Женщина-трансформер Нестерина Елена

Часы показывали ночь уже конкретную. На душе было замечательно, правда. От сознания, наверное, того, что не надо даже и пытаться притворяться быть хорошей. Мне часто говорили, что я плохая. Всякие мерзкие бабки в магазинах и транспорте, мужчины, которым приходилось отказывать в резкой форме. О, ещё учителя – в давние-давние времена. Когда я с ними спорила, защищая сирых-убогих и отстаивая какие-то там человеческие права. Сами эти же убогие да сирые смеялись надо мной и показывали пальцами, когда учителя давали отмашку: ату! Я всё простила и забыла, а сейчас как-то накатило. Ладно, ну вас всех в пень, сейчас у меня другие заботы.

Ого! Звонок. Московское время – два с лишним часа ночи, а тут трезвонит кто-то. Поднимаю трубку – Антуан. Ни струя себе фонтан! Вот это да!!! Он знает, сколько времени?

– Антон, ёшкин-блошкин, ты знаешь, сколько времени?

Знает. Но очень хочет он меня, оказывается. Вот и звонит, мой однотипный. Эх, как своевременно и многолитражно я выпила! Ну, я этому мужчине хотящему и сказала…

Сначала поинтересовалась, почему он меня не уважает и позволяет себе звонить в столь поздний час. Потом сообщила о том, секс какого уровня качества я с ним имела. Что по этому поводу думала и до этого стеснялась сказать. А теперь вот не стесняюсь и говорю. Слушай, амиго, слушай…

Антуашка аж взвизгнул в трубку. Чего угодно, но такого он точно не ожидал. Я так думаю, он изрядно подвыпил, а потому и принялся среди ночи названивать мне и сообщать о своём хотенье.

Ну что же он за человек такой? Вернее, что за человек я. Если мужчина позволяет себе такое по моему поводу? Вот почему тогда, при нашем знаменательном разговоре три года назад, Антун был со мной так спокойно циничен? Почему говорил о моей некондиционности уверенно, не переживая, что я брошусь в истерику? И даже не боясь обидеть меня. Почему? Неужели он настолько уверен, что я – гейша-гетера какая-то развлекательная, что ни семьи, ни детей мне не надо, а потому мы можем с ним спокойно и запросто обсуждать это? Точно меню очередной трапезы. Так всё-таки это Антуан такой нехороший – или я, вынуждающая мужчин на подобное отношение к себе? Ответа я не знаю. И не узнаю. Чего гадать? Лучше не гадать теперь, а действовать.

Я и действовала. Моё оружие – слово.

Я говорила. Ух, я Антуану такое говорила… У него, наверное, уши, а у меня язык в трубочку закручивался. Но я даже не краснела, произнося эту замечательную по её правдивой обидности речь. Никому за всю свою жизнь я ничего подобного не говорила. И знаю, что больше и не скажу. А уж Глебу… Как бы ни поступил со мной Глеб – никогда. Я ведь знала, что обижаю Антуана своими этими словами, что смеюсь над ним. Смеюсь – потому что не уважаю. А Глеба уважаю. Очень. Антуана же, умнягу, – нет. Никогда не уважала почему-то. А человека нельзя не уважать. Как с ним общаться-то, с неуважаемым? Неинтересно. Стыдно. Мне, по крайней мере. Вот и стыдилась я Антуана. А сама лезла к нему, лезла… Лечите, лечите меня четверо! Но не надо уже, всё, шабаш.

– Ты врёшь! – когда закончилось моё выступление, кричал в трубку опупевший Антон Артурович. – Ты истеричка неудовлетворённая, поэтому врёшь, врёшь!

Ну, кто из нас истеричка неудовлетворённая, вполне можно было бы понять, прослушав нашу беседу. Если бы кто-то догадался записать то, что в два часа ночи говорят друг другу озабоченный мужчинка и злой оборотень. Злой, но с бурлящей креативом головой.

Ха – вот что я придумала!

Послала я Антуана далеко и надолго, велела забыть все мои телефоны и не звонить мне больше ВООБЩЕ НИКОГДА.

Послала. Да. После чего выскочила в прихожую и принялась одеваться. Я замыслила отличную штуку. И пусть это было похоже на то, как мстит Баба Яга в тылу врага – всё равно стильно должно получиться, на мой взгляд. Отличное, во всяком случае, новогоднее подзравление. Правдивое. А я сознательно не ангел.

Я помчалась в круглосуточный супермаркет. Хорошо, что там не только еда продаётся, а и многое сопутствующее её поглощению. Например, баллончики с краской. Вместе с садовыми лопатками и жидкими обоями. Молодцы, кто это сюда завёз. Я боялась, что не найду то, что мне нужно – особенно в полтретьего ночи.

Нашла. Краска была тёмно-фиолетовая. Ещё серебристая и белая – видимо, новогодний ассортимент, но я схватила именно фиолетовую. Сочная. Тёмненькая. Издалека будет видно.

Дома приколола к стене несколько газет, обернулась, схватила баллончик и стала тренироваться: в полёте писать на стене буквы. Сначала было трудно – я задевала крыльями стулья, стол и шкаф, теряла равновесие, буквы кривились и плясали. Но скоро всё наладилось. Отлично!

