себе последствия, – сказала она спокойно. – Расследование убийства – долгое и непростое дело, и те, кто будет им заниматься, захотят знать ответы на сотни вопросов, большинство из которых вообще не имеет отношения к случившемуся.

– Но при чем тут мы? – вмешался Лева. – Я не понимаю… Конечно, мы общались с герром Риттером… Но ведь с ним многие общались, он был из хорошей семьи…

Лева был невысок ростом, темноволос, с крупноватыми чертами лица, и на первый взгляд его нельзя было назвать симпатичным или хотя бы обаятельным; но у него был красиво очерченный рот, ямочка на подбородке, и на щеках, когда он улыбнулся невесте, тоже показались очаровательные ямочки. Соня Басаргина была прелестна, но именно прелестью юности, которая уходит вместе с молодостью; кудрявые светлые волосы завивались колечками над тонкой шейкой и возле висков. Взгляды, которые она и Левушка украдкой бросали друг на друга, лучше любых слов говорили постороннему наблюдателю, что перед вами два юных, беспечных, бесконечно влюбленных друг в друга существа. Не ограничиваясь взглядами, они то и дело норовили как бы невзначай дотронуться друг до друга, а иногда невпопад улыбались, очевидно, каким-то своим маленьким секретам, которые есть у любых влюбленных. Эта парочка вызывала умиление и еще – будем откровенны до конца – светлую зависть. По их лицам, по их настроению Амалия видела, что им нет никакого дела до Риттера и до его смерти; счастье эгоистично и сторонится даже тени чужого несчастья, а Соня и Левушка (почти никто не называл его Лев, только Лева или Левушка) явно были счастливы.

Амалия терпеливо объяснила молодым людям, что хотят они этого или нет, но им придется объясниться, тем более что кое-кто из них имел с убитым конфликт, а кое-кто был в особняке, когда произошло убийство.

– Меня там не было, – сказал Левушка, тайком дотрагиваясь до узкого браслетика на запястье Сони, а потом до ее пальцев. – И я понятия не имею, кто мог убить этого чурбана.

– Левушка! – для виду возмутилась его невеста.

– Но ведь он действительно походил на чурбан, – добродушно отозвался молодой человек, блестя глазами. – Или полено, кому что больше по вкусу.

Не удержавшись, Соня фыркнула.

– Левушке не понравилось, как герр Риттер чуть не поссорился с Володей, – объяснила она.

– Он не поссорился, – возразил Левушка, – а просто прицепился к фразе, которая ничего ровным счетом не значила, и раздул целое дело. Послушать его, так он имел полное право вызвать Володю на дуэль за оскорбление своей страны. Хорошо, что Соня тоже там была, она вмешалась и заставила их помириться.

– Ты преувеличиваешь, – возразила девушка. – Ничего особенного я не сделала, герр Риттер и сам понял, что перегнул палку.

– Скажите, если он был вам не по душе, почему вы с ним общались? – не удержалась Амалия.

– Он отлично стрелял и хорошо катался на коньках, – сказал Володя. – Интересно рассказывал о странах, в которых побывал.

– Нельзя сказать, чтобы с ним было скучно, – добавила Соня. – Но я слышала…

– Что ты слышала? – заинтересовался Левушка.

– Дедушка Насти, тот, который адмирал, говорил, что Михаэль – немецкий шпион.

– Настя – болтушка, – отмахнулся Володя. – Ты же сама знаешь, ей нельзя верить!

– Ну так это не она говорила, а ее дедушка, – пожала плечами девушка, устремляя на Левушку влюбленный взгляд. – И, знаешь, я бы не удивилась, если бы это было правдой.

– Ну, если он был шпионом, значит, его убили за дело, – объявил Володя.

На него тотчас же набросились с упреками, но не выдержали серьезного тона и без перехода принялись хохотать.

– Амалия Константиновна, а как вы думаете, он мог быть шпионом? – спросила Соня с любопытством.

– Не исключено, – ответила Амалия. – Скажите, на вечере вы не заметили в его поведении ничего странного?

Володя надулся.

– Это напоминает мне детективный роман, – объявил он, морща лоб. – Откуда такое мнение, что жертва перед смертью должна как-то особенно себя вести?

– Я просто пытаюсь подготовить вас к вопросам, которые вам могут задать, – с безмятежной улыбкой ответила Амалия. – Ну же, я уверена, что вы сто раз между собой обсуждали то, что случилось… Наверняка у вас есть какие-нибудь соображения!

– Да ничего не было, – пожала плечами Соня. – Вы ведь и сами там находились, значит, помните то же, что и мы. Он просто… ну… ходил среди гостей, здоровался, с кем-то говорил…

– С кем, например?

– С этим… фон Лиденхофом или как его… А потом с англичанами.

Амалия нахмурилась:

– Что за англичане?

