Женщина-трансформер Нестерина Елена

Ой… А, это Глеб. Вышел на порог.

– Смотрю, не спишь. Жарко?

– Непривычно. Сейчас погуляю и пойду укладываться. Глянь, что я нашла.

Глеб, в трусах, майке и галошах на босу ногу пришлёпал ко мне. Я поднесла к его лицу берёзовый листок.

– Посмотрись. Видишь себя? Здорово, да?

Глеб с удивлением глянул на меня. А затем в ледяное зеркальце.

И продолжал молчать. Но стоял на улице, не уходил.

– Глеб, иди домой, заболеешь. Холодно же!

Конечно, он переживал, что гость не спит. А я попросила очень рано, просто до рассвета меня разбудить. Будильник в телефоне специально завела. Но продублировать его не помешает. Хотелось полетать, не привлекая ничьего внимания. Не проснусь ведь. А сейчас вот не сплю. Едришкин-коврижкин…

– Хочешь чаю?

– Хочу, Глеб.

Мы вернулись в дом. Плотно закрыв дверь к спящим родителям, уселись на кухне. Было бы стильно, если бы Глеб-лесовик, юный деревенский лекарь, колдун и друг зверей, заварил мне некоего усыпительного настоя – из необыкновенных трав, известных только ему. И рецепт этого чая был передан Глебу известной всей округе знахаркой-прабабушкой. Но нет. Чай был из обычного пакета обычной народной марки. С обычным лимоном. Печеньем, вареньем и прочей стандартной едой.

Да и ничего не стильно – потому что предсказуемо. И попсово. Опять модные колдуны… Ну надо же, что за пошлая дребедень приходит мне в голову! Ведь всё и так было нормально. Хороший чай. Лимон люблю.

Интересно, а что будет модным, когда отвалятся от актуальности ведьмы, персонажи фэнтези, гламур, готика и бытовой деканадс? Я задумалась, уставившись в пространство. Всё пыталась представить что-то кардинально новое. Голос Глеба отвлёк меня.

– А? Что?

– Смотри, про тебя. – С этими словами Глеб выложил на стол газету.

– Про меня???

Это оказалась районная газета «Восход». И на четвёртой её полосе был помещён небольшой рассказ. А рядом с ним – картинка, изображающая полуголую женщину с крыльями и толстоляжечными когтистыми и пушистыми ногами.

– Я прочитал, – продолжал Глеб, разглаживая картинку в газете. – Правда, похоже.

Я тоже прочитала. Ну-ну…

«Когда в лесную реку падают золотые листья, над землёй поднимается светлая птица Сирин. И в эти согретые солнцем дни осени она летит над спокойными полями, тихими деревнями, над болотами, лесами и реками, над просторами лугов и холмов. Когда люди видят её в небе или замечают на земле тень от сильных крыльев – они знают, что скоро в их жизнь придёт радость. В холодное и тревожное время человек, увидевший, как летит птица Сирин, будет стоек и смел, в быстро надвигающейся мгле его не оставит удача.

Долго будет лететь птица Сирин в согретом солнцем звенящем покое воздуха – прекрасна, величава и таинственна.

Кто умеет смотреть, сможет увидеть на её гордом лице свет глубокой доброты, печаль и кротость. Дурному человеку не разглядеть птицы Сирин в высоком небе.

Никем неведомая и незнаемая, долгое время пребывает она, набираясь тепла и света, в заповедном краю. И в чистый осенний день птица Сирин взлетает в небо, чтобы донести до того, кто станет бесконечно дорогим ей, всё, что собирала она в своём сердце – тонкие звуки морозного утра, юную радость весны, бескрайность летнего ветра, жертвенную чистоту осенних цветов. Много хранит птица Сирин таинственного, глубокого и доброго.

Но никто не поднимает руки к небу навстречу ей, ни в чьём сердце не может прочесть птица Сирин зари надежды и силы, никак не найдёт того, для кого она сложила бы крылья и, упав с неба, запела бы несказанно прекрасную заветную песню.

И она летит дальше и дальше. А всё, на что упадёт взгляд её печального лица, долго хранит луч собранного птицей Сирин душевного тепла и света».

В конце текста стояла фамилия автора. Женщина какая-то написала.

– Тебе не понравилось? – расстроился Глеб, видя мою ехидную усмешку. – А мне прям так… Прямо очень. Прям как по правде. Вот ведь пишут…

Эк расчувствовался молоденький подписчик районной газеты «Восход»! Значит, я для этой неведомой дамочки Сирин. Страдательный, получается, персонаж. Но это по одной классификации. А автор текста, видимо, знакома с другой, позитивной функцией птицы Сирин. Раз песню она тут собирается исполнить не смертельную, а прекрасную в хорошем смысле. Не киллер же птица Сирин, вылетевший на охоту за своей жертвой. Нет. Она любви ищет – это же очевидно. Но не находит, а потому мотается над лесами и деревнями, людей пугает. Прям как я…

Правда, на картинке и в тексте лицо у крылатой девушки всё равно печальное. Эх, значит, мы имеем дело с весьма вольной эклектичной трактовкой!

Да ерунда это всё – трактовка, печальное лицо, не печальное. Дело в другом. Всё серьёзно.

И пока Глеб углубился в чтение рассказа (интересно, по какому разу?), я конкретно и по-серьёзному задумалась. Автор что-то знает. Первое: она, естественно, местная, а потому могла меня видеть. Разглядеть в подробностях. Да даже мельком просто заметить. И, не до конца поверив в то, что подобное может существовать на самом деле, что-то там себе домыслить и сочинить мини-сказочку. Про то, как живёт мифический персонаж в этом своем заповедном краю, сидит там сидит, а по осени вылетает добра молодца в окрестностях поискать и песенку ему любовную спеть.

Второе: автор могла просто на основе фольклорной традиции всё это сочинить. Меня она не видела, просто совпало.

И третье: таких совпадений не бывает. В газету потянулись письма читателей – очевидцев моих неосторожных полётов над их жилищами, полями и лесами. Народ-то повсюду шныряет, а глазастых всегда везде полно. Автор сказки про печальную добрую птицу всё это систематизировала и выдала художественный отклик на столь странное явление. Так сказать, реакция редакции, отвечаем на письма…

В любом случае, дело не очень хорошо обстоит. Охота на кондора меня очень в своё время порадовала. Надо что-то делать.

– А можно, я эту газету себе оставлю? – попросила я Глеба как можно спокойнее.

– Можно! Это тебе. Я у соседей ещё одну взял.

Ах ты, Глеб… Я не стала его пугать своими опасениями. Он, это ясно, про меня и так никогда не проболтается. А больше ничем помочь не сможет. Так что зачем нагнетать страхи?

Вместо этого я рассказала ему про разновидности райских птицедев. Нарисовала даже, как смогла. Ему очень понравилось. Сказала, что я, наверное, птица Алконост. Он согласился. Ему тоже не хотелось, чтобы я была печальной птицей, льющей слёзы и поющей умерщвляющие песни. Лучше весёлые.

Ему приятно было рассказывать. Глеб слушал, живо блестели его глаза. И, казалось, мозг и душа впитывают информацию до последней капельки-крошечки-буковки-мыслишки. Правда!

Я рассказывала, а сама смотрела на Глеба, по-прежнему сидевшего передо мной в своей белой майке. То ли у меня уже предутренний бред, не знаю – но мне казалось, что с количеством информации, знаний, которые Глеб получал, в нём прибавлялась сила. Она всё явственнее чувствовалась в нём, концентрировалась где-то там в мышцах его красивых молодых плеч, рук, груди. Это была сила вообще – и внутренняя, и внешняя. То, что меня так восхищало в людях. В мужчинах.

И если сила и мощь росла в Глебе, то во мне – восторг, самый настоящий восторг. А что ещё может вызывать чудо, которое видишь собственными глазами? Что ещё делать с чудом, как не восхищаться им?

