Женщина-трансформер Нестерина Елена

– Конечно. Но лучше смс писать! Когда буду уезжать, сообщу. – Я очень убедительно врала. Но другого выхода не было.

Потому что сейчас я напоминала себе Антуана. Который навязывается, а его не хотят. Который мечтает обо мне. А ему – дулю. У Антуана, конечно же, мечты простенькие: приятно потрахаться. А у меня какие?

И мечты поползли. Вмиг представилось, что вот юный Глеб вытаскивает меня из автобуса, сообщает, что любит меня и жить без меня не может, мы садимся в этот самый автобус и едем ко мне домой…

Естественно, раз я это представила, значит, так уже не будет. Будет только дружба юноши со спасённой женщиной-монстром. А мне, оказывается, одной дружбы мало. Отчётливо-преотчётливо я это сейчас поняла.

Ишь, чего захотела…

И потому – уезжать. Исчезать. Летать где-нибудь ещё. Хотя совершенно понятно, что я сюда не только летать езжу. Вернее, уже совсем не летать…

Можно ругать себя за немолодой возраст сколько угодно. Количество лет от этого не изменится.

– Девушка, вы будете проходить или нет?

– Проходи, коза, чего растопырилась в дверях! – и какой-то мужик, желающий войти в автобус, дёрнул меня за пальто. Сильно так дёрнул – и отскочил в сторону, паразит. Я потеряла равновесие и аж вылетела вон, зацепившись за ступеньку.

Глеб схватил мужика за шкирку. Глеб отволок мужика от автобуса. Приподнял над землёй. Встряхнул. Поставил на место. И велел передо мной извиниться.

Тот извинился и исчез. Не волшебным, а обычным способом.

Может, я примитивна, но такие поступки приводят меня в исступлённое, просто вселенское восхищение. Хотя, казалось, дальше уже восхищаться Глебом некуда. И пусть, что для кого-то это – грубо, примитивно и дёшево, пусть все проблемы надо решать интеллигентными словами. Пусть. А мне нравилось! Меня обидели – а мой мужчина заступился и наказал обидчика. Приятно, чёрт возьми! Очень, очень приятно!

В долю секунды я вспомнила о том, что похожий случай у меня уже был когда-то. Я тоже забиралась в автобус – собиралась ехать к родителям. Провожал меня кавалер. Тоже стоял около двери, а я положила вещи на сиденье и возвращалась на улицу, чтобы с ним же и попрощаться. Какой-то малый, тупорылый наглый пролетарий, по-моему, приятель водителя, оказался очень недоволен тем, что я туда-сюда мотаюсь. И как начал, как начал реветь! С матом и всякими гадостями в мой адрес – типа, что ему не дают на откидном сиденье как следует посидеть. И если мне так уж надо выйти за пятнадцать минут до отправления автобуса и броситься в объятия провожающего, то пусть этот самый мой провожающий сделает со мной то-то и то-то (глаголы, прилагательные и существительные сексуальной тематики), а потом сам и везёт, куда мне надо. Я сначала даже остолбенела от такого дебильства. Попыталась поставить наглеца на место – чтобы язык свой дурной не распускал. Тот зарычал что-то. А дружочек мой, естественно, слышавший всё это… промолчал. Как и не меня обхамили. И не его.

Тут в автобус попёрли бабы с клетчатыми баулами, приятеля водителя втянули в салон за собой. Дружок-пирожок простился со мной, я ушла на своё место. Ехала и думала: ну почему? Неужели это действительно интеллигентно: промолчать, не связываться с хамом? Пусть он обзывает твою девушку, а ты оставайся интеллигентным? Мама моя по доброте своей наверняка сказала бы, что да. Надо именно так делать. Для общего спокойствия. Папа – что вряд ли, но его лучше от таких ситуаций оградить. Он ринется в бой – защищать своих, чего бы это ему ни стоило. Я просто уверена. А потому уважаю его за это.