– Очень английского вида, – усмехнулся Володя. – Он тощий, серый и унылый, с глазами как у больной собаки, а она – рыжая, веснушчатая и похожая на лошадь…

– Володя, ну что ты такое говоришь… Ну ей-богу!

– Он и с вами говорил, госпожа баронесса, – добавил молодой человек, с некоторым вызовом глядя на Амалию. – И с вашим спутником. Только я сильно сомневаюсь, что эти факты… как это пишется в романах? Помогут изобличить преступника?

– Вывести на чистую воду, – подсказал Левушка, улыбаясь невесте.

Амалия задала еще несколько вопросов, но ни Володя, ни Соня не сумели сообщить ей ничего нового. Их внимание было приковано к Лине Кассини, которая пела, и они даже не заметили, как Михаэль Риттер покинул зал.

– Потом все зашумели, стали говорить об убийстве, и мне чуть не стало дурно, – жалобно сказала Сонечка и потупилась. – Родители сказали, что оставаться больше не имеет смысла, и мы поехали домой.

– Мы потом толковали о том, что случилось, – добавил Володя, – до нас тоже дошли слухи, что произошло убийство… Соня думает, что тут замешана какая-нибудь женщина.

– Госпожа Попова, например, – хмыкнул Левушка.

– Нет, с Ниной Николаевной он расстался, – убежденно заявила Соня. – У него был кто-то другой…

– Кто же?

Соня потупилась.

– Он не говорил… Но несколько дней назад, на катке… Помнишь, Левушка? Мы катались, и в него врезалась молодая дама…

– И ты сразу же решила, что у них роман? – недоверчиво спросил Володя.

– Она врезалась в него нарочно, – объявила Соня. – Я же видела, как она каталась… Когда человек так хорошо катается, он ни с кем не столкнется, а она столкнулась. Значит, она притворялась. Почему? Чтобы иметь предлог поговорить с ним, как бы случайно…

– Но, разумеется, вам ничего об этой даме не известно, – заметила Амалия, – кроме того, что она часто бывает на катке.

– Почему неизвестно? – изумилась Соня. – Это та самая англичанка, с которой он говорил на вечере… Она повсюду ходит с мужем, по крайней мере, я никогда не видела ее одну. Володя вам описал ее самыми черными красками, но она вовсе не такая некрасивая, как он утверждал…

– Скажите, а Михаэль Риттер вам что-нибудь говорил об этой особе? – быстро спросила Амалия. – Может быть, он упоминал ее имя?

– Нет, – с сожалением ответила Соня, качая головой. – Когда я с ним заговорила об этом, он сделал вид, что все произошло случайно и он вообще не понимает, о чем идет речь.

– Но вы все же поняли, что он солгал? Почему?

– Соня, не выдумывай, – проворчал Володя. – Кто-то когда-то врезался в герра Риттера на катке, а ты уже сочинила об этом целый роман…

– Почему роман? – возмутилась Соня. – Видели бы вы, как она на него смотрела! Так не станут смотреть на незнакомого человека… Я хочу сказать, на такого, который ничего для вас не значит…

– Ну вот, ты опять выдумываешь, – добродушно сказал Володя. – Разве можно что-то определить по тому, кто на кого как глядел?

Амалия пожала плечами:

– Я бы сказала, что это вполне возможно… Например, я видела вас, Соня, на вечере, и мне показалось, что появление герра Риттера произвело на вас… не самое приятное впечатление, скажем так.

– Я испугалась, – жалобно сказала девушка. – Из-за Володи. Вдруг он опять сказал бы что-нибудь… А Володя буркнул, что Риттер… ну… самодовольный, как павлин, и убежал куда-то.

– Я пошел за мороженым, а по пути поздоровался с тетушкой, – сухо сказал Володя. – Никуда я не убегал…

Он умолк и покраснел, не глядя на баронессу Корф.

– Ну вот, тебя и изобличили, – сказал Левушка, улыбаясь так, что ямочки на его щеках проступили во всей красе. – Ты сказал всем, что пошел за мороженым, а на самом деле отправился за ядом, чтобы отравить герра Риттера…

– Левушка! – жалобно простонала Соня. – Будет тебе…

Но она не выдержала и рассмеялась.

– Травить – это не мой метод, – сердито заметил Володя. – Я бы застрелил его, только честно… Один на один…

– Ну да, если бы умел стрелять… – поддел его Левушка.

– Можно подумать, ты умеешь! – обиделся Володя. – Амалия Константиновна, неужели мне и в самом деле будут задавать такие вопросы? Хотел бы я отравить Риттера и была ли у меня такая возможность… Глупость какая-то! Дая вообще в тот день с ним не говорил…

– Володя, ничего не бойтесь, – сказала Амалия серьезно. – Просто вы должны понять, что люди, которые конфликтовали с жертвой незадолго до ее смерти, всегда попадают под подозрение. Если Карл фон Лиденхоф будет с вами разговаривать о случившемся, просто расскажите ему все, что запомнили.