Ну всё правильно! Недаром ведь считается: знание – сила!

Это всё волновало и удивляло меня. До такой степени, что я, быстренько закончив свой просветительский рассказ и забыв о всякой осторожности, метнулась на улицу, ударилась о землю у самого порога и рванула в небо. Пусть холодное мерцание звёзд меня успокоит!

Да. Так и случилось. Я полетала, угомонилась. Сердце перестало долбиться, как сумасшедшее, я, оставившая очки на крыльце и потому напоминавшая себе крота в полёте, должна была поскорее вернуться в человеческий вид. А то мало ли кому приспичит выйти на улицу среди ночи и задрать хохоталку к небу. Я-то его даже не увижу – без окуляров-то, а он меня – вполне возможно…

Отчаянно щурясь (так немного резкости в глазах прибавлялось), я на бреющем полёте отыскала-таки дом Глеба. Крыльцо разглядела. Обернулась.

Ну надо же: все мои вещички были разложены на пороге. Глеб…

В пять секунд я оделась, нацепила очки. И в дом.

Глеб, конечно же, караулил меня. Чтобы вдруг кто из его семейства не вскочил, не понёсся до ветру и на улице не повстречался со мной – неведомой зверушкой. Или странной дамочкой, посреди двора нацепляющей одежду на голо тело…

Я не стала верному Глебу ничего говорить, сказала только, что вот теперь, налетавшись, точно хочу спать и немедленно усну. Что будить утром рано не надо. Пожелала мальчишке спокойной ночи, затолкала газету с рассказом о птице Сирин в свою сумку. И на диван.

Затаилась.

И правда уснула. Быстро.

Мне снился Глеб. Снился непрерывно. Только я закрыла глаза, как принялась видеть и видеть его перед собой. Спала – и ощущала, что он хороший и радостный человек.

И проснулась – от громких Нинкиных воплей. А Глеб снился за секунду до этого – он улыбался мне, и я чувствовала себя спокойно и счастливо.

С таким вот светлым и довольным настроением я оделась и вышла к людям.

В кухне дым стоял коромыслом. Бабка уже, видимо, давно прибежала из своего дома, активно командовала дочкой, внуком и остальными помощниками (две тётки тут толклись и ещё какая-то старушонка шныряла).

Немотивированно хорошее настроение мне не портило даже странное отношение здешних женщин. Что они обо мне думали, я не знала. Наверняка присматривались и строили предположения – кто я, что я, откуда и зачем. Всё равно мне было. Впереди нас рать, и сзади нас рать. И битвою мать-Россия спасена. Так сказала я про себя, весело усмехнулась, после чего особенно смело оглядела присутствующих и уселась за стол.

Где вкусно позавтракала. И после чего предложила свою помощь в подготовке праздника. Глеб возмутился, но я продолжала настаивать. И меня посадили резать салат. Дали длинный кривой нож, большущую доску, тазик варёных овощей, банку солёных огурцов.

Резала я часа два, не меньше. Слушала разговоры. Сама молчала. Только крайне доброжелательно общалась по хозяйственным вопросам и охотно смеялась Нинкиным шуткам.

На именинника мне было стыдно смотреть. Вернее, стыдно-то стыдно, но тем не менее я то и дело отыскивала Глеба взглядом. Только глазами старалась с ним не встречаться. Мне было не то что стыдно, всё-таки, нет. Страшно. Да. Я себя не узнавала.

Как это называется, когда очень быстро бьётся сердце? Тахикардия? Моё билось с такой скоростью, что руки дрожали от его ударов. Я догадалась задвинуться большой кастрюлей. Поэтому то, что я там резала, не видел никто. Руки плясали, нож выворачивался во все стороны, приходилось изощряться и резать овощи каким-то совершенно безумным способом – шинковать их, держа ножик за ручку и остриё. Так алкашки, наверное, хозяйничают. Когда руки ходуном.

Да почему ж я так волнуюсь? Что со мной? Как это унять? Глупое сердце, не бейся… В смысле, не так часто. И лицо горит. И голова кружится. Скорее бы праздник. Напьюсь и затаюсь где-нибудь в уголочке.

– Глеб, вода кончилась! – крикнула Нинка. – Набери скорее, Глеб!

Глеб позвал меня с собой на улицу. Надо идти. Я вытерла руки, оделась и вышла. Глеб тянул за собой шланг, к которому где-то там был приделан моторчик (насос, что ли…). Мы закинули шланг в огороженный бетонным кольцом колодец. Я вернулась к дому и остановилась у ряда вёдер, которые предстояло заполнить водой. Глеб включил маленький агрегат. Вода бузанула по цинковым дондышкам. Ух, какая холодная…

С Глебом мы не разговаривали. Что я могу ему сказать? Мне было всё стыдно. Всё. И что я с ним не говорю, и что если начну говорить. И что я тут вообще стою. И как выгляжу. И что вообще приехала. И что волнуюсь непонятно отчего. Правда, чего так по – дурному заволновалась-то? Может, это давление меняется, вот меня и плющит? Я человек почти пожилой, теперь всё больше становлюсь метеозависима?

Глеб вызывает счастливое восхищение. У своей мамы наверняка тоже. Других эмоций у меня к нему быть не может. Надо себя уважать, не бросаться от одиночества на всех подряд. Не потому, что Глеб меня, такую распрекрасную женщину, недостоин, а адекватность нарушается. Ну не влюбилась же я в него? Нет, конечно же! Надо влюбиться хоть в Антуанчика. Попробовать посмотреть на него другими глазами – ведь наверняка не случайно снова появился в моей жизни этот человек. Его, может, Судьба теперь сама мне подсовывает – пристройся, голубушка, ещё разок, веди себя положительно, добрый дядя обязательно оценит. И жизнь ваша наладится ко всеобщему удовольствию! Ведь в последнее время Антона просто пробило – он звонит регулярно, даже вчера вечером сюда дозвонился. Домогается. Да – или не динамить того же ни в чём не повинного интернет-Стасика. Ведь это тоже наверняка Судьба, буду думать, что Судьба – да! – в его лице мне названивает периодически. Вот мужчина в самый мне раз, всё удачно совпадает – и возраст, и желания, и место прописки (московское, мечта провинциалки). А я тут зачем с ума схожу? Нашла чего придумать – Глебом любоваться. Восемнадцать мне уже. Ты ещё, кошёлка старая и глупая, приставать к нему начни…

От этой мысленной оплеухи мне стало поспокойнее. Тоже мне, умственная нимфоманка… Я вынула шланг из последнего ведра, но не спешила сообщать Глебу, который ждал моего сигнала у колодца, что вёдра набрались полные. Вода хлынула мне на руку, которую я специально подставила под струю. До чего же ледяная! Лужа разливалась по двору. Ударит мороз, вот будет Глебкиной семье каток! Подарок от друга. Но я всё лила на руку воду, терпела и терпела.

«Титаник» потряс меня, потряс до самых глубин души и мозга. Как, как они там бултыхались, когда солёная океанская вода была ниже нуля градусов? Каким надо быть супер-Ди Каприо, чтобы самому барахтаться в ледяной воде, а свою толстомясую кобылицу загнать на крышку рояля – как бы не замёрзла! Вот это любовь! Ведь могли бы, могли, я уверена, разместиться вдвоём – если ноги спустить в воду, а тела разместить эдаким «валетом», голова к голове. Крышка не перевернулась бы, это точно. И выжили бы оба! А то ведь так нечестно!..