И ничего, что на улице валил тяжёлый снег с дождём – отличный такой предновогодний экстрим. Я была в кепке, в линзах, а потому обзор мне не залепливало. Крепко сжав баллончик и набрав приличную высоту, я летела к дому Антуана.

Новый, двадцатидвухэтажный, отделанный гладкими бело – розовыми панелями, он стоял прямо напротив станции метро. Кто ни выскочит из подземки, сразу упирается взглядом в это чудо строительной индустрии. Он доминировал над всей местностью – чистый, красивый, светлый.

Ничего, сейчас домик станет не менее красивый, только погрязнее. Как раз под стать мыслям Антуана о сексе, о неутолимой страсти, которая его кусает за разные места и заставляет мне звонить – именно мне, его, как он считает, женщине для развлечений. Тайное всегда, рано или поздно, становится явным, Антуашка!

Было, я думаю, что-то между тремя и четырьмя часами ночи. Лететь пришлось долго. Отличное время, когда, как говорится, над землёй безраздельно властвуют силы зла… Крепко запала мне в душу эта фраза. Ух, страшно…

Ничего, сейчас повеселее будет.

Это не вандализм. Это нужно сделать. Так я себя быстренько убедила, отсчитала Антуановы окна, тщательно приглядываясь, присмотрелась к шторкам – точно, его квартира! И как раз под окнами принялась выводить буквы. Хорошо, что на этой стороне дома всё такое розовенькое, гладенькое, ни одного балкона нет.

Теряя равновесие, пыхтя и быстро-быстро взмахивая крыльями, я корячилась-рисовала. Ух, до чего же неудобно! Да, непродуманный я какой-то персонаж. Ангелом быть гораздо лучше – у них и крылья есть, и руки, и ноги. Делай, что хочешь. Или вот почему я не стала, скажем, крылатым земноводным ящером? Он дышит жабрами под водой, ходит по земле и летает в воздухе на своих кожаных крыльях – многофункциональный такой весь из себя. А я?..

Ой. Я давно так не пугалась. И совсем не тому, что из окна высунулась рожа и уставилась на меня. Нет. Никто не высовывался и не уставлялся. Испугалась – а не болезнь у меня имени Пушкина-старушкина? В смысле там у него в сказке одна старушка всё капризничала-капризничала, а её желания всё исполнялись и исполнялись. Но как захотела владычицей морской стать, так золотая рыбка ей лыжню-то и свернула. И накрылась бабка медным тазом, в смысле корытом своим раздолбанным. Так и я – захотела стать ангелом, закапризничала, что мне в моём чудо – образе не нравится, тут же превратилась в просто человека да и шмякнулась на землю с одиннадцатиэтажной высоты. И осталась от меня одна лякушка. Которую найдут завтра, соберут в совок, да и все дела…

Нет, пожалуйста, так не надо!!! Мне хорошо, я всем довольна, у меня рисовать ногами очень даже ловко получается!

Или меня с самого начала не услышали, или не придали значения моим безумным фантазиям, но я осталась в прежнем летучем облике. Пронесло… Уф… Спасибо! Я не буду так больше. Честное слово.

Работа заканчивалась.

Ровно. Крупно.

Весомо. Грубо. Зримо. Под окнами квартиры Антуана красовалось:

ОЧЕНЬ ХОЧУ СЕКСА! АНТОН. КВ. 199

Рядом я приписала его телефон.

Полюбовалась на запечатлённый крик души страдающего от отсутствия женщин для развлечений озабоченного мужчины.

И полетела домой.

Спать.

Так что вот я и проснулась только что. Это сейчас 22.45 подходящего к концу тридцатого декабря. Ну и здорова же я дрыхнуть! Целый день проспала. А вчера вон сколько всего произошло. Нет, мне ничего не мерещилось, это точно. Вон они, тренировочные газеты, расписанные буквами, к стене до сих пор пришпилены.

Плохо, что я не догадалась сфотографировать свою замечательную надпись. Но ничего, утром можно будет съездить и посмотреть, как там на стене Антошка хочет секса. Чем он, интересно, завесит эту наглядную агитацию? Как закрасит?

Обязательно съезжу.

Я сбегала на кухню, схватила пакет сока и стакан. Очень хотелось пить. Понятно, обезвоженный похмельный мозг страдает. Ну, зальём пожар.

Телевизор поздравлял меня с наступающим Новым годом изо всех своих электрических сил. В одиннадцать вечера начались новости. Я смотрела их, щёлкая по всем каналам подряд. Повсюду веселили как могли. И Дедов Морозов всяких демонстрировали, и рейтинги лучших подарков составляли. Ой, да неужели правда?! Среди комических событий за неделю показывали… сюжет про Антуана! Честное слово! Да ещё бы я своё творение не узнала! Лихая ядовитая девчонка-репортёрша стояла на фоне бело-розового роскошного дома. И там, в вышине, очень даже хорошо можно было разглядеть чёткие буквы и цифры. Сообщающие о скромном, но регулярном и неутолимом желании Антона.