И Глеб тоже ринулся.

Я не выдержала, обняла его и поцеловала.

– Спасибо тебе, Глеб! Спасибо! – Я не могла говорить. Рыдания, как говорится, душили меня. Правда! Я раньше думала, что это просто штамп. А тут они меня и правда душат! Пережало что-то горло, и потому ни слёзы ни слова наружу не вырывались…

Глеб тоже меня поцеловал. Он сжал моё лицо ладонями, поцеловал, но лица всё не отпускал. Он не знал, просто не мог знать, что, когда так делают, я просто схожу с ума от приятности. Что-то у меня там, наверное, между щеками и ушами такое находится, что я начинаю плавиться и одновременно обмирать. Жалко, что почти никто из прежних женихов этого не делал. Я им сколько раз говорила, что мне так приятно – без толку.

А вообще-то – даже и хорошо, что никто такого пустячкового каприза исполнить не мог! Потому что это я поцелуя Глеба ждала. Да – я уверена теперь в этом! Всю жизнь ждала. О, какой пафос… Ну и пусть!

Вж-ж-ж-ж! Я влетела в автобус. Застеснялась.

Поехали.

Глеб стоял возле своих «Жигулей», махал мне. Пока автобус маневрировал, я Глеба не видела. А когда развернулся, я выглянула в окошко: Глеб истово курил короткими частыми затяжками. Увидел меня, снова замахал. Уселся, кажется, в машину.

И что у него за манера сопровождать мой автобус? Опять помчался. Когда удавалось, он ехал вровень с бортом. Я, не отрываясь, смотрела на Глеба. Ну зачем он продолжает мои страдания? Сказала же – не приеду. Долго. И собралась не приезжать совсем.

Может, он тоже не хочет, чтобы я не приезжала совсем? Не с кем в деревне ему дружить? Или я всё-таки не понимаю того, что он ко мне не по-дружески относится? Просто стесняется признаться, молодой ишшо.

Если бы не по-дружески, это давно бы проявилось уже, дорогуша! Он человек простой.

Да, логично…

Дорога стала узкой и корявой. Глеб отстал.

«Приезжай!» – услышала я, поднеся к уху свою супермобилу. Это Глеб мне позвонил. Сам.

Я держалась. Я ездила к родителям на выходные, я много и успешно работала, ходила в театр, в кино. Даже на дискотеку.

К Глебу хотелось очень. Как здорово, если бы он был со мной – ему и в театре, и в каком-нибудь клубешнике наверняка бы понравилось… Но мечтать не вредно – особенно тем, кому за тридцать…

Таким ужасным мне казался миг постановки Глебом меня на место (в смысле после моего признания), что я не хотела допустить этого. Очень не хотела. А ведь сказать ему о своей любви так и подмывало. Блин. Поэтому нельзя – ни мне к нему, ни его сюда. Точка.

Девчонки мои решили, что я, бестолковая, поссорилась со своим ухажёром, имени которого они так и не знали. И активно давали советы, что мне делать и как помириться. Самое главное – что помириться надо, если он мне не совсем противен. От добра, типа, добра не ищут. Что я могла ответить? По мнению подружек, наплевательски я к этому делу относилась.

И потому по-прежнему переживала дома одна. У меня на это было полсубботы (это пока я отоспалась после дискотеки) и всё воскресенье.

Но утром в воскресенье меня разбудил… звонок мобильного телефона. Звонил Глеб. Спросил, не уехала ли я ещё в командировку. Не прочухавшись, я ляпнула, что нет. Глеб сказал, что хорошо – потому что он телефонирует мне от метро «Щёлковская», куда прибыл на рейсовом автобусе. В Москве он, типа. Хочу ли я с ним погулять?