Но дело даже не в Ди Каприо. Просто с тех самых пор, после первого просмотра фильма про несчастный «Титаник», ледяной ужас возвращает меня к реальности. Помню, я однажды набрала ванну холодной воды и ринулась в неё, окатив взрывной волной весь санузел до потолка. О, ужас! О, холод! Бедные, бедные, бедные пассажиры и обслуживающий персонал! Как им было плохо… Сознания я никогда до этого не теряла, крепкая у меня головешка, но тут зрение отключилось, мозг, готовый взорваться, отдал последнюю команду: покинуть судно! И моё тело кое-кое-как вывалилось из ванны на пол…

Так что и сейчас уняла меня ледяная колодезная водичка. До нуля градусов ей было далеко, но и этого хватило. «Отключай!» – крикнула я Глебу. Струя воды истончилась, шланг хлюпнул, выплюнул несколько последних капель и замер.

Домой – если не сегодня вечером, то завтра прямо с утра. Домой, чудо в перьях…

А праздник начался как-то стремительно. Я только и успела, что дорезать и ссыпать в тазик те овощи, что мне выдали. Их тут же у меня уволокли, поручили расставить рюмки возле тарелок – батюшки, а стол-то в большой комнате уже готов! Да не один, а несколько, сдвинутых в длинный паровозик, как на киносвадьбе. И накрытых разномастными клеёнками. Я рюмки расставила. Тётки метали на столы тарелки с закусками, Глебова смешная бабка набухала среди них бутылок – из-под незатейливых вин, водки, эти напитки производители очень любили наливать в особо вычурную и облепленную этикетками тару. Сейчас же в них была, разумеется, самогонка. Но и магазинное вино я тоже заметила, и вырви-глаз лимонады, так что всё на празднике должно было быть в порядке.

А тут и гости начали подгребать. Один за другим. Да пора уже – почти три часа дня, на это время и было запланировано начало праздника. Я только и успела, что переодеться. Какие-то незнакомые девица и бабка взялись за мной хвостом ходить и выглядывать, что я делаю – поэтому и удалось мне всего лишь причесаться, губы намазюкать. И духами бзыкнуться. Девица по свойственной ей простоте протянула тут же ручонку с командой «Дай!». Но это мои духи, сакральные, делиться ими с кем-то не имею права. Ведь не случайно же я пахну ими, когда обращаюсь в птицу небесную. Так что я нагло отказала юной селянке. Фиг с ней. Пусть обижается сколько хочет. Кстати, мой отказ – это тоже прорыв. Обычно я труслива и добренька, всем всё даю. Фиг, фиг, фиг.

Да, Lanvin. Если так подумать, господа производители должны мне кучу денег. Ведь вся моя жизнь в виде полуптицы – это непрерывный product placement их товара. Как бы им сообщить об этом? Да, кстати, а на ладан у кого лицензия? Или его просто добывают – и всё? Есть ведь где-то его месторождения. Интересно, правда, что это такое? Никогда не задумывалась. Вот было бы стильно – оптовые поставки ладана служителям культа, и его розничная продажа в упаковках с изображением меня…

Да, я очень люблю свои духи. И уже много лет не меняю их. Вечно набузуюсь – так, что меня окружает сладкое нежное облако. Иду, дышу этим облаком, приятно. Но как только попадался мне в толпе человек, набрызганный другим парфюмом, мой тут же терял актуальность. Я его переставала чувствовать. И с удовольствием вдыхала запах чужих духов. Свой же аромат забывался, как и не было. Я ещё думать начинала: а душилась я сегодня или нет? Теперь же мой Oxygene ничто не перебивало. Я его ощущала и в человеческом виде, и в изменённом. Приятный, не надоедал и внушал счастливый оптимизм. Я ещё подпшикивалась, конечно, для усиления эффекта.

Надо же…

Пока я думала об этом, меня кто-то подтолкнул к табуретке, и я уселась за стол. Праздник начался.

Глеб одиноко сидел в торцовой части, за спиной у него были два окна, в которые лил солнечный свет. Так что видно парнишку – именинника было плохо. Но это никого не смущало. Его начали поздравлять, над столами взметнулись рюмки. Моя тоже осторожно чокнулась с соседскими.

Я пристроилась на противоположном конце стола. От Глеба подальше.

Глеба поздравляли.

И тут же за его здоровье пили. Пили, ели и поздравляли. Я рассматривала гостей. Вот родственники из Ключей. Вот из районного города тётка с дочкой и мужем приехали. Вот какие-то бабки и деды неопределённой степени родства. Наверное, просто соседи. Вот не получившая ни полкапли моих духов девушка. Лет восемнадцать ей тоже. Наверное, кандидатка в невесты, раз её не представили как родственницу. Так себе какая-то – тройка-пятёрка лет, и я вижу её в категории тяжеловесок, с набором золотых зубов и мощной халой на голове. Обойдётся, мы Глебу получше найдём.

Мне удалось незаметно рассмотреть других девушек. Правда, их было мало. Они подтянулись после пяти часов вечера, вместе с ребятами. Оказалось, что все они или работают где-то в центрах цивилизации, или студенты районных и областных колледжей пэтэушного типа. Приехали домой на выходные. Вот оно как. В деревне один Глеб, выходит, да ещё несколько алкашей и юных матерей ни фига не учатся…

Скоро набилось народу полный дом, так что я всех хорошенько разглядела. Девушки мне категорически не нравились. Да они, кстати, на Глеба-то и не претендовали. У них были активные отношения с другими ребятами. Молодёжная компания периодически вываливалась на улицу покурить, так что любуйся там на всех, не хочу.

Проблема с позиционированием своей марки была сложной. Что вот мне было делать? Прикидываться молодёжью и тусоваться в общей массе? Или степенно сидеть возле матерей этой самой молодёжи? Я долго раздумывала. Молодёжь тянула меня с собой. Наверное, признаком того, что я должна быть всё-таки с ребятами и девчонками, послужили мои широкие карманистые штанишки, стильная кофтейка в обтяжку (Анжелка убедила купить её в магазине моды для юных и вечных) и всё-таки относительная стройность – в отличие от тех же деревенских матерей, каждой из которых я была явно худее наполовину. Пять килограммов лишнего веса, которые отделяют меня от недостижимого идеала, были друзьям Глеба, видимо, совершенно незаметны. Так что на улицу тусоваться меня волокли как родную. Нет, всё-таки страшно – увидят, увидят они в уличном свете мою морщинистую старость!

Однако в конце концов я всё-таки пошла с ними дружить. Но только когда стемнело. А произошло это довольно быстро – ноябрь как-никак. Пока же я нашла альтернативу – и уселась в кругу старушек. Классные это были бабки! Одна одной колоритнее. Глебовой бабуленции я решительно отдала первое место. Ну и задорный же она была фрукт! К тому же нас роднили общие панталоны, пропажи которых она, наверное, до сих пор не заметила. Эх, а вот лично ей-то я как раз никакого подарка не привезла. Не оплатила прокат панталон. Вернее, какой прокат – получение их в собственность. Не отдам такую красоту!

Вот с бабками-то мы и повеселились. Сколько бойкой энергии было в этих особах! Бабки пели чистыми опереточными голосами – даже странно, говорили одними, а пели другими, автоматически переходя в другую тональность, сменяя регистр и даже выражение лица. Как будто песня являлась чем-то особенным, исполнять которое требуется высоким штилем, ответственно. Да и песни их были другими – теми, что они как выучили молодыми, так и запомнили. Про рожь, которая хорошо поёшь, про калину, ой, малину, в речке синяя вода, про того, кто спустился с горочки, и про поедем, красотка, кататься.

Вообще бабки были модные. Они взялись исполнять песню из репертуара телевизора «Напилася я пьяна». Её обычно на сборных концертах исполняет артистка с зубами и хором мальчиков в красных рубахах и, по-моему, с балалайками. Бабки пели с чувством, на полном серьёзе. Слова в песне были простые, даже я их знала, но когда начался куплет с предположениями о том, где же именно ночует милый, бабки затянули по-своему – не «Накажи его, Боже» за то, что он с какой-то любушкой резвится на койке, а «Помоги ему тоже». Молодёжь – слушатели сразу возмутились и стали поправлять, крича, что за такие дела этому самому милому надо оторвать всё на свете, но бабки гнули свою линию. Помоги – и всё тут. Я прямо даже прослезилась. В этом была их глупая доброта. Кто-то, конечно, увидел бы в этом, что русским не чужды полигамные восточные традиции, типа того, азиаты мы. Ну нет: пусть хоть где-нибудь этому милому что-то удастся, с Божьей хотя бы помощью, если сам не в состоянии – так, я думаю, считали бабки, исходя из своего опыта.