– …Сегодня утром, как только рассвело, жители этого дома и все прохожие могли видеть странную надпись. Возмущённая общественность сразу вызвала милицию, – говорила телевизионная девушка. – Здание элитной застройки вдруг оказалось так бесстыдно испорченным. Под окнами квартиры на одиннадцатом этаже появилась эта надпись. Как видите, она весьма красноречиво говорит сама за себя. Комментарии излишни.

– Какой позор! Какой пример он подаёт нашим детям! – всунулась в кадр добропорядочнейшая женщина. За спиной у неё стояла немноголюдная возмущённая общественность.

– Мы такие деньжищи платили не за то, чтобы кто-то свои сексуальные проблемы рекламировал! – добавлял солидный дядя из толпы.

Я верила и не верила глазам. Значит, есть взаимосвязь событий! Значит, то, что я сделала, мне НУЖНО было сделать! Раз это по телевизору специально показали. Для меня показали, точно. Ведь я вполне могла бы на этот сюжет не набрести. Могла вообще сегодня телевизор не включать.

Антона не показали – по понятным причинам. В новостях пошёл следующий сюжет. Я стала щёлкать кнопками пульта ещё более оживлённо. Где ещё новости идут? Бамс! Опять! Опять показывают!!!

Другой канал тоже веселился по Антуашкиному поводу. Оказывается, в течение всего тридцатого декабря надпись под его окнами привлекла такое количество внимания, что на телевидение звонили все кому не лень. Эта съёмочная группа проявила активность и прорвалась к Антону домой. Мелькнул интерьер его подъезда, сам Антон. Рявкнул, хлопнул дверью, охотники за сенсацией остались с носом. Но это их не огорчило: надпись показали крупным планом и издалека – что особенно весело смотрелось. И теперь поступок безумца комментировал психолог. Он говорил о проблемах мегаполиса, о человеческом одиночестве и крике исстрадавшейся души. После психолога выступил участковый милиционер. Который попытался высунуться из окна своего милицейского офиса с баллончиком краски в руке и доказать, что таким способом сделать надпись нельзя. Его следственный эксперимент на этом не закончился. Рассказав, что он проверил все чердаки, крышу и опоры над квартирой Антуана, опросил жильцов из квартир этажами выше, милиционер пришёл к заключению, что следов альпинистов тоже нигде нет. А потому, как были нанесены буквы – загадка. Так закончил свою речь участковый. И развёл руками.

Развесёлая бригада продолжала потешать зрителей своего канала. И глумиться не переставала.

– По словам соседей, в квартире 199 живёт вполне респектабельный мужчина, – намеренно едва сдерживая улыбку, сообщал репортёр. – Который, кстати, утверждает, что никаких надписей на дом не наносил. Вполне понятна его скромность. С таким не шутят. Однако зовут художника именно так, как написано. И телефон этот – его. Так что кто заинтересовался – обращайтесь.

Он добавил, что теперь по требованию жилищного комитета элитного дома за косметический ремонт попорченного участка стены любитель граффити заплатит сам. Но приехать бригада строительных альпинистов сможет только после Нового года, а потому ещё почти две недели удивительная надпись на доме будет радовать всех желающих.

Картинка сменилась. Стали показывать что-то ещё более весёлое.

Хотя, казалось, уже веселее некуда…

Ну надо же – вместо торжества и логичного злорадства у меня в душе появилась какая-то самая настоящая… жалость к Антону. Ведь правда – когда-то теперь закрасят мои художества под его окнами. Только бы он не решился смывать свой позор сам – в смысле лезть стирать надпись! Ещё вывалится из окна, придурок, разобьётся!

Ну нет – Антон весьма и весьма осторожный. Он не станет так рисковать своей драгоценной жизнью. На всякий случай я позвонила Анжелке, попросила её набрать Антуана и спросить, как дела.

Она позвонила. Перезвонила мне. Дома его нету, Антуан ответил Анжелке с мобильного. Гуляет где-то. Ей было слышно, как ржут бабы, звенит посуда. Говорит, что завтра едет в какой-то пансионат Новый год встречать. Поздравил мою подругу. Счастья нажелал. Ай, ну до чего мужчина добрый! И гордый. Про меня не спросил ничего.

Ну, всё с ним хорошо. Поедет, значит, пережидать позор, ломанётся прочь из Москвы. Ну и попутного ветра, голубь!

Я не стала рассказывать Анжеле о своей акции. Потому что если расскажу, она сразу начнёт допытываться, как, что, в покое не оставит. А вдруг я сболтну лишнего – и придётся рассказывать вообще всё! Не то чтобы я собственной подруге не доверяла – а вот не могла именно эту тайну раскрыть. Про оборотня. И всё. Может, моё сознание контролирует организация мифических существ? Вот и ставит блоки – чтобы я не трепалась. Кто её знает…

Как бы то ни было, я сообщила Анжелке только, что мы с задравшим уже меня Антоном рассорились навеки и я всё-таки немножко переживаю за него. Ой, а не хватит ли от всех этих переживаний прекрасного Антуана скоротечная импотенция? Да ну, сам виноват – не будет столько о сексе думать!