– Да ничего особенного я не запомнил, – проворчал Володя. – И вообще я думаю, что этот Риттер, как пишется в романах, «пал жертвой своих темных делишек». Он всегда говорил, что привык добиваться своего, чего бы это ни стоило, ну и…

– Да-да, – засмеялся Левушка, незаметно пожимая руку Соне. – «Если я решил чего-то добиться, я ни за что не отступлюсь», и вещал так напыщенно… Хотя, когда он не взбирался на ходули, с ним было очень приятно иметь дело. И катался он прилично, и охотник был отличный. – Последние слова прозвучали как некая эпитафия.

Интересно, подумала Амалия, как по-разному воспринимают жертву знавшие ее люди. Нина Николаевна, несмотря на всю свою любовь, видела, что Риттер опасен; а из трех молодых людей это сумел разглядеть только один, и то лишь потому, что имел несчастье столкнуться с германским агентом напрямую. Соня, поблескивая глазами, косилась на Левушку, и от их влюбленности по комнате словно расходилось сияние, вблизи которого не хотелось думать ни о смерти, ни о горестях бытия, ни о том, что всякая любовь когда-нибудь заканчивается.

«Потому что лет через двадцать сегодняшние Соня и Левочка станут просто рядовой четой – кругленькое личико жены вытянется, черты словно станут суше, а он будет просто плешивый немолодой человек, который храпит по ночам… Да и, пожалуй, брюшко себе отрастит…»

– Ну что ж, пожалуй, довольно об этом печальном деле, – решительно сказала баронесса Корф. – Надеюсь, вы все получили приглашения на благотворительный вечер?

Разговор перешел на куда более приятные темы, которые все с готовностью принялись обсуждать так, словно никакого Михаэля Риттера вообще никогда не было на свете.

Глава шестнадцатая, в которой Казимира производят в статские советники, а тайная операция срывается по причинам, не зависящим от ее участников

В тот день Амалия нанесла еще несколько визитов, которые постороннему человеку могли показаться никак не связанными с делами, которыми баронесса Корф занималась в настоящий момент. Так или иначе, она побывала у трех самых известных петербургских сплетниц и, покидая последнюю из них, с некоторым беспокойством спросила себя, все ли она сделала, что могла.

«Похоже, что все, так что по поводу картины можно не беспокоиться… Теперь надо заняться дядей и сделать ему строгое внушение. – При одной мысли об этом она недовольно покачала головой. – Ах, не зря некоторые говорят, что нет ничего хуже, чем работать с близкими родственниками…»

По дороге домой она заехала к Ломову, который любовно начищал какой-то сложный средневековый прибор для человекоубийства – нечто среднее между пушкой и арбалетом, – и попросила коллегу навести для нее кое-какие справки. Сергей Васильевич выслушал баронессу Корф очень внимательно и пообещал сделать все, что будет в его силах.

Надо сказать, что Казимирчик обладал превосходно развитой интуицией, и когда в тот день он с верхней площадки мраморной лестницы увидел, как его племянница стягивает в вестибюле с рук перчатки, душу его охватили скверные предчувствия. Может показаться странным, что благородный шляхтич сделал столь далеко идущие выводы только потому, что увидел, как Амалия снимает перчатки, но я прошу вас вспомнить, что когда Ньютону на голову свалилось яблоко, тот тоже пришел к далеко идущим умозаключениям, с самим яблоком вроде бы никак не связанным.

Рысью, переходящей в галоп, Казимир метнулся в свою спальню, лег в постель и накрылся одеялом. Не прошло и пяти минут, как в дверь постучали.

– Дядя, – изумилась Амалия, заглядывая в комнату, – что с вами? Ужин еще не подали, а вы уже в постели…

Казимирчик жалобно заворочался и ответил, что плохо себя чувствует – настолько плохо, что ему даже есть не хочется. И вообще, кажется, он серьезно заболел.

– Так, так, – сказала Амалия, и глаза ее сверкнули золотом. – Может быть, вы простудились на катке, на котором любезничали с Марией Фелис? Вас там видело полгорода!

Но чувствительный Казимирчик порою бывал поразительно толстокож, и в этом состоянии его было не пронять никакими намеками.

– Может быть, я действительно простыл, – сказал он, весьма правдоподобно кашлянув несколько раз. – Кроме того, я на катке ушиб колено…

– Сильно?

– Ты даже представить себе не можешь, как! – горько промолвил дядюшка, глядя на Амалию из-под одеяла, край которого он придерживал двумя руками. – У меня такое впечатление, что я с трудом буду ходить…

Амалия пожала плечами.

– Однако колено вовсе не помешало вам только что во весь дух бежать по лестнице, – ехидно заметила она.