Хочу! Конечно, хочу!!! Так звенело у меня в голове, когда я металась по дому, одеваясь в самом скоростном режиме. Наверное, надо было поступать совершенно по-другому, но у меня не было никакой силы воли. Просто никакой. Я ведь очень хотела увидеть Глеба. Даже просто его понюхать. И почему именно понюхать? Вот дура-то я…

Но ведь я же ещё не «в командировке»! А человек просто прибыл в этот город. Чего бы не погулять со знакомой женщиной – другом? Вот и не накручивай лишнего, гуляй в своё удовольствие.

Я и гуляла! Очень и очень хорошо гуляла. По Красной площади вместе с нами гуляла метель и две кучки безумных заморских туристов. Хорошо было! На больших открытых пространствах, оказывается, так здорово радоваться. А метель… Да что метель? Нам, панкам, мороз не страшен. И метель тем более – она только романтизма прибавляла.

громко прокричала я, смело взобравшись на Лобное место. Стих Шелли был ух каким уместным, снег летел конкретный, так что ближайший милиционер не заметил меня. А Глебу понравилось. Да и правда, здорово получилось. И, к тому же, чистая правда. Люблю. Я всё это люблю!

Грелись мы в кафе – много их в московских переулках. Сначала в славной «Ласточке» – какой же там вкусный горячий шоколад и атмосфера такая нежнейшая, как будто внутри французского пирожного! А через некоторое время, удаляясь и удаляясь от Кремля, остановились в комично-пафосном заведении «Краги». Там была еда. Много. Вкусно. И с дневным концертом. Глеб проникся.

Как же, оказывается, здорово ходить по кафешкам с парнем! Я и не знала, что это такое удовольствие. Честно. Не с жаждущим тела дядей, а именно с парнем… Где-то краем сознания прошла мысль о том, что гораздо приятнее, если бы это был влюблённый В МЕНЯ парень. Но краем, краем мысль, нечего мечтать…

Больше всего Глебу понравилось в Историческом музее и на строительном рынке. Мы уже ехали провожать его на автобус, но случайно вышли из метро не в тот выход. И влетели вместе с толпой прямо в этот самый рынок. Глеба накрыло. Он рассматривал стройматериалы, садовые косилки, двери, электротяпки и прочее барахло больше двух часов. Просто ходил, как по музею, разглядывал. И… это было совершенно не утомительно. Я таскалась за Глебом как старая верная жена, преданно выглядывала у него из-за плеча, когда он останавливался около какого-нибудь особо интересного инвентаря. Продавцы разговаривали с юным Глебкой уважительно. Понятно, им было всё равно, кто перед ними, лишь бы всучить товар. Но они тоже не дураки, умеют «выкупать» клиента, а потому не тратят силы на общение абы с кем, кто просто так по рынку ходит, таращится. Для них Глеб почему-то был не мальчишка, которых изрядно тут шныряло, а потенциальный покупатель – так он себя вёл, расспрашивая о чём-то, заинтересовавшем его. Может, возраста и импозантности добавляла Глебу подарочная суперкурточка, выбранная умной Анжелкой, – элитно-буржуазная, скромно, но настойчиво демонстрирующая, что у её хозяина с деньгами всё в порядке. А может, просто потому, что от Глеба веяло какой-то хорошей крестьянской надёжностью. В общем, уважение к Глебу продавцов передалось и мне. К тому же мужики-торгаши говорили о нас с Глебом во множественном числе. Думаю, сохранись в нашем русском языке двойственное число, когда речь идёт сразу о двоих, говорили бы в этом самом двойственном. А что это значит? Да то – мы для них были «вместе». И пусть продавцы не знали правды и предлагали купить какой-нибудь насос или тротуарную плитку «для вашего дома». А к тому же кто-то сказал: «Вот и ваша жена одобряет»… Я, слыша это, получала несказанное удовольствие. И, как вампир, пила радость любви и ощущения семейной жизни. Ну и ладно, хочу и пью, я же всё-таки оборотень, потенциальный вредитель.

Глеб уехал, а я была счастлива им, счастлива-пресчастлива!