А ведь мне полегчало. Правда! Что: сделал гадость – в сердце радость? Конечно, обвинить Антуана виноватым во всех своих проблемах очень просто и удобно. Обвинить и отомстить. А ведь на самом деле наверняка он не так и виноват. И вообще не виноват. Но ведь он не совсем дурак, он же взрослый мужчина, у которого была семья, и потому должен понимать, что мне, как нормальной женщине, хотелось любви, очага и проч. Но ему выгоднее было понимать другое: что меня можно просто приятно использовать. В этом он уверен до сих пор. Потому вновь и материализовался. И звонит. ЗвониЛ.

Так что ничем я его не обидела.

И сделала это для себя.

Потому что дурацкий образ Антуана после такого хулиганского демарша испарился из моих мозгов! Честное слово! Я пару раз хихикнула, вспоминая окна небоскрёба-двадцатидвухэтажки и письменное сообщение о том, что Антон хочет секса. Но и всё.

Ведь это не месть, нет, не месть. Это течение закономерности. Как в пьесе: завязка – кульминация – развязка. Это была развязка, герой снимает шляпу. Или ещё проще: подача – отдача. Ты мне, я тебе. И ситуация исчерпалась. Всегда бы так. В общем, теперь мы квиты. Всё. Дашь на дашь, баш на баш. Ты мне, Антуанчик, тогда по носу щёлкнул – чтоб я не забывалась, старая кляча, и замуж не просилась, переоценивая свои жалкие возможности. А я тебе сейчас – чтобы жизнь мёдом не казалась. Умный ты мой, по горшкам дежурный. Квиты.

Dixi.

Теперь мне именно НЕ ХОТЕЛОСЬ думать об Антуане. И злиться. Неужели отпустило? Навсегда? Да, да, да-да-да! Надеюсь! Уверена!!!

Хорошо быть отрицательным персонажем. Ха! И чего я сначала так за положительный образ ухватилась? Зовёте меня гадким? Да, я готов на гадости! Дальше я, конечно, с Карабасом не согласна, но начало хорошее.

Мода на положительных героев прошла. Даже у Зорро оказались плохие продажи. Нет смысла тянуться за благородной героической личностью – потому что тяжело. Нужно во всём себе отказывать, держать марку, не расслабляться, бороться за что-то. Которое не факт, что станет кому-то нужным. И тебе в первую очередь. На белоснежных одеждах светлого персонажа так хорошо видны пятна грязи. Которые нельзя отмыть. Их можно только закрасить. Чем – нибудь тёмненьким. И первый же комок дерьма, брошенный из толпы в светлую личность, оставит этот нечистый след. (Дерьмо – понятие образное, не пугайтесь, ребята. В смысле наветы всякие, клевета и тому подобное.) За ними полетят ещё и ещё. Ведь все знают: лучший способ уничтожить, утопить человека – это его высмеять. Вывалять в насмешках, как вора в солярке и опилках. И станет он обычный, понятный, такой же, как другие, минимум не без греха. А уж максимум…

С мрачной тёмной личностью совсем другое дело. К ней лишний раз никто не сунется. Какой смысл кидаться грязью в чёрную бездну? Всё равно результатов не увидишь. Но попробуй ею стань – этой самой глобально-демонической фигурой. В основном кишка тонка, никто и не дёргается. Делают, конечно, попытки подмазаться, позиционировать себя доном Корлеоне, графом Дракулой или Повелительницей Тьмы, но это так – ролевые игры. Обыватели смеются вслед идущему по метро меченосцу в чёрном развевающемся плаще. А деятельность настоящих чёрных королей никому не видна.

И потому больше в народе популярны персонажи типа «обаятельный хитрован». Какой-нибудь Джек-Воробей. Шанс стать им есть у многих. И плохой, и хороший, и ворует – сквернословит, а добрый поступок с полпинка взял и совершил! Вот таких и любят. Мне не хочется. И таких героев любить. И похожей на них становиться. И вообще делать выбор – тоже не хочется. Но выбирать себе роль придётся. Я же не виновата, что у меня игра по-серьёзному. Не в Нескучном саду с деревянным мечом, а вообще по жизни.

Нельзя ведь не принимать в расчёт тот факт, что я теперь – сказочный персонаж? Нельзя. А что живу всё здесь же, где и раньше – ну так что ж поделать? Но если я определюсь с образом, тогда выстроится и определённая линия поведения. Если я Елена Прекрасная – это одно. Если фея Моргана – другое. Положительные – отрицательные. Позитив – негатив. Добрые – злые. Всё ясно.

А со мной что будем делать?

Как хотите, но хоть я готов на гадости, всё равно не чёрная птица, не плаксивый Сирин! Хоть вы треснете – нет, и всё! Но теперь выходит, что и не добрейший румяный Алконост? Ну да… А что делать?

Пусть будет так: я – это я. Какая есть. И без маркировки. Неизвестный науке зверь. Хочу – добрые дела делаю. Хочу – не очень. Главное, у меня есть мотивация. И я своё поведение могу обосновать.

А это, с Антуашкой, вообще была праведная месть. Да! Я сама пока не поняла, перешла я на тёмную сторону или меня туда всё ещё не берут. И хочу ли я, могу ли я…

Я выгребла из холодильника всё, что было вкусного, налила кружку сладкого чаю и улеглась перед телевизором. Ух, сколько всего интересного крутили последней предновогодней ночью! И утром, и днём тоже. Я с упоением смотрела эту нескончаемую радость, избегая, правда, смехачёвые программы, хотя дураки и дурки там были, в общем-то, милые и безобидные. Но сюжетности хотелось. Кино. Концентрата жизни. Чужой, придуманной, но жизни.