Казимирчик опечалился, но вовсе не потому, что его поймали, что называется, с поличным, а потому, что недооценил свою племянницу. Он готов был поклясться, что она стояла к нему спиной, когда он бежал по лестнице, и не могла его видеть; однако Амалия обладала талантом замечать все, что нужно – особенно когда поблизости находились зеркала, отражавшие, что происходило у нее за спиной.

– Ей-богу, дядя, я похлопочу, чтобы вас представили к званию, – проворчала Амалия.

– Что еще за звание? – настороженно спросил дядюшка.

– Статский советник от обольщения.

– Можно сразу тайным советником назначить, – тотчас нашелся Казимирчик, опуская одеяло. – С соответствующим окладом[8].

– Дядя, нам нужна только Лина Кассини! Зачем, ну зачем вы гоняетесь за этой вульгарной Марией Фелис?

– Я за ней вовсе не гоняюсь! – оскорбился дядюшка. – Кто тебе это сказал? Она нужна мне не больше, чем ваша итальянская певичка…

Амалия покачала головой, но спорить не стала.

– Министр будет завтра на нашем вечере, – сказала она. – Отдаю должное вашей находчивости, но не надо наступать на его руки снова… и вообще пытаться вывести его из строя. Займитесь Линой, это решит одну из наших проблем.

Тут, хотя Казимирчик был человеком сугубо штатским, у него возникло сильнейшее желание взять под козырек и бойко отрапортовать:

– Так точно, ваше благородие! Охмурение итальянской дивы будет произведено завтра, в двадцать один ноль-ноль! Разрешите идти?

Но по выражению лица Амалии ее дядя понял, что она способна отреагировать на такую дерзость самым неожиданным образом – к примеру, лишить его содержания и, как пишут в романах, «предоставить своей судьбе». А так как Казимир, если уж говорить начистоту, был совершенно не приспособлен к жизненным трудностям, он понимал, что с ним случится нечто ужасное – или он умрет на улице от холода и голода, или, что с его точки зрения было ничем не лучше, вынужден будет жениться на деньгах, дабы избежать варианта номер один.

Как уже понял читатель, дядюшка Казимир не то чтобы любил деньги, но безропотно мирился с их властью – и вместе с тем не собирался предпринимать ничего, что могло бы помочь ему сделать состояние. Шла ли речь о том, как сколотить миллион торговлей, или спекуляциями на бирже, или удачной женитьбой, все это, с его точки зрения, была буза, не стоящая внимания порядочного человека – то есть его собственного внимания.

Можно было бы понять такую точку зрения, если бы Казимиром владела неодолимая лень или если бы он являлся ученым или литератором, чьи занятия побуждают его ставить дело превыше презренного металла. Но в том-то и сложность, что по природе он вовсе не был человеком бездеятельным, а наука и искусство значили для него очень мало или почти ничего. Вероятнее всего, у Казимира была – пусть даже неосознанная – концепция счастья, которой он придерживался, и суета из-за денег в нее не входила. К чужому богатству, а также к чужой славе он был совершенно равнодушен; а так как зависть, что бы там о ней ни твердили, все же является в известной мере топливом для мотора нашего честолюбия, можно сказать, что честолюбие пану Браницкому было вообще неведомо. Если бы вдруг, по какому-то чудесному стечению обстоятельств, на его пороге нарисовалась делегация и попросила бы его принять корону правителя, или назначила бы его Императором, или объявила бы, что он только что стал Повелителем вселенной, Казимирчик, пожалуй, потрогал бы бриллианты на короне, мельком подумал, не фальшивые ли они, сердечно поблагодарил делегатов за заботу и не менее сердечно отказался бы. Он очень дорожил своим положением независимого частного лица и, скорее всего, не променял бы свою судьбу ни на какую другую.

Но так как в нашем мире абсолютной независимостью не обладает никто, на следующий день, то есть в среду, Казимиру пришлось облачиться во фрак, прицепить к нему восхитительную бутоньерку (на выбор которой он потратил все утро) и отправиться за Линой Кассини, которая должна была петь на вечере. В сущности, не было никакой нужды заезжать за ней, потому что достаточно было прислать карету, но Казимирчик отчего-то решил явиться самолично.

Следует отметить одну странность, а именно, что, выйдя из экипажа возле отеля, в котором проживала звезда, пан Браницкий вдруг стал отчего-то немилосердно хромать, и на его лице то и дело возникала гримаса боли.

Дверь отворила горничная Тереза, и тут, пожалуй, стоит сказать еще кое-что. Розита, которая прислуживала Марии Фелис, была не то чтобы яркая красавица, но вполне приятная на вид девушка; а Терезу нельзя было назвать даже хорошенькой. Она была очень исполнительна, но немного простовата – что, впрочем, не помешало ей еженедельно откладывать понемногу на «черный день» и в конце концов скопить небольшой капиталец.

