Сны богов и монстров Тейлор Лэйни

58

Не то уродство

Все шло по плану. Тяжелый шпингалет был заранее отодвинут, как и обещали, и Кэроу тихо толкнула створку. Раздался скрип. Как же недоставало сейчас скаппи, мелких монет для «почти бесполезных желаний», которые прежде она набирала в мастерской Бримстоуна сколько хотела и носила в виде ожерелья. Бусина между пальцами, и окно больше не скрипит. Но скаппи нет, и придется действовать осторожно.

Обошлось. Сердце заходилось и частило, но она справилась. Можно забираться: в царящей в помещении темноте лунный свет рисовал на полу яркий белый квадрат – словно ждущую гостей приветственную дорожку.

Они друг за другом проникли внутрь, и их силуэты разбили лунный луч на осколки. А потом больше ничего не мешало лучу сохранять целостность – трое шагнули из света в тень. Постояли, прислушиваясь. Темнота просачивалась сквозь свет, как вода через слой нефти.

Глубокий вдох. Начали!

Спальное ложе выглядело здесь неуместно. Зал приемов, самый известный во дворце. Кровать занесли сюда специально для высокого гостя; надо отдать должное хозяевам: они разыскали такого средневекового монстра, что в пышной обстановке зала кровать притягивала к себе чуть ли не все внимание. Громоздкое сооружение под балдахином, с резными фигурами святых и ангелов. На постели кто-то спал; от дыхания груда одеял шевелилась. На тумбочке у изголовья лежал шлем, за которым Иаил прятал свое уродство.

Они приблизились, и человек в кровати заворочался. Дыхание было ровным и глубоким.

Ноги Кэроу не касались пола. Она парила над поверхностью, даже не замечая этого; способность летать стала совершенно естественной, и сейчас девушка неосознанно ее использовала: зачем касаться пола, если можно без этого обойтись?

Она скользнула вперед. Акива обошел кровать с изножья и стоял наготове.

Самый тонкий момент плана: разбудить Иаила и не дать ему закричать, пока они делают «предложение, от которого невозможно отказаться». Если все пройдет гладко, «гости» уложатся в пару минут и уйдут через окно. Кэроу сжимала в руке тряпку – заткнуть императору рот, пока они не сумеют убедить его, что лучше лежать и не рыпаться. И, конечно, чтобы заглушить его стоны.

Бескровно не значит безболезненно.

Кэроу никогда не видела Иаила, хотя слышала множество описаний его внешности и думала, что представляет, как он выглядит. Она была готова к жуткому зрелищу, когда спящий ангел пошевелился и сдвинул подушку. Она ждала увидеть урода. И увидела.

Но уродство было неправильным.

Глаза «спящего» распахнулись – прекрасные глаза на изувеченном лице, но ни рубленой раны, ни шрама от брови до подбородка на этом лице не было. Только синюшная опухоль и печать порока – еще более глубокая, чем на лице у императора.

– Синеволосая милашка, – мурлыкнуло существо.

Кэроу не успела зажать ему рот. Она двигалась очень быстро, но Разгут лежал наготове и шансов успеть у нее не было.

А вот калека успел взвизгнуть:

– О, гости пожаловали! – прежде, чем она накрыла тряпкой его мерзкое лицо. Теперь он не мог орать, но было поздно. Сигнал уже услышали.

Двери распахнулись. В комнату потоком хлынули солдаты Доминиона.

59

Накаркала

В Королевском люксе отеля «Сент-Реджис» Эстер ван де Влут стояла у двери в ванную комнату и, застыв, смотрела на… лежащую на мраморе скрипку.

Лежащую на мраморе скрипку.

Скрипку.

…

…

…

Она издала горловой давящийся звук, почти кваканье, как подыхающая жаба. Псы в тревоге бросились к хозяйке, она их отпихнула, упала на колени и потянулась рукой к щели за мраморной мойкой.

Не в силах поверить, Эстер все шарила и шарила, в исступлении не находя слов даже для проклятий, – а когда закричала снова, это был нечленораздельный вопль муки и отчаяния.