Блин, и зачем я эту дурацкую командировку придумала – ведь всё могло бы вот так же славно продолжаться!

Но сколько это может длиться? Всё-таки обидно, что Глеб только дружит. Всё-таки стыдно, что ничего изменить нельзя. Стыдно, что мы выступаем в разных возрастных категориях.

Эх… Дурацкая ложка дёгтя шмякнулась в бочку моего счастливого мёда и расползается. Что, начинается суровая меланхолическая депрессия?

Но зачем?!

А куда денешься?..

Теперь я снова засыпала, забываясь тоскливым сном, который не даёт отдыха, после которого, во сколько бы ты ни пробудилась, всё равно чувствуешь себя разбитой и невыспавшейся. Ездила в метро с несчастным выражением на лице, готовая рявкнуть или броситься на любого из наглых, уверенных в себе людей, которые пинались и прокладывали дорогу беспринципными локтями. Счастливее меня эти люди – или в их душах копошатся такие же чёрные страдающие пауки? Кто их знает, кто? Я могу ответить только за себя. Да и чего отвечать – и так всё понятно…

Позднее-позднее утро. Выходной. Я лежала в постели и нюхала отчётливый запах жареного лука. И кому там понадобился жареный лук? В какое блюдо его кладут? Периодически в этой квартире пахнет тем, что соседи готовят. Так своеобразно работает вентиляция.

Думала я. Лежала и думала. Летать я уже не летаю – с самой той последней поездки в Ключи. Оборачивалась дома пару раз – чтобы не потерять форму. Летать не хотелось. Ничего, по большому счёту, не хотелось. Я тосковала.

А как же быть с радостью, которую мне давала моя односторонняя, в смысле тайная невзаимная любовь? Как сочетаются тоска и радость? Кто был уверен, что живёт одним днём и что счастья просто от сознания того, что на свете есть Глеб, у неё выше крыши? Я это, я… Как вот так можно? Думаю, всё потому, что у одной женщины может быть параллельно несколько разных мнений. И каждое из них она искренне будет считать единственно правильным. Такое вот полифоническое сознание.

Неужели всё возвращается?! Чёрная бездонная тоска, мрак бесперспективного одиночества, осознание глобальной неудачливости. После радости – неприятности? Хватит, наигралась. А то, что продолжаю уметь летать – это бесплатный бонус к доставшемуся одиночеству? Да?..

Потянуло гречневой кашей с мясом – вкусно. Я перевернулась на другой бок. Мне бы кто кашки сварил…

Это что ж значит, ради того, чтобы меня кто-то кашкой накормил и составил компанию долгим зимним вечером, я и хочу испортить Глебу жизнь – навязаться ему в подруги? Иди вон ради кашки и жареного лука просись к Станиславу. Будете милые упитанные обыватели, друзья Толи и Оли. Нет, не хочет, видите ли, Дюймовочка быть женой Крота! Летать ей надо: сначала на Ласточке, а затем на крыльях, которые преподнесёт супруг – цветочный эльф. И я себя, значит, такой элитной дамочкой возомнила. Ах, барыня, фу-ты, ну-ты, пальцы гнуты…

От досады – на саму же себя, за то, что сама над собой смеялась, я подскочила на кровати, в прыжке стащила с себя пижамные штаны, снова подпрыгнула. На пол бумс! Обернулась. Про оптическое оснащение забыла, снова об пол тресь… Расслабьтесь, соседи снизу. Понимаю, тяжело, когда над вами оборотень живёт. Но придётся смириться.

Распахнула балконную дверь. Есть! Нацепила недавно изготовленные очки детского типа с мягкими закручивающимися заушниками, обернулась – очки удержались, но всё-таки я рискую их об пол раскокать и глаза себе попортить. Не будем думать о плохом… Помотав головой, чтобы окуляры уселись на мне поудобнее, вылетела на улицу.