Увидев Казимира, она собралась с духом, чтобы сказать ему то, что поручила ей хозяйка, – у госпожи Кассини болит голова, она ужасно себя чувствует и ни на какой вечер к баронессе Корф поехать не сможет. Точности ради добавлю, что последний раз голова у Лины болела в десять лет, когда соседский мальчишка, на которого она не обращала никакого внимания, швырнул в нее камнем, чтобы она наконец-то его заметила.

Однако Казимир даже не дал Терезе открыть рта, потому что ухватился за колено, тихо взвыл от боли и принялся изливать душу. Он жаловался на то, что судьба к нему неблагосклонна, а Мария Фелис – форменное чудовище, и именно из-за нее он вчера ужасно ушибся на катке – так ушибся, что, наверное, уже никогда не сможет ходить.

– Бедное мое колено, – стонал Казимирчик, – а все из-за моей племянницы, госпожи баронессы, которая очень хотела видеть у себя испанку. И что в ней хорошего? Один гепард чего стоит!

Он содрогнулся, вспоминая растерзанный жилет. Тереза смотрела на гостя в полной растерянности. Ей уже перепали от предусмотрительного Казимирчика кое-какие презенты, и у нее не хватило духу добивать раненого человека сообщением, что Лина Кассини рассердилась, узнав, что она будет выступать на вечере вместе с Марией Фелис, и еще больше рассердилась, узнав, что Казимира видели с танцовщицей на катке.

– Ах так! Передай ему, что у меня болит голова, и я не смогу выступать. И вообще, с какой стати я должна петь для них бесплатно?

– Подождите, я должна поговорить с хозяйкой, – шепнула Тереза гостю и быстро удалилась. А Казимир, дабы не выходить из образа, рухнул в кресло, не переставая держаться за колено.

Через несколько минут дверь, ведущая во внутренние покои, отворилась, и на пороге показалась Лина Кассини в одеянии, напоминающем нечто среднее между платьем и дорогим халатом. Глаза ее источали холод, по сравнению с которым все ветры Арктики устыдились бы и сочли себя слишком теплыми. Царственным жестом певица отослала служанку, и Тереза поспешно скрылась в спальне, притворив за собой дверь. С точки зрения горничной, Казимир не имел ни единого шанса добиться своего – особенно когда госпожа была в таком настроении.

– Ах! Синьора Кассини! – вскричал Казимир, щурясь и живо поднимаясь навстречу хозяйке. – Как я счастлив наконец-то видеть вас… и какя буду счастлив услышать сегодня ваше ангельское пение!

Синьора Кассини бледно улыбнулась и с мученическим видом вскинула к виску тонкую руку с унизанными кольцами пальцами. Этот жест должен был предварять объяснение, почему она считает для себя невозможным поехать на вечер к баронессе Корф, но тут Казимирчик сделал несколько шагов – и рухнул к ее ногам.

– Ах, мое колено! Боже, как мне стыдно, сударыня…

В том, чтобы устроить представление перед зрителем или зрителями, нет ничего хитрого; но очень трудно, почти невозможно сохранять позу, когда возле ваших ног лежит мужчина, страдающий от невыносимой боли. Одним словом, не прошло и пяти минут, как Казимирчика подняли, отряхнули, уложили на софу, подсунули ему под спину подушку и предложили вызвать доктора.

– Я уже был сегодня у доктора, – вздохнул неисправимый дядюшка Амалии, – и потом, я сам виноват. Я не умею кататься на коньках, а мадам Фелис вбила себе в голову, что я должен ее научить – она, понимаете ли, так редко видит настоящую зиму!

Он жалобно посмотрел на Лину своими гипнотическими глазами, которые – вероятно, от переживаний – казались сейчас совсем синими.

– Вы могли отказаться, – сказала певица, начиная оттаивать.

– Как я мог? – простонал Казимирчик. – Там был ее кошмарный гепард…

Не выдержав, Лина расхохоталась.

– Он бы съел меня, если бы я сказал его хозяйке «нет»! – настаивал Казимирчик. – Удивительно вздорная женщина… Совершенно не понимаю, что другие в ней находят!

Если бы даже у Лины в этот момент действительно болела голова, то от таких речей боль бы мигом прошла.

– А мне казалось, вы за ней ухаживаете, – промолвила итальянка, испытующе глядя на собеседника.

– Я всего лишь пытаюсь быть вежливым, – ответил Казимирчик со вздохом. – Я так воспитан, что желание женщины – для меня закон, и я ни за что на свете не захочу ее разочаровать. А мадам Фелис, кажется, считает меня одним из глупцов, которые готовы на все ради ее взгляда. – Он поморщился. – Не хотелось бы этого говорить, конечно, но у меня сложилось впечатление, что она интересуется мной только из-за моих денег. Я вам говорил, что наш особняк на Английской набережной – один из самых красивейших в Петербурге?