Слов их других песен я почти не знала, но быстро освоилась и бойко подпевала. Параллельно думая – что бы им за эту радость сделать хорошего? Полетать, что ли, над столом и их головами? Ага, полетать и спеть что-нибудь – вот будет весело. То есть эксперимент. Да-да, с возможным многолюдным (если не поголовным) смертельным исходом. Добрая ты душа. В смысле я…

Бабки беззлобно подкалывали друг друга, хохотали, обсмеивали дедов, один из которых был мужем некой бабки Любы – крупной и громогласной, а другой уже ничьим. И ничьим довольно давно, потому что старушки называли его женихом и всячески намекали на его товарный вид. Но дед был кремнистый, серьёзный и прямой, как бетонный столб, он хмурился на бабок, называл их заразами и на провокации не поддавался. Видимо, данное представление возобновлялось много лет подряд – потому что явно было видно: и дед огрызается как-то по привычке, и бабки ведут себя так, как будто участвуют в спектакле.

В общем, я смотрела на всё это и получала удовольствие.

А до этого сидела зажатая. Видимо, титанико-терапия так подействовала, что я стала вместо дрожащерукой и сердцеколошматящейся вялой и пришибленной. К тому же добрые тётки-молодухи, парочка которых оказалась всё теми же пронырливыми доярками, вытащили меня с моего места и усадили рядом с Глебом. Сиди, раз ты его девушка. И я сидела.

Мы не знали, о чём говорить. Но говорили – на какие-то очень нейтральные темы. К тому же к нам явно прислушивались и присматривались. До этого Глеб активно ел и пил лимонад «Буратино», которым, налитым в синий, расписанный жуткими золотыми загогулинами фужер, и чокался с гостями. А как меня к нему усадили, и есть перестал. Я пообещала себе поскорее от него смотаться – и занять более нейтральное место за столом. Как только выдастся возможность – чтобы и именинника не обидеть, и внимания особого не привлечь.

Я пила самогонку. Но она не действовала на меня никак. Потому что возле Глеба мне было ужасно неловко. Правда, я говорила – умно и активно, как цаца поправляя очки и интеллигентно пожимая плечиками. Раз наблюдаете – вот, смотрите, пожалуйста.

Хуже было другое. К Глебу я сидела совсем близко. И он хорошо видел моё лицо – свет за окнами погас, включили люстру, и она шарашила белым предательским светом прямо мне в рыльце. Навкручивали каких-то дурацких лампочек – энергосберегающих, что ли. Тоже мне, деревенские экономы, никакого уважения к старости…

В общем, мозг мой тыкали острые иголки комплексов. Со мной потому что часто такое: я общаюсь с кем-нибудь и думаю, что тот, кто сейчас слушает меня, отчётливо видит все мои недостатки. И пусть я говорю что-то интересное (а обычно я рассказываю эмоционально, с мимикой и жестами, вся такая активная, заинтересованная), собеседник мой слушает всё это и думает: надо же, дамочка с такими дефектами, а туда же, умничает и понтуется. И ведь очень хорошо этот человек ко мне относится (перед тем, кто относится плохо, я бы, естественно, не стала так распинаться), но от морщинок, уже несвежей кожи, которую я так и не научилась косметикой улучшать, никуда не деться. Он их видит – и сочувствует мне. Что все эти печати времени на мне проставлены. Я говорила – и сама явственно чувствовала эту жалость собеседника, видящего мои дефекты и понимающего расхождение плохого изображения и умной информации. Поэтому в такие моменты мне страстно хотелось, чтобы этот самый собеседник не видел во мне женщины – ведь если эту самую женщину он во мне будет видеть, ему придётся волей-неволей относиться ко мне с жалостью и снисходительностью, как относятся к неуклюжим, некрасивым, неухоженным дамочкам-бедняжкам. Пусть даже и семи пядей во лбу дамочкам. А мне этого не хочется – самолюбие – то не умирает. Даже когда выключается функция сексуальности. Однако рассмотренные с близкого расстояния недостатки уже не позволяют воспринимать меня как девушку очаровательную – с тем восхищением и уважением, которые чувствуешь, органически чувствуешь. Безошибочно. Когда они есть. Или, вернее, были – эти самые восхищение и уважение. Когда я была юна и свежа. Или хотя бы когда ухожена, правильно накрашена, в крайнем случае удачно освещена – а потому уверена в себе и весела. Вот. А когда все дефекты лица налицо, их уже рассмотрели, когда мне за них стыдно, но и убрать их нет уже никакой возможности – вот тогда – то я и хочу, просто жажду, чтобы мужчина-собеседник относился ко мне лишь как к «своему парню». Вот тогда – это правда, правда! – лица и наличия на нём морщин, расширенных пор и прочей негламурной гадости уже не замечается! И общение идёт только с моим мозгом. Внимание мужчины переключается – и к собеседнику среднего рода уже нет претензий. Которые, естественно, были бы при оценке меня как интересной девушки. А так качественность меня как особы женского пола уже не рассматривается. И всё хорошо.

Единственное, я так и не нашла ответа на вопрос, как себя вести, если мне хочется, чтобы собеседник во мне эту самую интересную женщину хотел видеть. Да, что вот тогда делать – сразу отсесть подальше, чтобы он ничего плохого во мне разглядеть не успел? Так и вести разговор издалека, на большой дистанции? Но ведь мужики любят подсаживаться поближе. Отскакивать, как умалишённая? Или постараться тут же убавить освещение, чтобы оно играло мне на руку, а не становилось предательским? Не знаю, может быть…

Интересно, сколько времени человек может быть недоволен своей внешностью? Я, например, сколько именно могу быть недовольна? Почему не могу принять себя такой, какая есть? Или, раз я себя, такая корявка, не устраиваю, почему посредством пластической хирургии не удосуживаюсь так качественно улучшиться, что проблемы недовольства собой перестанут быть актуальны? Тогда, конечно, возникнут другие дела: нужно будет постоянно изо всех сил поддерживать улучшенное тело и лицо в состоянии боевой красоты. Мои проблемы шире – ведь я недовольна ещё и собой внутренней. Мне постоянно стыдно за своё поведение. Я вечно понимаю – и расстраиваюсь, что делаю что-то не так. Переживаю, что выгляжу одновременно некрасивой, неуклюжей, глупой, слабой, а потому меня не уважают и с мнением моим не считаются. Так это всё и мотается у меня по кругу: я, осознав все сегодняшние ошибки, думаю, что завтра-то точно буду вести себя по-другому. Оденусь, естественно, иначе, не как толстая неуклюжая дура, а так, что никто моей пухлости и некачественности и не заметит. Ведь я не такая уж глобально неуклюжая и толстая, надо просто всё продумать, учесть, исправить. И вести себя буду умнее – вот этого не говорить, вот так не реагировать, вот эдак не смеяться. А в это самое завтра случается опять какая-нибудь ошибка, опять я собой недовольна. И только моя вера, какая-то бестолково-безграничная вера остаётся со мной – вера в то, что я всё-таки исправлюсь. Вера – и надежда на то, что я стану лучше, достойнее, недостатки мои исчезнут или превратятся в достоинства. Видимо, вера и надежда умирают в комплекте.

Так-так, это что ж такое? Поймав себя на этой мысли, я поняла: выходит, мне хочется, чтобы Глеб увидел во мне женщину и недостатков не заметил? Эта песня хороша, начинай сначала?..