Белым днём над белой заснеженной Москвой шпарила большая – пребольшая птица в очках. Мне было всё равно, видят меня или нет, готовы ли к залпу войска ПВО, показывают ли на меня пальцем случайно задравшие головы прохожие. Правда, я была не совсем дура, я держала курс вверх. Чем выше, тем я меньше с земли кажусь. Ещё старалась не попадать в восходящие потоки – чтобы они не утянули меня под кучевые облака. Какие-то они были сегодня стремительно растущие, шёл на Москву фронт, ещё снега нёс. На фиг, на фиг. Оттуда, из-под этих тяжёлых носителей снега, сложно будет выбраться, если затянет. Лётчики скопища кучевых облаков вообще за много километров обходят. И я стараюсь.

Летала я остервенело. Очень что-нибудь забубённое спеть хотелось. Но человеколюбие стабильно побеждало: не могла я собственными руками резко увеличить смертность на территории города Москвы. Вдруг кто-нибудь да услышит меня? Или вдруг самого факта исполнения мною какой-нибудь песни достаточно для того, чтобы души от тел отлетать начали? Сирин я или не Сирин – потом поздняк метаться будет. Не знаю, ох, не знаю… И почему нас воспитали гуманистами, а не разумными эгоистами? В смысле: хочу и пою. Плевать на всех, чтоб в жизни ждал меня успех… В общем, я хотела петь, но вместо этого рычала. Пока горло не заболело.

Замёрзла я как бобик, близко было обледенение корпуса, но я всё летала и летала, пытаясь себя утомить до изнеможения. Или как-то подсознательно ждала, что меня собьют, что ли? Точно не могу сказать. Над Красной площадью пролетела вообще метрах, мне кажется, на пятистах. И ничего. ГУМ интересный сверху. Надо же, какие крыши.

Села на башку Петру Первому – корабелу. Обгадил её наш брат – голубок. Что и говорить, постарались ребята. Даже весь снег на плечах героя уделан.

В воздухе пахло сластями и шоколадом. Жрать захотелось. А не опуститься ли во дворе кондитерской фабрики, не попросить ли питания? Нет, не буду: что я, что говорящая лошадь – реакцию вызовут неадекватную… Домой.

Это любимое слово «домой»! Как приятно оно на работе вечером в пятницу, как противно, когда ты пьяна где-нибудь в гостях и никак не протрезвеешь, а нужно вставать и тащиться вон… Сколько раз я его повторяла про себя в Ключах, боясь Глеба и своих эмоций…

А вот теперь просто домой. И поскорее. Вдруг снег пойдёт.

Поскорее не получилось – потерялась. Надо было мне телефон взять – а я ломанулась, забыв обо всём на свете. Но когда солнце окончательно село и стояли серо-розовые морозные сумерки, я всё-таки грохнулась на родимый балкон.

Еле услышала звонок в дверь. Не буду открывать. Опять звонок. Стучатся. «Милицию вызовем, кто там?»

Ох, а я всё ещё с крыльями! Надо открыть, что ли, а то дверь вынесут.

Бух! Халат скорее накинуть.

– Добрый вечер. Что случилось? – я распахнула дверь перед своими соседями.

– Смотрите, на балконе у себя посмотрите! Кто-то сверху к вам сейчас спрыгнул!!! – закричала соседка, дама лет шестидесяти.

– Мы подумали, грабитель-форточник! Через балкон верхней квартиры пробрался! Это ихний метод такой, – добавил её муж. – И сидит теперь у вас дома-то! Мы и говорим: щас милицию…

– Да нету никого, – развела я руками, приглашая соседей в комнату: улик всё равно никаких не было. А перья из меня не сыпались.

Люди с активной гражданской позицией пробежались по всем закоулкам однокомнатной квартирки, но и правда никого не нашли. Выскочили на балкон. Оглядели его, несмотря на холод, долго пялились наверх, пытаясь разглядеть, мог ли злодей оказаться там, на балконе девятого этажа. Ничего не нашли.