Это чувство было Зузане не знакомо. Сокрушительное поражение.

За последний час она усовершенствовала свое искусство сердитых вздохов. Небо оставалось безнадежно пустым: плохой знак. Кэроу, Акива и Вирко отправились к Иаилу уже давно, но ничего не происходило, и экран телефона оставался таким же пустым, как небо. Конечно, Зузана отправила несколько эсэмэсок с предупреждениями и даже пыталась дозвониться – все звонки попадали на автоответчик, что напоминало о кошмарных днях, когда Кэроу покинула Прагу – и Землю – и Зузана не знала, жива она вообще или нет.

– Куда мы теперь?

Они забрели в узкий переулок. Мик странно воровато оглядывался; Зузана усадила Элизу на ступеньку крыльца и прислонилась рядом. Они находились в одном из совершенно итальянских закоулков – крошечных, словно все местные жители были таких же кукольных габаритов, как Зузана, – где Средневековье соперничало с эпохой Возрождения на костях Античности. И поверх всего этого – вклад двадцать первого века: замызганный призыв, предписывающий им: “Apri gli occhi! Ribellati!”

«Разуйте глаза! Мятеж!»

Почему, интересно, у анархистов всегда такой кошмарный почерк?

Мик присел рядом и положил футляр со скрипкой ей на колени. Навалилась тяжесть.

Тяжесть?

– Мик, что у тебя в футляре? Камни?

– Вот интересно, – пробормотал он вместо ответа. – В сказках есть герои, ммм… которые воры?

– Воры? – Зузана подозрительно прищурилась. – Не знаю. Робин Гуд, может?

– Это не сказка, но годится. Благородный вор.

– Еще Джек и бобовый стебель. Он обокрал великана.

– Точно. Уже не так благородно. Мне всегда было жалко великана. – Мик щелкнул замком на футляре. – Но вот об этом я не жалею. – И добавил после паузы: – Надеюсь, это зачтется как одно из моих заданий. Задним числом.

Мик поднял крышку: футляр был полон кругляшками. До края. От монеты до блюдца размером; блестящие, тусклые. Всякие. Кое-где бронза совсем позеленела. На всех было грубо отчеканено одно и то же: баранья голова с тугими спиральными рогами и мудрыми глазами с вертикальным зрачком.

Бримстоун.

– Вот, – медленно протянул Мик. – Когда наша «бабушка» заявила, что у нее больше не осталось желаний, она врала. И накаркала. Теперь и правда не осталось.

60

Сегодня никто не умрет

Двери распахнулись. В комнату потоком хлынули солдаты Доминиона.

Первым побуждением Кэроу было заплатить дань болью и прикрыть себя невидимостью. С болью было все в порядке: Разгут вцепился в ее запястье мертвой хваткой. Но толку в невидимости не было.

Видимую или нет, ее держали.

Она вырывалась и боролась с Падшим. Он хихикал и не отпускал. В спинных ножнах у Кэроу висели клинки-полумесяцы, однако достать их значило пролить кровь – последнее средство. Поэтому, когда множество солдат с неумолимыми пустыми лицами заполнили зал, ее рука помедлила на эфесе. Снова, как уже случалось за последние дни, время стало плотным и густым, как смола. Вязким. Тягучим. Сколько событий вмещает секунда? А три? А десять?

Сколько секунд требуется, чтобы потерять все, что любишь?

Это Эстер, подумала она. И в дикой неистовой потасовке не испытала удивления, только горечь. Их здесь ждали. Обычно в покоях Иаила стояла охрана из шестерых солдат. Сейчас здесь было самое меньшее тридцать ангелов. Или сорок?

И снаружи. Сквозь распахнутые двери было видно, что там их тоже полно. И Иаил.

Император смотрел прямо перед собой. Его уродство было в точности таким, как описывалось в рассказах: узловатый рубец, вывернутые гноящиеся ноздри. Изувеченный рот, рваные губы над осколками зубов, сиплое дыхание – будто пузыри лопаются в грязи. Но самым мерзким в императоре серафимов было не это, а выражение лица. Лицо искажала ненависть. Она сквозила даже в улыбке: ненависть и злобное торжество.