Поэтому-то я и отсела от именинника. К бабкам. Где и колбасилась, где и напилась жизнерадостно.

И уже такая вот укомплектованная отправилась гулять с молодёжью. Оказывается, это у местных ребят такая традиция – продолжать праздники всеобщим шатанием по окрестностям.

Мои выпившие мозги были теперь на сто процентов уверены, что меня здесь принимают за ровесницу Глеба. Это точно. Ну, за девушку малость, конечно, постарше – но только самую малость. Потому что одна из тёток с уважением у меня спросила: «А ты в институте учишься или уже закончила?» Я на это честно ответила, что институт закончила (а что, разве это неправда – закончила, конечно! А уж когда это было – никому нет дела. Вот.).

Я, кстати, не на сцене и не на арене цирка, чтобы удивлять. И обычного уничижения не хотелось – вот какая я была тут удалая! Уничижения – это в смысле чтобы узнали, сколько мне лет, начали тут же причитать: ах, какая пожилая, а как молодо выглядишь! А мы бы тебе не тридцать четыре, а только тридцать один дали… Шучу. Речь шла бы о гораздо меньших суммах. Числах. Датах… А, не важно!..

Раньше мне подобное доставило бы мазохистское удовольствие: смотрите все! Да! Я вот такая! Я зачем-то кажусь моложе своих лет, я одинока, найдите мне, замечательной бедняжке, кого-нибудь! У – у-у… Правда, если быть уж честной, часто я сама же себя и разоблачала: боялась, что кто-нибудь вылезет и опровергнет моё утверждение: что ты про возраст врёшь, как конь ретивый? Посмотри на себя, какая ты молодая? И станет ещё стыднее… Вот я сама и выдавала тайну. И страдала после этого.

Всё.

Дудки.

Я поумнела, а потому правды вы не узнаете. Я же взялась создавать всякие новые реальности. И эта – очередная. Даже если кто-нибудь примется в сумке моей копаться – хрен-наны он там какой компромат найдёт. Паспорт лежит в кармане моих штанишек. Поэтому, господа хорошие, верьте паспортным данным, отражённым на моём лице. Они, кстати, липовые. Но вы их сами придумали. Что я молоденькая и Глебке почти ровесница.

А потому – ваши проблемы.

То ли самогонка у Глебовой бабки такая волшебная, то ли что-то перемкнуло в очередной раз в моих мозгах, но с деревенскими ребятами и девчонками мне было ХОРОШО! А ведь мы ничего особенного не делали. Мы просто таскались в темноте по каким-то буеракам, пили, горлопанили и ржали. Всё. А мне было легко, в настроении я находилась необыкновенно приподнятом. Что это – снова двойные стандарты? Или моё желание молодиться? Но ведь я не специально, так само получалось. С пролетариями, друзьями Стасика, мне было невыносимо тоскливо, а они, на минуточку, являлись практически моими ровесниками, столичными жителями, людьми более продвинутыми, чем это малолетнее сельпо. И вот поди ж ты! Напившиеся самогонки крестьянские дети меня, значит, устраивают. Но ПОЧЕМУ? Подходят по развитию? Да вряд ли. Без понтов – вряд ли. Или я деградирую? Стремительно. Что? Что?!

Может, я последний поэт деревни? У меня отец крестьянин, ну а я – крестьянский сын? Мой отец интеллигент, и его отец тоже, а вот дальше – крестьяне из затерянных на полях страны глухих деревень. Неужели это гены пробились сквозь, так сказать, толщу времён? Вот удивительно. Ладно, будем считать, что так. Но почему тогда таких мелких друзей я выбрала? Сидела бы с их мамашами-папашами. Ан нет – попёрлась с детишками по горам, по долам таскаться.

И таскалась. Общаясь. Ко всем присматривалась, прикидывая возраст каждого. Выходило, что кого-то я как будто родила сразу после школы, кого-то в последнем классе, а кого-то всё-таки в солидном возрасте – лет в девятнадцать. Как же здоровско мне было с этими дураками! Я была сама собой, правда! Не умничала, не выделывалась. Да и не хотелось ни выделываться, ни умничать.

В темноте мы подходили – это тоже было частью прогулочного ритуала, к нескольким родникам, расположенным в разных концах деревни. Хлебали, хватая горстями, воду из них, плескали себе в лицо. Ух и водичка – ледяней ледяного! Ключевая. Потому и деревня – Ключи. Ясно.

Пить огненную водичку мы продолжали на всём пути следования. У каждого фактически было с собой по бутылке. Кроме нас с Глебом. Глеб носил на плече сумку с едой. А я не знала, что надо тянуть со стола бутылку, засунула только рюмку в карман. Из неё – то и глушила самогон. Мне все наливали. Каждый раз из новой бутылки кто-нибудь.

Как к принцессе – они относились ко мне как к принцессе! Пусть это было просто деревенское гостеприимство – так хлебосольно и самогононаливно встречать вновь прибывших. Не важно – приятно очень.

Может, именно это меня так радовало и стимулировало? А потому я чувствовала себя на седьмом небе и вела естественно и раскованно, а не артистничала, не выёживалась?

Как бы то ни было и как бы пьяна я ни была, но отмечала, что пацаны при мне искренне старались меньше материться – даже демонстративно друг друга одёргивали, если у кого вырывалось. Что само по себе однозначно считалось проявлением уважения. Девки, правда, наоборот, преувеличенно смачно выражались. Но я не была против – нужно же им было восполнять равновесие.

Какие они, в сущности, оказались дети! Пока были трезвые, кстати, и девчонки, и ребята хорохорились и изображали деловитую солидность и значимость. Но алкоголь вернул их истинную сущность. Мы гуляли по окрестностям деревни, и они показывали мне, где играли маленькими, где прятались, откуда кто и когда упал, скатился на велосипеде, на свинье, где нашли дохлую лисицу, позднее признанную специалистами бешеной. Жуть. Речь зашла о нескольких героических покойниках, которые до этих дней не дожили, оставшись навеки в памяти деревенских друзей. Один из них сломал шею и всплыл кверху каком, лихо, но неудачно нырнув в речку на мелководье; другого насмерть шибануло током, когда он срезал с опоры провода, мечтая обогатиться, сдав их как металлолом; третья – девчонка двенадцати лет от роду – по пьяни замёрзла в сугробе, переползая зимой от дома, где пили, до своего. Этих детей, которые никогда не смогут уже стать взрослыми, чтили как героев. За неимением настоящих. Что ж, смерть, поступок и память должны жить вместе…

Да, а Глеб-то! Глеб был довольным и возбуждённым. Это ведь его праздник. В компании своих неотёсанных односельчан и односельчанок он не выглядел белой вороной, неким искусственным принцем – а был нормальный такой весёлый парнишка. И шутил остроумно, кстати, пацанов подкалывал, некоторые на него даже за это нападали – и они с дурно – радостным хохотом и жизнерадостным матом валтузились. Я любовалась Глебом издали и ближе чем на расстояние вытянутой руки к нему не подходила. Даже когда он выдавал мне какую – нибудь закуску. Хватала её, благодарила и сливалась с толпой. Не знаю, может, это и ущербность моего сознания – но я боялась перебрать. В смысле, не хотела, чтобы Глеб почувствовал, что я к нему как-то липну, что ли. Ведь я ни в коем случае не липну! Я просто гуляю. Да, просто тут гуляю с ними!

Ребята и девки энергично обнимались, заботливо и с удовольствием таскали нескольких особо пьяных – которые уже сами ходить не могли. Таскали, родителям сдавать не торопились. Это тоже был неотъемлемый ритуал деревенской пьянки. И потому, что каждый может смачно перебрать и оказаться на месте таскаемого. И, к тому же, с таким весёлым хламом гораздо интереснее – пьяные, они ведь чёрт знает что задорное отмочить могут. Так что главное – следить за ними, и назавтра будет о чём рассказать, посмеяться. А историй таких от пьянки к пьянке набирается множество – о том, кто, куда, когда и как падал, где блевал, что при этом говорил, какие песни пел, как слова перевирал, как друзей обзывал. Домашний театр. Вот такая забава. И я не Макаренко, чтобы это осуждать и исправлять. Уверена, укушайся я до такой же усрачки – с неменьшим, если не с большим удовольствием таскали бы за собой и меня. Таскали – и впоследствии рассказывали бы, какой бред плела пьяная заезжая фря.