– Ну я же в окно видел – на балкон кто-то прыгнул. Крупный такой, явно мужик, – повторял сосед.

– В чёрное одетый или в коричневое. Я видела. Да, – подтвердила его жена.

– А, так это я… – Я равнодушно махнула рукой. – Покрывало вытряхивала.

– Нечего покрывала вытряхивать – сыпать мусор людям на головы, – сварливо заметила соседка. Она была явно расстроена, что не удалось задержать вора. Это ей настоящие преступники по кумполу никогда не давали, вот потому её рьяный задор и не угас.

Соседи собрались уйти, но тут взгляд соседки упал на… след когтистой лапы на вчерашнем снегу, что ровным слоем покрывал пол. След был удивительно отчётливым – и надо же было мне, бестолковой, тут топтаться? А кто знал, что ко мне на балкон могут соседи с проверкой пожаловать?

Ой, бли-и-ин…

Соседи переглянулись.

– Что? – как можно спокойнее спросила я. И заявила. – А-а, это я статуэтку на мороз выносила. Она тут стояла. Что, статуэтки тоже нельзя на балкон выносить? Моё дело, где хочу, там и ставлю.

Мой противный задиристый тон разозлил соседей. Которые хотели сделать доброе дело, а наткнулись на такую вздорную реакцию. Но по-другому нельзя было никак, конспирация дороже.

Сосед тем временем заметил ещё один след. И ещё. Говорить уже ничего не стал – думаю, решил, что это я статуэтку с места на место переставляла. А что, в самом деле, не имею права?

Парочка удалилась. А я без сил грохнулась в кровать.

Надо же – а ведь ещё чуть-чуть, и могла бы открыться охота на оборотня…

Страха возможного разоблачения не было. А что было? Пустота какая-то. И глупая ноющая боль – боль фантомная. Ведь как может болеть душа, которой как такового органа и нету? Она ведь не кишка, не мышца, а – болит…

Ну а что, если всё-таки приехать и с ходу заявить: Глеб, я тебя люблю. Ага, и что дальше? Мадам Люлю, я вас люблю – кладите в шапку по рублю… А он мне скажет: я тебя тоже. Да! И тут же вступит со мной в связь – надо же ему тренироваться на какой – нибудь доступной женщине. А тут как раз такая женщина подворачивается – сама готова на всё. И мы будем оба довольны – он станет получать навыки, а я удовольствие. Хе, будет ли это удовольствием – если я понимаю, что он на мне тренируется? Блин, не хочу так… А как хочу? Вот приедет Глеб ко мне из деревни на белом лимузине, с букетом роз, разбросает их под окнами, скажет: люблю, обожаю! Ага – и в помойку провожаю, старая ты перечница, хоть и модернизированная…

Интересно, а чувствуют ли какие-нибудь угрызения совести старые мужики, влюбившиеся в молоденьких девчонок? Например, что происходит в голове у дядьки тридцати четырёх лет, который заинтересовался восемнадцатилетней мамзелью? Или пятидесятилетний решил закрутить роман с девушкой, скажем, двадцати девяти годков – что он думает, как себе их отношения представляет? А ничего – всё по мнению мужиков в порядке. Думаю, ни малейших раздумий по поводу самой возможности таких отношений у них не возникнет. Так, попереживают за качество своего боевого оснащения, как-нибудь постараются его усилить. А то и нет: самоуверенность – это большой плюс, полученный мужчинами от природы. И не боится их седина никакого локона, старая помятая рожа или наливное пузо ловко пристраиваются рядом с юными красотками. Как так и надо. А всё почему? Кто, по-русски говоря, виноват? Да мы, кто же ещё?! Женщины и виноваты. Не велись бы на таких, а начиная с самых давних времён давали бы решительно по рукам старым ловеласам – вот прецедентов и не создавалось бы. А теперь старый с молодой – это в порядке вещей. Старая же с молодым – это сразу смех: Алла Борисовна, Бабкина Надежда и другие особы со странностями…

Конечно, наверное, считается, что старый хмырь для молодой девчонки – это учитель жизни. Тогда как учительница – это только в школе, с указкой и буклями. Вот и всё. И не поспоришь. Правда жизни.