Лина Кассини впала в задумчивость. Звездам в силу своей известности приходится иметь дело с огромным количеством людей, и оттого знаменитости очень быстро приучаются классифицировать всех, кто попадает в их орбиту. Конечно, в какой-то степени весьма удобно делить окружающих на глупых поклонников, глупых полезных поклонников, обслуживающий персонал, соперничающих звезд, их клевретов и так далее, но Лине до сих пор не удалось толком классифицировать Казимира. Он казался то растяпой, то мудрецом; он высказывал ей свое восхищение, но ускользал от ее чар; его можно было счесть поклонником Марии Фелис, но разве не он заснул во время ее танца? Лину не покидало ощущение, что, несмотря на всю свою сердечность и временами задушевный тон, Казимир выдерживает между нею и собой некую дистанцию, может быть, из-за чрезмерной воспитанности, может быть, из-за нежелания прослыть настырным обожателем; и внезапно певица поймала себя на мысли, что не прочь эту дистанцию сократить.

– Сегодня у меня ужасно болела голова, но как раз перед вашим приходом боль прошла, – сказала Лина, чтобы все же поставить Казимира на место. – Подождите меня здесь, я буду готова через несколько минут.

«В конце концов, Панталоне тоже будет на вечере… Можно будет поговорить с ним о картине, которую он мне обещал».

Когда ослепительная Лина в расшитом цветами белом платье со шлейфом вновь показалась на пороге, Казимир сразу же заметил, что она держит в руках один из вееров, которые он ей преподнес, и понял, что самое сложное осталось позади.

– Кажется, вы уже не хромаете? – не удержалась от вопроса Лина, когда они садились в карету.

– Только ради вас, сударыня, – ответил Казимир галантно, – только ради вас!

Впрочем, синьора Кассини сразу же забыла о прошедшей хромоте своего спутника, как только увидела дом, в котором он жил. С ее точки зрения, это было настоящее палаццо, и она стала смотреть на Казимира еще более благосклонно, чем раньше.

Тем не менее она все же удержалась от того, чтобы показывать свою симпатию открыто, ибо сразу же увидела среди гостей своего любовника, который приехал на вечер к баронессе с супругой. Министр разговаривал с генералом, человеком совершенно неприметной внешности, чья воинственного вида супруга, стоявшая тут же, куда больше смахивала на военачальника, чем он сам.

– Какая очаровательная картина, – сказал министр, кивая на портрет на стене. – Госпожа баронесса явно разбирается в живописи, вы не находите?

Он заговорил о картинах, зная, что генерал ничего не смыслит в искусстве. Министр хотел закончить разговор, чтобы подойти к любовнице, но не тут-то было.

– Я уверена, вы, Иван Петрович, разбираетесь в живописи ничуть не хуже баронессы Корф, – льстиво заметила генеральша. – По крайней мере, мне неизвестно, чтобы она покупала Рафаэля…

Министр слегка переменился в лице:

– Какой Рафаэль, сударыня? О чем вы?

– Ах, Иван Петрович, какой вы скрытный! – со смехом промолвила старая сплетница. – Мы же все-все поняли… Ведь скоро у вашей жены день ангела, и вы хотите сделать ей подарок!

Министр попытался отнекиваться, но тут его собеседница назвала торговца, у которого он купил картину, и сумму, которую Иван Петрович за нее выложил. Само собой, все эти ценные сведения были недавно запущены в оборот не кем иным, как баронессой Корф.

– Иван Петрович! – К министру уже спешила смущенная жена. – Ты действительно приготовил мне подарок на день ангела? Настоящую картину Рафаэля?

– О чем они говорят? – спросила Лина у своего пианиста, который как раз в тот момент оказался возле нее и смотрел на нее влюбленными глазами двадцатилетнего юноши, хотя самому ему было уже под пятьдесят.

– О картине Рафаэля, которую этот вельможа собирается подарить жене, – с готовностью перевел пианист.

Что касается Казимирчика, то ему пришлось отойти в другую часть зала, где его атаковала разъяренная Мария Фелис.

– Вы приехали на вечер с этой оглоблей! С этой мерзкой, безголосой каланчой! – шипела испанка, сверкая глазами.

– Сударыня, я не виноват, что нравлюсь женщинам, и даже тем, которые не нравятся вам! – оскорбленно промолвил Казимирчик и скрылся, оставив испанку стоять с открытым ртом.

– Ты слышала, что о себе мнит этот недомерок? – возмущенно сказала она Розите, когда обрела дар речи. – Она, видите ли, от него без ума!

– Меня это не удивляет, – хладнокровно ответила Розита. – Он живет в настоящем дворце, и денег у него куры не клюют, – внешне нелогично добавила она.