Но до этого, конечно, не дошло.

Чуть не дошло до другого. Когда ребятишки замёрзли и устали топтать мёрзлую землю и подбирать своих укушанных, кто-то традиционно вспомнил о том, что пора бы заявиться в село, куда обычно ходили в клуб на дискотеку, и навешать люлей кому надо. Давно, типа того, собирались, но всё никак. Жалко, этого вида русских народных забав я не увидела. Оказалось, что уже очень поздно. Враги давно спали, а бегать и выволакивать их из домов – не круто.

Поэтому компания остановилась посреди деревенской улицы и начала прощаться. Но прежде друзьям удалось уломать Глеба выпить рюмку за собственное здоровье. Он выпил. Махом. Хлоп – и там. Удовольствия, я думаю, не получил, но гостей своих порадовал. Девки заверещали, пацаны зарычали и заулюлюкали. Остались довольны. Глеб, как я поняла, был для них хоть и свой, но несколько чудноват. Они его не то чтобы не уважали, нет. Как раз таки уважали. Прислушивались к его словам, и не потому, что у него день рождения был. Глеб лучше других знал окрестности. Авторитетно принимал разные решения. Но интереса он особого не вызывал всё равно. Почему, я не очень поняла. Но не из-за его дефектной речи – сёканья и зёканья, на это всем как раз плевать. И на серьёзного, заумного и заунывного, не интересного никому ботаника он похож не был. Какой уж там ботаник, если учиться давно перестал?.. Что не пьёт – это тоже не подвиг. Глеб зато раньше других начал – об этом мне тоже рассказали как о местном достижении. Не знаю, в чём тут дело. Может, ещё выясню.

Всё. Часы в моём мобильнике показывали половину пятого утра. Спать.

Было тихо в Глебкином доме. Давно дрыхли Нинка и её муж. Плюхнулась на диван и я. О, как завертелось всё у меня перед глазами, едва я их закрыла. Вот это скорость вращения! Да ещё картинки такие интересные. Может, во мне умер художник – потому что ну такой сюр встаёт у меня перед глазами, когда я сильно выпью. Только рисуй! Но рисовать я совсем не умею – а жалко. Потому что ну такое, такое! Объёмное, яркое, сюжетное. Или абстракции, но такие колоритные, залюбуешься. Так и пропадает всё это в никуда – и зачем только видится? Лучше бы эти видения переходили из моей пьяной головы в трезвые головы художников. Дарю, не жалко!..

Под эти творческие мысли я и уснула сладостно.

Похмелье. Какое суровое было похмелье. Особенно голова моя была бедной. Больной и словно залитой бетоном.

Я еле оторвалась от дивана и на дрожащих ногах добрела до воды. Напилась, проглотила свой опохмелочный набор: две таблетки но – шпы, две ацетилсалициловой кислоты и одну цитрамона. Легла ждать, когда отпустит.

Мне плевать было на то, что бегали по дому жильцы. Кто бежал, куда, что говорил – по барабану. Голова. Го-ло-ва…

К обеду я смогла подняться. Даже поела, но не стала пить с гостями, которые пришли на попраздство (так они назвали пост – день рождения). Опохмеляться спиртным я не умею. Даже от одного вида пива мутит. Фу, не буду.

Где-то перед глазами маячил именинник и его друганы. Вчерашние мои весёлые приятели. Но я была индифферентна.

Доехать до Москвы. До Москвы. Вот и все мысли.

Кстати, ничего, доехала.

…Я думала, всё забудется. Нет. Оказалось – нет. Я боялась мыслей о детском Глебе, но они наползали. Неотвратимо и упорно. Мне не удавалось забыть тот момент, когда я вдруг как будто моргнула – и увидела Глеба совсем другими глазами. Банальное, дурацкое объяснение – но точнее не скажешь. Это когда я рассказывала ему про разновидности нас – странных птиц. А он сидел в своей майке, слушал и смотрел на меня. Вот тогда я взглянула на него как-то не так, и что-то во мне перещёлкнулось. Неужели это и называется – «покорил моё сердце»? Нет, не может такого быть, бред. Деревенский сердцеед… Эх, ладно, городское покорённое сердце, молчи уж, молчи. Это я даже не знаю как называется – но гнать его от себя нужно было обязательно.

Обязательно.

Я гнала.

Я даже встретилась с Антуашкой. Даже послушала его умничанье. Посмотрела с ним кино. Ознакомилась с мнением Антона Артуровича по поводу увиденного. Дала себя поцеловать. Отвезти домой. Ехать к нему выпить высококачественных спиртных напитков отказалась. Но прилично наклюкалась коньяка в кафе при кинотеатре. Повыпендривалась, похохотала. И всё.

Не помогало. Меня тянуло к Глебу. Тянуло даже такую – пьяную и строящую из себя богемно-демоническую женщину. Мне так не хватало его. Так хотелось просто идти с ним по пригоркам мимо Ключей, на деревья забираться, по кочкам прыгать… Стоять, безумная! Думать о чём-нибудь ещё! Только не о жёлтой обезьяне, не о жёлтой обезьяне!..

Я думала и думала о Глебе. А об Антуане забыла ещё у него в машине – когда он, неизменно настоящий джентльмен, отвозил меня поздно вечером ко мне домой. Антуан ещё удивлялся, почему я зависла и молчу. О чём думает прекраснейшая?

А я ловила свои ощущения и мысли. Глеб, эх, миленький Глеб… Ловила и улыбалась им. Забыв совершенно, что их надо гнать. Или хотя бы ругать себя за наличие этих самых ощущений и мыслей.

Ехали мы, ехали. Зазвонил мобильный – это вновь всплыл Стасик. Он всё никак не мог угомониться и звал гулять. Где? Где-нибудь, это я должна была придумать. Его громкий голос выбивался из моего нового телефона. И был слышен Антуану. Который, естественно, догадался о сопернике. Но, похоже, обрадовался, что соперник был мною в телефонном разговоре отчётливо послан. А что ещё оставалось делать?

Правда, спец по всем вопросам Антон Артурович тут же прицепился к моей мобиле, обкакал сей замечательный аппарат, сказав, что такой большой и многофункциональный телефон девушке не нужен, зачем выкинуто столько денег. Я с трудом выслушала всё это и только усмехнулась, подумав: зачем мне спутниковый навигатор – не Антуаново дело. А потом набралась наглости и впервые за время нашего общения заявила: «Не нравится этот – а подари мне другой телефон, достойный истинной леди!» Антошка тут же сник – вот в этом он весь и есть. В игнор. В игнор тебя, мой утомительный несостоявшийся супруг.

Наконец-то! Мысли мои переключились с Глеба на Антона – увернувшись от прощального поцелуя и долгих увещеваний относительно дальнейших наших с ним эротических планов, я выскочила из машины и убежала домой. Думала, бежала к лифту и думала. Про Антуана. И почему я решила недавно, что на Антона больше не злюсь и что больше о нём не думаю? Что простила – отпустила? Неправда, оказалось, он всё-таки по-прежнему занимает какой-то кусочек моих мыслей. Вот паразит надоедливый. А почему занимает-то? Взяла бы и вычеркнула из своей жизни мужчину, который совсем ни капли мне не приятен! Да, я отдаю должное его положительным человеческим качествам, я даже готова ему в чём-нибудь помочь. Но не более того. Не более. Правда, помогать ему решать его сексуальные проблемы я не намерена. И теперь назло, совершенно явно назло ему об этом не говорю. Пусть льстит себя напрасными надеждами. Месть. Хе – хе!