– Племянничек, – произнес он.

Всего одно слово. Но как много оно демонстрировало.

Из-за плеч солдат император разглядывал Акиву. Так называемый Истребитель Тварей, на чьей смерти он настаивал, когда этот огненноглазый ублюдок был еще вопящим сопляком, в слезах засыпающим в учебном лагере. «Убей его», – советовал он тогда Иораму. Он и сейчас помнил вкус этих слов во рту – горячих, страстных; он произнес их едва ли не сразу, как с лица сняли бинты. Первые слова, которые он пытался тогда произнести, ибо говорить было мучительно больно, и рот казался мокрой красной трещиной, и отвращение, которое он видел в глазах брата и всех остальных, будило в нем жгучий стыд. Он позволил женщине ранить его. Неважно, что он выжил, а она нет. Ему предстоит носить ее метку всегда.

– Если у тебя есть мозги, ты убьешь его прямо сейчас, – сказал он тогда брату.

Сейчас он понимал, что тогда неверно выбрал тактику. Императору нельзя приказывать, сделаешь только хуже.

– Что, все еще пытаешься ей отомстить?

Иорам усмехался, и между ними витал призрак Фестиваль. Оба они пробовали усмирить непокорную стелианку-наложницу. И оба не преуспели. Она так и умерла несломленной.

– Тебе мало ее смерти? Злоба покоя не дает, хочешь и мальчишку угробить? Надеешься достать ее хотя бы после смерти?

Иаил настаивал:

– Он от ее семени. Она – принесенный сюда вирус. Инфекция. Ничего доброго из такого корня не вырастет.

– Доброго? Мне нужен воин. А он моей крови, братец. Ты хочешь сказать, что моя кровь слабее, чем кровь какой-то бешеной шлюхи?

В этом был весь Иорам: нелюбознательный слепец. Леди Фестиваль с Дальних островов была чем угодно, но только не шлюхой.

Впрочем, и не пленницей.

Как бы то ни было, она оказалась в императорском гареме, и почему бы ни решила здесь остаться, трудно поверить, что это произошло против ее воли. Она была стелианкой и, без сомнения, владела магией, хотя никогда этого не показывала. Скорее всего, часто думал Иаил, замысел, в чем бы он ни заключался, принадлежал ей самой. Так ради чего дочь загадочного народа подложила себя в императорскую постель?

Иаил медленно развернулся к Акиве. Действительно, ради чего? Всего один взгляд на бастарда – и видно, чья кровь оказалась сильнее. Черные волосы, красновато-коричневая кожа. Не такая темная, как у Фестиваль, но куда ближе к ней, чем к белокурому светлокожему Иораму. Глаза, конечно, точь-в-точь как у матери – и еще способность к магии. Это на случай, если бы вдруг оставались еще какие-либо сомнения.

Иораму следовало прислушаться к словам брата. Следовало бы. А вместо этого он высмеял Иаила и прогнал из-за своего стола, заявив, что не в состоянии переносить его чавканье.

Ну, хорошо смеется тот, кто смеется последним. Он и смеется сейчас. И чавкает сколько влезет.

– Истребитель Тварей.

Император шагнул вперед, следя, чтобы между ним и Акивой оставался заслон из солдат. Солдаты загораживали Иаила от визитеров, и вторая группа наставляла на них особое оружие, с которым Акиве уже приходилось сталкиваться: отрубленные руки химер. Темные, высохшие, как у мумии, некоторые с когтями – и на каждой «глаз дьявола».

Увидев отрубленные руки, монстр сбоку от Акивы испустил низкий горловой рык. Лезвия на его шее встали дыбом, ощетинились, раскрылись, словно смертельно опасный цветок. Он вдвое вырос в размерах, снова превратившись в кошмарное чудовище с поля битвы, – жуткий контраст с пышным убранством комнаты, которую он в одно мгновение собой заполнил.