Вздремнула, к обеду проснулась и принялась звонить. Поздравила всех, кого захотела поздравить. Поздравляли и меня. Заметила, что знакомые с нажимом и надрывом желали мне в первую очередь СЧАСТЬЯ В ЛИЧНОЙ ЖИЗНИ. Эх, ребята, спасибо…

Долго разговаривала с родителями. Они тоже – стесняясь, запинаясь, мне этого же самого, а ещё, конечно, здоровья, желали, желали, желали. Да миленькие вы мои, ну вы уж простите меня, простите… Я каждый год обещаю, что постараюсь, а сама никак. Были бы вы счастливы и просто так, без моего счастья – как бы мне стало хорошо!!! Чем бы вас таким порадовать, что сказать, купить, привезти, чтобы вы почувствовали облегчение и удовольствие от жизни? Я знаю, мама, папа! Знаю – и… Не знаю.

Позвонила Глебу.

Глеб.

Он ведь есть. Там, у себя в деревне. Есть он. Глеб. Ест хлеб.

А я здесь. Я тоже есть.

Как же я боялась ему звонить!!! Но позвонила всё-таки. Решилась. И, вжимаясь в аппарат горящим ухом, говорила с ним спокойным – да, спокойнейшим голосом.

Было без пятнадцати десять.

– У вас там, на Урале, уже Новый год скоро? – радостно поинтересовался Глеб. – Поздравляю!

Надо же – посчитал. Я улыбалась. У меня и уши улыбались от звука его голоса.

– Не трать деньги! Я перезвоню тебе!

– Не надо, Глеб!

– Ты лучше скажи, тебе весело там? После двенадцати долго не будешь спать?

Ох ты, Глеб. Переживает, не скучаю ли я «там».

– Весело мне, очень весело! – завопила я жизнерадостно. – Спать, конечно, долго не буду! Мы гуляем с сотрудниками на всю катушку, Глеб! Отличная компания. А ты как?

– И я, и я гуляю тут с нашими!

Я успокоила парня, пожелала всего самого-рассамого хорошего, передала привет его семье и друзьям. И быстро свернула разговор. Могла разрыдаться.

До новогоднего полёта оставалось два часа. Я снова улеглась к телевизору. Кончалась еда, ну да фиг с ней. Не пойду никуда.

Меня успешно веселили телевизором.

Я лежала, пялилась себе в экран. Уже не первый год в наступательном порядке место милого Дедушки Мороза занимал в рекламе Нового года толстожопый педерастический Сатана-Клаус в красном ночном колпаке. Почему, ну почему? Так прямо и хотелось запульнуть чем-нибудь, когда Сатана появлялся на экране. А ведь дети его уже Дедом Морозом и зовут, не отличая тощий колпак с помпоном от дедморозовской шапки. Ну неужели Санта-Клаус лучше? Или его рисовать проще? Или художникам сугубо начхать на то, кого они малюют, или это – часть спланированной глобализационной акции? Поди пойми. Даже в такой ерунде, а тоже, выходит, уступаем, проигрываем…

Я злилась-раздражалась и думала о том, что уже не первый раз напоминаю сама себе нашу бесславную Родину. Бестолковую Россию. И пусть это слишком пафосно и с колоссальным таким замахом. Но никто ведь моих мыслей не узнает.

А похожа – правда. У нас ведь много общего. У меня, у простой русской женщины, и у нашего государства множество возможностей: у страны природные ресурсы и полезные ископаемые, а у меня всякие способности, нормальное здоровье и широкая славянская душа. Как мы их используем? Просираем. И я, и Родина моя могли бы быть сильными, проявиться в лучшем виде – она на мировой арене, а я среди людей. Но мы не проявляемся, мы только и делаем, что сдаём позиции, возможности свои по ветру пускаем. Мы только уступаем место другим, прибедняемся и кланяемся. Что она, что я. Только ведь мне и кажется, что у других всё хорошо, а у меня – дерьмо обыкновенное. Другие всё делают здорово и правильно, а у меня только чёрт-те что получается. Никакой гордости. Вот уважать нас и перестали, потому что мы себе сами на голову накакали. Тут у нас русские гадят русским, и я себе одни проблемы создаю, сплошная диструкция наблюдается в моём поведении. В нашей стране рождаемость падает, и у меня до сих пор по нулям. Сматываются от России бывшие облагодетельствованные народы типа украинцев – и меня все кидают, как хотят.

Но ведь не такая я и страшная, и не такая чтобы уж совсем немолодая, и если дура, то не последняя! А уж что про страну говорить… Вот что нас может спасти? Какой супержених должен явиться, чтобы решить все мои проблемы, а Родину мою бестолковую так в люди вывести и чем-нибудь одарить, чтобы всё у неё наладилось? Инопланетяне, что ли, могут помочь? Или выйти России-матушке замуж за дядю Сэма? Взять, совсем сдавшись, его фамилию или всё-таки выступать под двойной: чтобы получилась семья – Соединённые Штаты России и Америки? Ой, Остап, куда же тебя понесло?.. Женился уже дядя Сэм на индейцах – и чем всё кончилось? Да и не женятся преуспевающие элементы на таких, как мы с моей Родиной. Делают разве что содержанками. Да и то обираемыми по всем статьям.