Испанка в ответ сердито топнула ногой:

– Что он в ней нашел? С этой оглобли еще станется его захомутать, тогда он совсем пропадет…

– Ну, вы же знаете, какая она хитрая, – протянула Розита. – Шагу без выгоды не ступит. Наверное, она просто попросила меньше, чем вы…

Мария яростно сверкнула на служанку глазами, но та работала у своей госпожи уже несколько лет и была совершенно уверена, что та думает ровно о том же самом.

– Он у меня еще пожалеет, этот червяк! – свирепо фыркнула танцовщица.

Но червяк, обитающий во дворце, меньше всего походил в этот момент на человека, способного предаваться сожалениям. Несмотря на всю свою нелюбовь к сборищам, Казимирчик безупречно играл роль гостеприимного хозяина – так, словно всю жизнь только и делал, что закатывал пышные приемы под видом благотворительных вечеров. Возможно, что в нем на несколько часов проснулись гены одного из его предков по линии Мейссенов, который недели не мог прожить без праздника (на которые ухлопал значительную часть своего состояния); а возможно, Казимир просто не упускал из виду, что только он, Амалия и еще несколько человек были осведомлены об истинной цели происходящего, и он улыбался гостям так подкупающе и говорил с ними так любезно только оттого, что понимал, как они одурачены, и в глубине души забавлялся этим. Так или иначе, дядюшка Амалии положительно был незаменим. Он встречал гостей, расточал дамам комплименты, в зародыше гасил мелкие конфликты, которые неизбежны на любом вечере, и расположил к себе буквально всех присутствующих. Наконец, он выступил в роли конферансье и объявлял выступления Марии Фелис и Лины Кассини, а потом состоялась благотворительная лотерея, и тут Казимир тоже проявил себя во всей красе. Видя, с каким азартом дядюшка Амалии объявляет выигрышные номера и как он заставляет участвовать даже самых скаредных гостей, даже тех, кто хотел на дармовщинку поглазеть на звезд, а потом тихо скрыться, Сергей Васильевич Ломов (он опоздал к началу вечера) окончательно утвердился в мысли, что такой человек в их службе был бы чрезвычайно полезен. По его мысли, Казимир принадлежал к тем прохвостам, которые способны, не замочившись, проскочить между струйками дождя – и как раз сейчас этот прохвост был близок к тому, чтобы удачно завершить довольно тонкую и сложную секретную операцию.

В том, что дело обстоит именно так, Сергей Васильевич даже не сомневался. От Ломова не укрылось выражение лица Лины Кассини, с каким она смотрела на министра: так смотрят на человека, который пытался вас провести, который пообещал вам картину Рафаэля, хотя давно уже намеревался подарить ее жене. Это было явное оскорбление, и итальянка вовсе не собиралась спускать его. Взор ее все чаще и чаще останавливался на Казимирчике, который прямо-таки царил на вечере. Несмотря на свои многочисленные обязанности, Статский советник по делам обольщения использовал каждую свободную минуту, чтобы сказать Лине какой-нибудь изящный комплимент или шутку, заставлявшую ее улыбаться. Такое поведение «червяка-изменщика», как окрестила его темпераментная испанка, не укрылось от Марии Фелис, которая в крайнем раздражении предпочла уехать с вечерараныпе всех. Но Казимирчик едва ли обратил внимание на ее исчезновение. Он чувствовал, что Лина к нему благосклонна, подходящий момент настал, и еще несколько фраз – и она согласится на свидание, а там уж он заставит ее забыть о министре и вообще обо всем на свете…

И тут все рухнуло, потому что в зал не вошел, а почти вбежал Антон Филиппович Непомнящий, за которым несли огромную корзину цветов. Экстатически сверкая глазами, молодой недотепа кинулся к Лине, сто раз поцеловал ее ручки и стал срывающимся голосом нести всякий вздор о каком-то поезде, который почему-то опоздал, о том, что он торопился, чтобы увидеть ее, и о том, что слуги баронессы Корф не хотели его пускать.

Когда Амалия и Ломов, оценив всю тяжесть ситуации, обменялись взглядами, в них было написано одно и то же.

– Нет, ну что это такое… – жалобно промолвила баронесса Корф.

– Придушить мало подлеца! – сокрушенно вторил ей Сергей Васильевич.

– Мне пора возвращаться в отель, завтра с утра у меня концерт, я должна готовиться, – сказала Лина, высвобождая руки, которыми завладел Антон Филиппович. – Нет, не провожайте меня, господа, не стоит.

И по выражению ее лица, которое вновь стало замкнутым, как у статуи, Казимир понял, что все пропало и момент упущен.

Даже не понимая, что своим появлением он свел на нет все усилия своих коллег, Непомнящий стал настаивать на том, чтобы проводить Лину, потом ринулся вниз по лестнице, чтобы подать ей шубу, уронил ее муфту и едва не наступил на перчатки. Он суетился вокруг дивы, расточая комплименты и изо всех сил пытаясь быть ей полезным, и чем больше он старался, тем сильнее Лине хотелось оказаться как можно дальше от него и от этого дома. Таково свойство глупой любви, что ее бестолковые проявления унижают женщину в ее собственных глазах.