Самомнение у него развито чрезмерно. Но вроде неглупый дядька, а действует так прямолинейно и без фантазии. Ведь нельзя сказать, что в других отраслях жизни этой самой фантазии у Антуана нет. Есть. Но в делах личных отношений – мама дорогая!.. Бесит меня это, только бесит, а никак не настраивает даже на минимальный флирт с ним. Я с лёгкостью закрываюсь сеткой некоего томного демонизма – чтобы не доставал. А Антуану даже и это, я думаю, блин, нравится. Ну чудной, ну, всё-таки странный. Зачем вот заладил как попка: хочу тебя, нравится твоё тело, вижу его рядом с собой, у меня к тебе нежно, поехали ко мне! Да пошёл ты! – только и хочется сказать ему.

Ну так почему же мысли о человеке, который, дурак, не догадывается хотя бы сменить пластинку и подкатиться к объекту своих сексуальных пристрастий (ко мне) с какой-нибудь другой стороны – так вот, почему эти мысли не покидают мою голову? Ведь они накатывают периодически – а даже не о Стасе, который уж поумнее в этом плане будет. Он, по крайней мере, ничего такого, смущающего и неприятно раздражающего девушку, не просит. Просто зовёт гулять. А там как получится. Вот это нормально. Это я понимаю. А этот старый пень думает, что словами: «У меня к тебе нежно…» возбудит меня чрезмерно – и я сквозь ночь и бурю брошусь в его слюнявые объятья?

Может быть, я, не отдавая себе до конца отчёта, всё-таки к Антуану неравнодушно отношусь, раз так часто его вспоминаю? Вон, даже милые мысли о Глебе он таки мне перебил. Неравнодушно – читай: со скрытой симпатией. А? Не-е-ет! Хренушки! Дело в другом. Вот в чём дело. Во-первых, Антон меня злит. Всем своим существом. Неподходящий он мне человек. Бя – я… Да, кстати, а какой он, Антуан, ну, на вид хотя бы? Как его охарактеризовать? Да какая разница – какой! Красивый, некрасивый. Если всё равно особой симпатии к нему не было. Я только тщательно выискивала и настойчивого фиксировала в своём сознании его положительные качества. И теперь, когда миссия провалена – мужем Антуан не стал, он меня только злит. Злит. А злость, как известно, тоже двигатель прогресса. Так что спасибо Антошке! Если бы не он, не его хитрожопое ко мне отношение, очень многого я в жизни не поняла бы.

А во-вторых мне перед Антоном стыдно. Стыдно. И всегда будет стыдно. Я могу простить людям всё плохое, что они мне сделали. Ну, не считая плохого, которое, не дай Бог, кто-то сделает моим близким. Тут вступит в силу поправка на безжалостную месть. Об этом не говорю. Только о себе. Я прощу. Да. Прощу. Даже предательство. Потому что прощала. Не получится простить одного – моего собственного позора. Если я перед человеком как-то опозорилась, то не прощу этого не себе – ему. Плохое качество, ужасно плохое. Но избежать его не удаётся. Поэтому если позорнусь перед кем, придётся вычеркнуть этого человека из своей жизни. Стыд замучает, позор убьёт.

Так что у Антуана не было никакого шанса. Шанса на хорошие со мной отношения. Из-за этого самого моего позора по устройству нашей с ним совместной жизни. Может, он, кстати, и не догадывался о том, что я изо всех сил в период нашего общения с ним тогда, три года назад, старалась показаться ему хорошей, нужной женщиной, чтобы он понял это и женился на мне. Может, и не догадывался. Может. Но мне всё равно за это стыдно. Вот и весь сказ.

Поэтому и не покидает Антон-бизнесмен моих мыслей. Хоть и негативных. И бесит, бесит. И как я с ним могла, как могла, фу!..

Но его я забываю с лёгкостью и облегчением. А Глеба…

На Москву плотно надвигалась зима, ожесточённо заваливала её снегом. Летать с голым задом было холодно. И ноги мёрзли. Ночами дубак, а днём, естественно, вылеты категорически запрещены. Что, сезон окончен?

Сезон – не сезон, но крыша моя ехала. Это отмечали подруги. С которыми я даже связь потихоньку прекратила. И сама не заметила. Я стала самодостаточна. Счастлива и несчастлива одновременно. Переживала это дома. Ну а кому можно поведать о подобных страданиях:

а) что летать хочется – но холодно и негде;

б) что нравится парень – но преступно непочтенного возраста?

Если с пунктом б) психоаналитик ещё хоть как-нибудь разберётся, то с а) – нет. Приведёт на следующий сеанс психиатра. Разбираться с фантазиями псевдовалькирии.

И я жила сама в себе.

И крыша ехала. Вместе с остальным моим существом она рвалась к Глебу, деревенскому парнишке. Он снился мне, я вспоминала всё, что с ним связано – особенно приятно было думать о тех днях, когда он был просто Глеб, подобравший подбитого оборотня. Теперь я прокручивала все эти события в памяти и как будто смотрела на них глазами зрителя, знающего некую правду – то есть то, что будет в конце. А что в конце – я Глеба полюблю. Вот что.

Что?! Как только я мысленно произнесла это слово, меня будто удар хватил. Ага – сдурел и в скоростном режиме забился пульс, жаром вспыхнуло лицо. Сумасшедший дом. Клиника. Позор.

А если не думать об этом? Почему позор-то? Я на сцене драматического театра, что ли? Или нуждаюсь в том, чтобы кто-то ставил мне респекты за мои достижения и провалы в жизни? НЕТ! Тем более что Глеб об этом не узнает – а это самое главное. Не узнает. Нет.

Полюблю. Люблю. Я.

Вот это да.

Огонь с лица перебрался в мозг. Мозг горел, его жар рисовал перед глазами лицо Глеба. Я улыбалась ему.

Я знала, что моя любовь будет радостной. Что она когда-нибудь будет. Но что она окажется невозможной – не учла.

Невозможной? Да. Я озабоченная одинокая женщина, которая могла бы быть в расцвете сил и вдохновения, но находится в глубоком простое.

Озабоченная я, конечно – потому что тут же представила себе секс с Глебом. Бр-р-р-р-р! – как противно стало от одной только мысли!!! Ты что, дура?

Дура.

Однако никакого секса с ним не хотелось. Зачем? – казалось моим горящим радостью мозгам. Отчего же тогда радость? Непонятно.

А вот потому, абстрактная моя, любовь твоя и невозможна. Что это за страдания юного Вертера получатся? Не сметь трогать человека, у него ещё вся жизнь впереди. Это в смысле у Глеба.

Я сообщила, что приезжаю, уже когда из окна раздрыги-автобуса показались Ключи. Телефон Глеба до этого не принимал, а я субботним утром пораньше наладилась к парнишке в гости. И потому названивала.

Дошла. Докатилась. До того состояния дошла, что забыла всякую гордость и осторожность…

Ну и докатилась. Ну и плевать.

Я прошлёпала метров двести пешком по дороге, когда показались «Жигули». Это Глеб примчался. Купил, стало быть, машину.

Поехали.

Сразу на ферму.

Только дружба. Славная, нейтральная, но дружба. Я на Глеба любуюсь, мне хорошо. А он дружит. Ему тоже хорошо. Ни в жисть Глебка не должен был догадаться о чувствах тёти-друга. Ну вот скажу: я тебя люблю. Фу. И что? Он нормальный человек, а потому, услышав такое, посмеётся только про себя и примется, мучительно подбирая добрые слова, меня успокаивать и говорить, что мне надо устроить своё счастье в другом месте, найдя подходящего по возрасту дяденьку, что он мне сочувствует… А жалеть меня не надо. Не надо.