Так что никакого выхода мне не виделось. Сами мы должны были как-то выбираться. Опять-таки и я, и я, и Родина моя. И если кому-то грозило положение женщины для развлечений, а кому-то – возможность стать сырьевым придатком, то что поделать? Только бороться. Ух, меня бы в правительство, такую умную…

Так что чем я могла помочь нам? По крайней мере не сдаваться. Да, это единственное. Русские ведь не сдаются. Интересно, а вот чего я не додумывалась свалить за границу в поисках счастья? Ведь и в Париже, и в Вене, и на блаженных морских курортах мне понравилось. Ломанулась бы туда на жительство, а? Интернет всё тот же, знакомство – чемодан, вокзал, жених. Ух, патриотка ленивая, чего ж не собралась? А вот и не знаю. Люблю я здесь всё. И русскую народную дурь, и города-деревни. Но неужели придётся продаваться вместе со всем этим? Эх, не хочется.

Ну, Русь, взмахни крылами. Я-то сейчас взмахну, а ты? Кто бы тебе сделал такой подарок, какой мне обломился?..

Вот какие у меня были новогодние мысли.

А в Сатану-Клауса я всё-таки запустила банановой кожурой. Сама же ни в чём не повинному телевизору мордочку и вытирала…

И, наконец, время вылета наступило. На экране телевизора появился правитель страны. А я уже была готова. Да, если бы он мог видеть через экран, что в его царстве-государстве проживает такая удивительная гражданка. Которая крылышки сжала, на диване валяется, очками блестит и телефон мобильный одной лапой к другой пристёгивает. Но, к его счастью, связь у нас через телевизор пока односторонняя. Не увидел президент чуда.

Вылетело оно на улицу и устремилось в ночную высь.

Я летела и летела вверх, каждую минуту подсвечивая экран телефона и поглядывая на время. Ещё прошла минута, отделяющая старый год от нового, ещё. Надо же, а ведь сейчас сквозь меня от земли к спутникам и обратно проходит множество всевозможных сигналов. Люди поздравляют друг друга по мобильникам, по интернету. На самом деле – множество позитива, этих самых поздравлений, пропускала я через себя. Надеюсь, всё это пойдёт мне на пользу! А почему бы нет?

Ну, сколько там? Ага, без одной минуты. Выше, надо ещё выше. Есть! Будильник, поставленный на ноль часов ноль минут нового года, заиграл мою любимую мелодию – восхитительный «Полёт валькирий». Новый год! Наступил Новый год! Поздравляю себя! Ура!!!

Бах, бах, ба-ба-бах!..

Ой, какая красота! Подо мной – и тут, и там – распустились цветные одуванчики салютов, мелкие розочки ракетниц, запрыгали бесчисленные огоньки петард, китайских ракет, шутих и хлопушек. Резвится народ, празднует. Ура-а-а!

Я кричала «ура!» и продолжала лететь вверх. Хотя не собиралась.

Телефон ожил. Заиграл «Улетай на крыльях ветра». Эту музыку я специально скачала для звонка Глеба. Ой, ну надо же – а я не подумала, что он может мне звонить, и не прицепила к уху гарнитуру. Пришлось извернуться и, кое-как планируя, держаться в воздухе, прижимая к голове телефон.

– Вот теперь я по-нашему поздравляю тебя с Новым годом! – радостно кричал Глеб мне в ухо.

– И я, и я тебя! – вопила куда-то себе в лапу я.

– Ты что делаешь?

– Летаю!

Сигнал его телефона наверняка шёл к спутнику сквозь меня. По крайней мере, мне очень хотелось, чтобы так было. Потому что слова, которые сейчас раздавались, я с удовольствием записала бы на все диски, все дискеты, флэшки и прочие носители своего мозга. Чтобы они остались там навсегда.

– Я, знаешь… тоскую. Приезжай скорее из своей командировки, – говорил Глеб. – Я тебя люблю. Правда. Я тебя люблю как… как вообще. Я боялся говорить.

– Любишь меня???

– Да.

– Ой… – я зависла в прямом и переносном смысле.

Но Глеб нет.

– Ты ничего не говори. Я понимаю. Тебе меня не обязательно. Но я тебя – очень люблю.

Я перестала махать крыльями. Хотела потому что схватить себя за пылающее лицо. Вспомнила, что это невозможно. А процесс пошёл – я камнем вниз тю-ю-ю-ю… Ой, мамочки!

Но это почему-то казалось неважным. Всё для меня. Счастье на меня просто сыпалось. Бог, за что ты меня так любишь?

И ты, Глеб…

– Глеб. Я тоже тебя люблю.

– В каком смысле?

– А в каком можно?

– В прямом!

– В прямом люблю, Глеб.

Больше я говорить не могла. Нужно было спасаться от авиакатастрофы. Убрав трубку от уха, я выпрямилась, с трудом расправила крылья. Ой. Просто натуральный удар о ледяной воздух.