Когда Лина Кассини покинула особняк, Амалия не выдержала и колюче заметила Непомнящему:

– Я полагала, милостивый государь, что ваше задание в Москве потребует больше времени. Боюсь, мне придется довести до сведения Петра Петровича, что вы самым непростительным образом манкировали своими обязанностями.

– Ах, сударыня, – пылко отвечал Антон Филиппович, – что значит какая-то служба по сравнению с любовью? Я готов сей же час подать в отставку, лишь бы иметь возможность быть с госпожой Кассини…

– Возможно, никакая отставка вам не понадобится, – сказал Ломов каким-то странным тоном.

– Отчего же? – удивился молодой человек.

– Мертвецам отставка вообще ни к чему, – зловеще ответил Сергей Васильевич, играя желваками.

Антон Филиппович с изумлением повернулся к баронессе Корф, словно собираясь спросить у нее объяснений, но лжемайор даже не дал ему открыть рта. Стремительно выбросив правую руку вперед, он ударил в болевую точку, а потом еще в одну. Взор Антона Филипповича обессмыслился, и он мешком осел на пол.

– Сергей Васильевич!.. – тихо вскрикнула баронесса Корф.

– Дело куда сложнее, чем вы думаете, сударыня, – быстро сказал Ломов. – По лестнице спускаются гости, я слышу их шаги. Куда мне затащить его, чтобы мы могли потолковать с ним по душам?

Амалия тотчас же приняла решение. Конечно, она могла счесть, что Сергей Васильевич просто сошел с ума, раз отважился на столь вопиющие действия в ее доме, но она в известной степени доверяла своему коллеге и к тому же полагала, что из всех присутствующих он, пожалуй, сойдет с ума самым последним.

– Следуйте за мной, – шепнула она Ломову. – Тут поблизости есть старая комната прислуги, которая больше не используется. Ручаюсь, нас там никто не побеспокоит.

Она двинулась вперед, указывая путь, а Сергей Васильевич, взвалив на плечо бесчувственное тело коллеги с такой легкостью, словно оно ничего не весило, последовал за нею.

– Ах, какой замечательный был вечер! – сказала мужу генеральша, спускавшаяся по лестнице. – И я выиграла в лотерею очаровательный веер! Все-таки надо отдать баронессе Корф должное: она умеет принимать гостей, хоть сама и безнравственная женщина…

Генерал вспомнил золотистые глаза хозяйки дома, которая, как назло, именно в этот момент куда-то запропастилась, вздохнул и подкрутил усы.

Глава семнадцатая, в которой происходит сеанс разоблачения, после чего все запутывается еще сильнее

В жизни секретного агента могут случиться разные неприятности. Его могут, к примеру, отравить, заколоть, застрелить, предать, подставить или посадить в тюрьму. Одним словом, агент не застрахован ни от каких несчастий, – и все же надо быть дьявольски невезучим, чтобы твой собственный коллега сцапал тебя в доме другого коллеги, после чего уволок в пустующую комнату, как какое-нибудь бревно.

Без особых церемоний Ломов кинул тело Антона Филипповича на пол, после чего принялся со знанием дела обшаривать его карманы. Баронесса Корф стала у двери, которую затворила за собой, и первое, что Непомнящий увидел, придя в себя, был ее задумчивый золотистый взор. Именно не безжалостный, не свирепый, даже не укоряющий – и все же от задумчивости, которая читалась в нем, Антону Филипповичу сделалось совсем не по себе. Он понял, что погиб, и погиб окончательно.

– Убить тебя мало, – объявил Сергей Васильевич, злобно шевеля усами. – Откуда у тебя в кармане сто пятьдесят рублей?

– Это мое жалованье! Я протестую…

Ломов сжал кулак, и Непомнящий съежился и не закончил фразу.

– От кого жалованье, подлец? От англичан?

– Госпожа баронесса! – отчаянно вскричал Непомнящий. – Вы не можете позволить, чтобы меня допрашивали вот так…

Страницы: «« 4567891011 »»

Читать бесплатно другие книги:

В данной книге можно найти информацию по устройству вспомогательных хозяйственных построек во дворе:...
Перед вами еще одна книга из серии «Полезные советы фермеру», адресованная тем, кто интересуется раз...
Фэн-шуй – древнекитайское учение о том, как жить в гармонии с собой и окружающим миром с помощью гра...
Каждый, желая купить или снять квартиру, обязательно задает вопрос: есть ли в ней лоджия или балкон?...
Книга рассказывает о жизни и творческом пути выдающегося испанского архитектора рубежа XIX–XX столет...