Иаил вздрогнул. Даже находясь в безопасности за спинами своих солдат, этого живого заграждения из плоти и огня, даже ожидая атаки – спасибо предостережению той страшной женщины, его местной благодетельницы, – он все равно испытал потрясение. Не от вида самой химеры, но от того, что серафим и химера стояли бок о бок. Уничтожение тварей стало для его брата своего рода крестовым походом. Иаил имел собственное представление о том, кого считать новым врагом, но тем не менее союз, которому он оказался сейчас свидетелем, означал крах всего, на чем зиждилась Империя в течение тысячи лет. Опухоль, распространения которой по Эрецу он не мог допустить.

И когда он вернется, то уничтожит все признаки альянса. Остатки мятежников, должно быть, уже разбиты, подумал Иаил с удовольствием. Иначе с чего бы эта троица заявилась к нему без поддержки, без армии за спиной? Он хотел посмеяться над их глупостью, но увидел, на какой ниточке держалось его собственное спасение, и вздрогнул снова. Если бы не предупреждение старухи, они захватили бы его в постели крепко спящим.

Только везение спасло его в этот раз. Нельзя быть таким беспечным!

– Принц Бастардов, – произнес он, словно выполняя ритуал, запоздавший на долгие годы.

Ритуал Очищения от стелианской заразы, искоренения последнего следа Фестиваль на земле Империи, что бы это ни значило.

– Принц Бастардов, седьмой носитель проклятого имени Акива. – Здесь он сделал выразительную паузу. – Ни один Незаконнорожденный не будет больше носить это имя. И знаешь что? Старый мажордом Байон дал тебе это имя из вредности. Хотел, чтобы твоя мать поумоляла его не делать этого. Любая другая женщина в гареме так бы и поступила, но не Фестиваль. «Корябай в своем списке что хочешь, старик, – сказала она. – Судьба моего сына от этого не зависит».

Он внимательно смотрел на Акиву, отслеживая его реакцию.

– Дерзкие слова, не правда ли? И скольких смертей ты избежал, а? Проклятие имени, да и я не бездельничал. А сколько было еще… всяких ситуаций?

Ему показалось, что от этих слов Истребитель Тварей окаменел. Иаил решил расковырять рану.

– За тебя умирали другие, верно? – ударил он наугад. – Возможно, твое проклятье било наружу? Ты не умираешь. Вместо тебя гибнут те, кто рядом.

Акива крепко сжал зубы.

– Должно быть, это тяжкая ноша, – добавил Иаил, покачав головой в притворном сочувствии. – Смерть ищет тебя, ищет, да все никак не найдет. Быть невидимым для смерти, что за участь! В конце концов смерть устает от поисков и берет того, кто под рукой.

Он помолчал, улыбнулся и постарался сказать как можно более искренне и дружелюбно:

– Племянничек, у меня для тебя отличная новость. Сегодня мы разрушим проклятие. Сегодня, наконец, ты умрешь.

Снова лицом к лицу с Иаилом. Как в Башне Завоеваний. И снова, как тогда, Иаил кивнул своим солдатам:

– Убить всех.

В тот день солдаты с каменными лицами выполнили приказ. Они прикончили советников Иорама, выпустили кишки гигантам Серебряным Мечам, которых Азаил и Лираз с таким трудом разоружили, не причинив вреда. Солдаты Иаила прирезали даже прислужниц в купальне. Кровавая баня в прямом смысле этого слова, император и наследник в полном крови бассейне. Кровь на стенах, кровь на полу, кровь повсюду.

Сейчас все повторялось. Они снова замерли напротив друг друга. Акива опять слышал гнусавый голос, смотрел в изуродованное лицо. Судя по следам зарубцевавшихся ран, многие из сегодняшнего караула сопровождали Иаила в Башню и сумели выжить при ее взрыве. Кроме мечей, сейчас они наставляли на Акиву то же самое оружие, которым поразили его в тот проклятый день.