Такой диалог я мысленно вела с Глебом. Который ни о чём не подозревал. И разговаривал со мной прямым текстом. То есть устно.

Я обернулась птицей-лебедью. В смысле, чем обычно. И мы стали пытаться полетать вдвоём. Я хватала Глеба когтистыми лапами за шиворот и пробовала оторвать от земли. Но бесполезно – волшебство на этом заканчивалось. Поднять больше своего веса я никогда не могла. И сейчас ничего, конечно же, не изменилось.

Попыток полетать вместе мы с Глебом не оставили. И решили попробовать путешествие Нильса с дикими гусями – Глеб забрался на забор и оттуда спрыгнул мне на спину, как Нильс своему гусю Мартину. Я попыталась немедленно взлететь. Результат оказался тот же – мы рухнули на землю. Я так долбанулась, что ещё и обернуться ухитрилась. А потому голая и злая копошилась под Глебом. Пока он меня не вытащил из снега и не поволок в свою каморочку.

– Ладно, будем считать, что на пассажирские рейсы у меня нет лицензии. – пошутила я, закутавшись в одеяло и дуя на чашку с чаем. – Но грузоперевозки мне вполне по силам.

Глеб улыбался. Он был рад мне – я видела!!! Он рассказывал что – то, я смотрела на него, слушала и упивалась – и его видом, и голосом, и смыслом того, о чём он говорил. Восхищение переполняло меня. Да, я осознавала, что это было простое радостное восхищение чудом, которое называется «мужчина». Да, именно таковым Глеб и казался. И являлся.

Ну что тут сказать? Думаю, это самое удивление, радость и восхищение испытывали до меня миллиарды женщин. «Ну надо же, какой хороший!» – как будто радовались во мне душа, мозги и остальной организм. И у них, у этих самых многочисленнейших женщин, радовались. И не было в этом никакого ни уничижения, ни дурного преклонения, ни ощущения своей ущербности. Он, мужчина, просто совсем не такой, как ты, а потому и удивительный, приятный, манящий…

Да, моя любовь могла выглядеть именно так. Так ощущаться, такую радость доставлять. Я вижу человека или думаю о нём – и поёт, веселится всё моё существо, улыбаются душа и мозг, фиксируя улыбку на лице. Мне не нужен такой мужчина, чтобы я чувствовала свою власть над ним и упивалась этим. Как не нужен и тот, что будет унижать и угнетать меня, держать в напряжении, в ожидании измены и отчаливания к другой, более качественной женщине. Не нужен неуважаемый карапуз – мальчик или старичок для добывания денег, не нужен супруг-ширма: для прикрытия моих эротических похождений или для того, чтобы оттенить на его блёклом фоне мою неописуемую красоту и успешность. Даже муж – трамплин, толкач, двигатель прогресса, создатель моей необыкновенно удачной карьеры – и то не нужен. Тем более не хочу жалкого типа для срывания злобы от скопившихся неудач. И сам по себе неудачник – тоже не надобен. Не говоря уже о хитром ходоке-изменщике, старательно укрепляющем брак качественным «леваком». Придумают же – слова-то какие…

В общем, никакой не нужен. Только такой – яростно-любимый, от которого идёт искрящаяся радость, вдохновляющая и дающая какую-то удивительную уверенность. Уверенность во всём.

Ну и ну! Я раньше думала, что безответная непроявленная любовь – это вредно, плохо и ненужно. А мне сейчас при наличии всех этих составляющих было, тем не менее, хорошо и нужно. Я чувствовала себя счастливой. От того, что Глеб просто БЫЛ! Можно бесконечно говорить об удовольствии, которое доставляло общение с ним. Он был по-своему умный, интересный. И совсем не надоедал. Ещё тогда, раньше, не надоедал, а уж сейчас-то, когда загорелись и пылают мои противоречивые мозги… Мне хотелось Глеба ещё и ещё. Чтобы он ещё говорил, ещё улыбался, ещё что – нибудь делал – ловко, сильно, красиво. Хоть дрова колол, хоть сахар в чашке мешал.

Глеб был юн, Глеб, как я отмечала тысячу миллионов раз, годился мне в ранние сыновья. Но вот теперь стало ясно: именно такого мужчину я бы хотела. Себе. Для жизни и радости с ним.

И – странное дело, мне было даже не горько от того, что этот недоступный виноград зелен. Это раньше я расстраивалась бы от невозможности нашего совместного счастья. А теперь… Я как будто жила одним днём. В этот день хорошо – и слава Богу. Я просто нахожусь рядом с Глебом – и достаточно!

Одним днём… Один день кончился. Мы улеглись спать – хотя очень долго болтали. В перетопленной каморке (Глеб перестарался) уснуть было тяжело, мы распахнули дверь на улицу, и в ожидании, пока температура упадёт, говорили и говорили. Я могла продолжать до бесконечности – а я вообще отличаюсь неуёмностью и отсутствием чувства меры. И потому пришлось сделать вид, что я уснула. Замолчать и не отзываться. Глеб закрыл дверь, улёгся на свою раскладушку. Я слушала, как он чуть слышно дышит. Приятно.

Я уснула только к утру, когда уже свет за окошком забелел.

Днём вторым я тоже жила. Тоже счастливо. Училась водить машину. Глеб хорошо учил, понятно. Не злился на мою тупость, не хмыкал пренебрежительно, не разговаривал снисходительным тоном. То ли не поднаторел ещё в этом, то ли просто такой хороший был. Но вот чёртово только это переключение скоростей! И зачем усложнять им себе жизнь? Странный мужики народ – это ж наверняка они придумали… А автоматическую коробку передач – женщины. Я просто уверена.

Дальше Глеба ждала работа. Надо было ехать на конюшню. И я с ним.

Он по очереди выводил лошадей на улицу. В леваде снег был расчищен, Глеб гонял лошадок на корде. Я не мешала, просто наблюдала за ним. И как он с конями занимается, и как что-то чистит-начищает в их жилищах. Многочисленные лошади приятно пахли. Нужной жизнью, что ли. Если от безобидного запаха коров меня слегка мутило – в носу и горле щекотало, ощущение было такое почему-то, что я с женщинами целуюсь. То лошадиный дух, наоборот, бодрил. Мне казалось, что это мужественный запах войны, силы, солдат, движения вперёд, завоеваний и прогресса. Чёрт их знает, почему у меня всё это мешалось (война и прогресс), но вот так вот – казалось, и всё.

Глеб видел, что я на него смотрю, улыбался мне. Ясная у него улыбка, славная. Никаких сожалений. От улыбки хмурый день светлей.

Я летела над машиной, я обгоняла её, Глеб прибавлял скорость и вырывался вперёд. Сбавлял – я снова оказывалась первой.

Наш путь лежал к шоссе. Пока оно не показалось, я налеталась вволю. Высоко не забиралась, помня полученные сведения – каждую тысячу метров температура воздуха понижается на шесть с лишним градусов. Чего сопли морозить, и так холодно. Правда, интенсивное движение разогревало, если могла бы, вспотела. Лапы я сжала в один общий кулак – забавно смотрелось, Глеб смеялся. Сам бы полетал, понял, как холодно пальчикам-коготочкам…

Как обычно – комичное одевание посреди белой дороги. Полезла скорее греться в машину. Глеб меня обнял – согревающим способом, ничего личного, я же понимаю. Но приятно – неописуемо!

И когда прощались – обнял. Организм просто зашёлся от радости. Мозги выдавливали глупые мелкие слёзы из глаз и широкую улыбку.

– Ты чего? Чего ты? – спрашивал Глеб.

Я мотала головой. И, забираясь в автобус, поняла: нельзя сюда больше приезжать. От счастья тоже сходят с ума. Это близилось.

– Я уезжаю в командировку, Глеб. На Урал. Надолго, – сказала я, стоя в дверях.

– К Новому году вернёшься?

– Ой, нет…

– Жалко. Я буду тебе звонить! Можно?