Но падение прекратилось. Я снова взмахнула крыльями. Полетела.

Всё продолжало быть хорошо.

Чудесно.

В новый год я влетала со счастьем.

А потому, взглянув на непрерывно распускающиеся опасные (для меня особенно) пиротехнические цветы, я опять рванула вверх.

Это была не радость. Не эйфория даже. Назвать это словами, по крайней мере у меня, возможностей не хватало. Счастливее меня не было ни человека, ни птицы. Это же надо – я так мучилась и переживала. А всё решается простыми словами. Ведь это точно правда? Что Глеб меня любит? Он сам сказал. Зачем ему шутить? И голос, я же слышала и чувствовала: голос у него такой, что даже я, глупая, ошибиться не смогу.

Я вновь изогнулась и приложила телефон к уху. Глеб не нажимал «отбой». Он ждал, значит, когда я выровняю свой полёт. И как догадался…

– Ты здесь, Глеб?

– Да! Ты там как?

– Лечу вверх.

– Холодно?

– Ты что?!!

Какое мне холодно! Забралась я, видимо, высоко. Но это такая ерунда по сравнению со всем остальным. Ведь я была на седьмом (или выше) небе от счастья. Я встречала Новый год с любимым человеком!

– Когда ты приедешь?

И я, забыв, что я в командировке (да хрен бы с ней), крикнула:

– Завтра!

Салютом меня не подпалило, петардой под зад не тюкнуло, ракетой глаз не вышибло. А потому в полупустом автобусе уже к обеду я, живая и невредимая, прикатила в райцентр.

Глеб стоял возле своей машины.

Идти к нему было страшно.

Все мои мысли о возрасте, глупости, жирности и неудачливости спрессовались в тяжёлую плиту. Которая мучительно давила мне на голову. Но в то же время не позволяла ни одной из этих мыслей отделиться от общего монолита и независимо «подуматься».

Так что к Глебу я подошла, не имея возможности ни переживать, ни комплексовать, ни говорить глупости.

Могла только улыбаться. И смотреть на то, какой он красивый и здоровский. Замечательный какой.

– Ты меня правда любишь? Я тебя правда. Правда люблю.

Я тоже сказала, что я правда. Потому что, конечно, это правда.

– Тебе не будет со мной стыдно, что я такой деревня.

Я не могла ему сказать, что ему не должно быть стыдно, что я такая старая. Никак не могла сказать.

– Перестань. – Я улыбнулась.

Потому что если ему будет стыдно, я это почувствую. И не буду его стеснять. На любом этапе наших отношений. Раз – и улечу. Исчезну. Избавлю.

В общем, больше я этого не боялась. И, как это произошло с файлом «Антуан», страх постыдной разницы в возрасте стёрся из моего компьютера. Как-то сам собой. Надеюсь.

Как люди целуются после того, когда прояснят всё друг с другом? Не знаю, правда.

Потому что мы по-простому. Я, кажется, даже обнять Глеба не догадалась.

Говорить о любви обязательно надо. Это меняет всё. Вот так, например, как сейчас. Как в моей жизни меняет. Да и в жизни Глеба, я уверена. Я вижу.

А я и не знала…

Но теперь было понятно, почему, когда речь идёт о любви, имеется в виду сердце. Именно там, в его районе, рождалось у меня сейчас какое-то пламя. Правда – горячее-горячее. С головой, наполненной словами о любви Глеба ко мне, я целовала его губами, а чувствовала, что все мои эмоции и ощущения съедаются этим самым пламенем. Может, у меня просто-напросто сердце больное, а потому мне волноваться так нельзя? А разволновалась – и начались какие-то странные симптомы.

Только нет – враки! Здоровое у меня сердце! Просто сознание у меня, наверное, какое-то средневековое. Вот и думаю я о пожаре в сердце, как миннезингер какой-нибудь.

Но кому какое дело! Я улыбалась Глебу, которого наконец догадалась обнять, улыбалась его канадской куртке, в которую, от смешного стыда, упёрся мой взгляд.

Не знаю, надо ли говорить о том, как Глеб сжал моё лицо ладонями – так чудесно, да, легко и чудесно это у него получалось. Как я подняла голову и посмотрела Глебу в глаза. Как он мне улыбался. И как было хорошо.

Не убирая ладоней, Глеб поцеловал меня в губы. И я его тоже. Наверное, моя температура подскочила градусов под сто. Сейчас кровь забурлит, вскипит, ой-ёй-ёй… Вот тебе и пламя. Вот тебе и сердце. По всему телу, мозгу и всем закоулочкам.

Что делают люди, когда счастье зашкаливает?

Я думаю, что они берутся за руки и идут. Ну, вместе. Потому что раз им вместе хорошо, то хорошо им и вообще.

Пусть это выглядело сентиментальнее некуда, но Глеб взял меня за руку. Я шла рядом с ним и обмирала от этого самого счастья. Лучше и приятнее ничего и придумать было нельзя. Наверное, то же самое чувствуют подростки, когда впервые девочка и мальчик берутся за ручки. Ну и что…

Я не стала спрашивать Глеба, почему он раньше мне ничего не говорил. И вообще понять никак не давал. Я, наверное, просто настолько была в своих комплексах, что не замечала. Но, наверное, и он стеснялся. Ещё больше, чем я.