И приветствие Иаила было таким же. О, этот булькающий голос. «Племянничек», – тогда он обратился так к Иафету, глупому законному сыну и наследнику Императора. Прямо перед тем, как его зарезать. Сейчас пришел черед Акивы, сразу после шипящего поминальника множества его имен: Истребитель Тварей. Принц Бастардов. Седьмой носитель проклятого имени Акива.

Акива молча слушал и давался диву: это все он? Что имела в виду мать, когда говорила о другой судьбе? Акива – не его истинное имя, это просто еще одна принадлежность Незаконнорожденных, как доспехи или меч? Имя, как и бойцовские навыки, было ему навязано, оно определяло его жизнь и предназначение, и, услышав о том, как отреагировала Фестиваль, он задался вопросом: кто я такой? что я такое?

И первый ответ, который пришел ему в голову, был совсем простым, как просто было то, ради чего они трое пришли сюда, – простым, как его желания.

Я живой.

Он вспомнил. Тренировочный лагерь на мысе Армазин. Спина прижимается к земле, и секира – секира Лираз – почти касается шеи. Тогда он думал, что Кэроу мертва, и считал себя орудием, а жизнь – наполнением тела, которое позволяет это орудие поднимать.

И еще он вспомнил просьбу Кэроу днем раньше, когда они вдвоем оказались вжаты в крошечную душевую кабинку.

– Я не хочу, чтобы ты заледенел, – сказала она тогда. – Я хочу, чтобы ты был… живым.

Она имела в виду нечто большее, чем просто состояние. Кипение эмоций. Страсть.

И как бы его ни звали на самом деле, каково бы ни было его прошлое и происхождение, Акива был жив, жив – и страсть его наполняла. Мечты, мир, ощущение притиснутого к нему тела Кэроу, тот дом, в котором они могли бы жить вместе, как-то, где-то; все перемены, которые они могли бы увидеть – и вызвать в Эреце…

Он был жив – и рассчитывал оставаться в живых. Поэтому, когда дядюшка насмехался, выискивая слабину – ему было недостаточно убить, он желал унизить, – Акива слушал, но сказанное не тронуло его. Бессмысленно угрожать тьмой на рассвете.

– Сегодня мы разрушим проклятие, – сказал Иаил. – Сегодня, наконец, ты умрешь.

Акива качнул головой. Мимоходом задумался, должен ли изображать слабость, которой не испытывает. В купальне Иорама отвратительные высохшие руки давали Доминиону преимущество, необходимое, чтобы подчинить Акиву, Азаила и Лираз. Сегодня дело обстояло иначе. Ни следа слабости. Только зудел рубец у основания шеи, когда его собственная магия сталкивалась с чужой и подавляла ее. Он помнил, как легко пальцы Кэроу коснулись рубца, как ее ладонь прижалась к его сердцу, и магия в его крови не протестовала, и не было слабости, только ласка прикосновения.

Акива видел, как Кэроу борется с ничтожеством и пытается призвать магию. Хотел броситься к ней на помощь, разбить это оплывшее багровое лицо и освободить ее, даже оторвать цепкую руку мерзавца, если потребуется. И загнать существо в угол и допросить как следует. Падший. Что это значит? У него ведь был шанс все это выяснить, а сейчас не время. Кэроу справится.

Перед Акивой стоял его собственный противник.

– Не сегодня, – ответил Акива императору. Это были первые слова, произнесенные им в этой комнате. – Сегодня никто не умрет.

Смех Иаила был таким же мерзким, как всегда.

– Оглянись, племянничек. Чего бы вы ни затевали, пробираясь сегодня к моей постели, – здесь он впервые отвлекся от Акивы и бросил плотоядный взгляд на Кэроу, – а я полагаю, ничего хорошего вы не затевали. – Он помолчал. Улыбнулся. – У меня другие планы.

Он явно любовался собой. Для него эта встреча был продолжением той, в Башне Завоеваний, и самомнение помешало ему заметить, что Акива не дрожит под укусами магии.

– Затевали, – согласился Акива. – Правда, сомневаюсь, что ты догадался.