Мы шли гулять. Я всё-таки осторожно посмотрелась в витрину – насколько комично смотрелись мы с Глебом. Вроде и ничего. А вроде и непонятно, как мы выглядим.

Но первого же попавшегося пьяницу я одарила сотней рублей, когда он, глядя на меня, которая проходила ближе к нему, чем Глеб, попросил:

– Эй, ребятки, а добавьте на бутылку!

Раз ребятки, значит, не мама с сыном. Не тётя с племянником. Значит, нормально.

И во всю ширь улыбнулась продавщице, чуть не захлебнувшись своей радостью, когда она весело гаркнула:

– Что вам, молодёжь?

Продавщица была мне практически ровесницей. Просто традиционно крупнее.

Молодиться и пытаться косить под Глеба смысла не было. Сколько есть мне лет, столько и есть. Но раз никто не осуждает – так решила я, не считает нас аномальной парочкой, то всё хорошо. Может, конечно, это у всех встречных-поперечных добро – позитивное новогоднее настроение. Не знаю.

Мы сидели в единственном кафе, открытом сегодня, первого января. Народу прибывало, но в нашу нишу, где спрятался столик, никто не совался.

Я всё-таки выложила свой паспорт и в раскрытом виде подвинула к Глебу. Он долго смотрел в него. Молчал, хмурясь и о чём-то думая.

Радость медленно покидала меня. Стоградусный жар отступал. Ноги уже леденели. Голова тоже. Это самое влюблённое сердце ещё быстро-быстро и жарко долбилось. И неизвестно, что с ним случилось бы, если бы Глеб не заговорил.

– Скажи, ты станешь ждать меня из армии? Спасибо. Значит, тебе будет тридцать шесть…

– Тридцать семь уже. Потому что мне тридцать пять будет через два месяца.

– Да. А мне только двадцать. Но это ничего, что так мало! Ты не думай, я буду стараться. Я в армии в институт поступлю. Мне говорили, так можно. Заочно. Мне наша директор школы подарила аттестат о среднем образовании. Мы с мамкиным Лёхой на её доме крышу чинили. Аттестат настоящий. Вот, выучусь. Приду, буду работать. Не обязательно ведь солидный муж. Не соглашайся на другого, пожалуйста. Я хочу быть всегда с тобой. Давай скорее поженимся. Я это… волнуюсь, когда ты там где-то летаешь. И когда в Москве, и в командировке. А так я же буду муж, и ты ко мне отовсюду вернёшься. Скажи?

– Давай не будем об этом, Глеб… – да, вот что ответила я. Ужаснувшись своим словам. Не знаю, есть мозг у меня, нету. Но слово – не воробей. Не попугайчик.

Жизнь только начала возвращаться ко мне. Но от собственных слов я опять похолодела. Фантастика! Первый раз в жизни мне по – серьёзному предлагают жениться, да ещё такой славный человек, а я – отказываюсь! Совсем не потому отказываюсь, что я не хочу замуж. Замуж – чего раньше жаждала ежедневно, ежеминутно… И не потому, естественно, что я Глеба не люблю. Я любила его так же, как любила летать. Я без этого просто не могла теперь – без любви к Глебу и без полётов. Глеба я любила не из-за того, что он жениться захотел (хотя в моём тридцатичетырёхлетнем случае такое вполне понятно бы было: предлагают – лови свой последний момент!).

Не потому даже, что я боялась Глебу судьбу испортить. Вон у них в деревне сколько народу – его ровесников, уже переженилось. И поразвелось, всяко бывает. Жизнь, всё нормально.

И уж конечно, не потому, что мне, как настоящему оборотню, жителю двух миров, настоящему Божьему чуду было этого теперь совсем не надо! Надо, ещё как надо!

Ну вот ведь… Как глубока, черна и безмерна была моя тоска, как ужасны страдания от одиночества и безвыходности, негативны мысли о себе и о будущем, так светла и прекрасна была моя радость! У меня, видимо, ничего не бывает слегка, нормально, в меру – я сейчас была счастлива АБСОЛЮТНО. Ну и хорошо, наверное, что я не знаю ни в чём меры – тем шире и безграничнее моя радость от ощущения счастья.

Так чего ж я сейчас? Зачем пытаюсь это всё перебить?

Да мысль мне пришла. Новая. Обожгла даже. Вот какая мощная мысль.

– Не будем об этом говорить? Никогда? – переспросил Глеб. – Но почему? Всё-таки я тебе не…

– Нет! Ты мне нормально! Но… Глеб, ты же ведь понимаешь, что в этом случае жена у тебя будет – оборотень?

Я оглянулась – люди если мой вопль и слышали, то серьёзно к этой проблеме не отнеслись. Может, мы – ролевики?

– Ну, а у кого ж ещё? – пожал плечами Глеб. На его лице было выражение «само собой разумеется». – Или ты… кому-то ещё показывалась? Ну, что летаешь?

Я улыбнулась. Ревнивый. Надо же.

– Нет. Никому.

– Хорошо, – улыбнулся и Глеб. – Мне так нравится, что ты такая!