Волна дурацкого цинизма захлёстывала. Я пыталась представлять что-нибудь милое и простое – из сценариев того, как могут сложиться наши с Глебом отношения после любовного объяснения. Но ведь ясно же – как только подумаю, так уже не случится. Я думала по-другому: «А тогда будет вот так…» Тут же выстреливала в голове новая мысль. И вслед за ней ещё новее, ужасающая: «Ой, теперь же ведь не произойдёт уже и вот так!..» Я обижалась на саму себя, ругала за дурацкую привычку фантазировать.

В конце концов заколебалась невозможно как, схватила пульт, включила телевизор, чтобы отвлечься. Рекламировали красоту. Вернее, её улучшение посредством специальной клиники. Правильно. Женщины для завлечения радости в жизнь и любви себе в объятья не щадя живота своего улучшаются, улучшаются, улучшаются…

А я, что я? Ведь это же я – целевая аудитория! На меня эта реклама рассчитана! Я подскочила к зеркалу и принялась себя рассматривать. Почему же я так стремительно порчусь? Какой дурак на меня позарится? Ну почему же, почему не нашла себе мужчину тогда, когда имела товарный вид, а, дубина ты такая?

Я разделась, встала перед зеркалом и придирчиво оглядела тело. Эх, было бы оно ничего, если бы не проклятые лишние пять-семь килограммов… Но они не сгоняются. Даже летальный спорт не помогает. Летальный, кстати, как раз таки помогает: раз – и гарантированно никогда больше не поправишься. Наоборот – довольно быстро станешь скелетом в прямом смысле этого слова. А потому, ясное дело – не летальный, а летательный спорт! Столько я мышечных усилий трачу во время полёта, а не становятся они фитнесом, не стройнят.

А жиры везде, немодная у меня фигура: полноватые руки, нежный валик жирка на животике, ути-пути, ляжки как у неваляшки – при среднем-среднем росте… Весь набор антикрасот. Как без них было бы всё замечательно! Ведь такая малость – меня и красоту разделяют эти ненавистные пять, семь, а лучше десять килограммов. Да, вот бы десять скинуть – и тогда я стану сорокапятикилограммовым эльфом, лёгкой балериной, стройной худышечкой. Не дохляком, а нежностью. Но, но… От диет, которые я мужественно выдерживала, меня шатало, падал гемоглобин, от диеты плюс фитнес прыгали перед глазами чёртики, не прекращалась тошнота и прогрессировал упадок сил. Я только страдала, что кошмаром отражалось на моём лице – единственном участке тела, который стремительно худел, покрываясь морщинами. Конечно, они пока мало кому видны, но я-то о них знаю, и этого достаточно. А тушка не худела, зараза такая! Это для толстяка скинуть пять-семь кило не проблема, а для женщины среднего телосложения – сплошной кошмар!

Когда кончались диеты, не приносившие результатов и только бесившие, я начинала есть – заниматься тем практически единственным, что доставляло мне истинную радость. Нельзя сказать, что я прямо-таки обжиралась. Но ела. Всласть. Ела и думала: вот поем, порадую себя, подчищу всё, что в холодильнике лежит, и начну пить только кефир. Неделю. Две. Чёрт с ними, с чёртиками перед глазами. Зато я стану когда-нибудь стройной. Стану. Лишусь жопиных ушек, смогу носить кофточки без рукавов, перестану позориться на пляже. А сейчас это всё с удовольствием съем.

Или – ладно, сегодня вот отъемся вечером в ресторанчике, потому что расстроена, хоть успокою себя, а завтра… И так раз за разом. Нет силы воли. И оправдания себе тоже нет. Жуткая вещь – жрачкозависимость…

Я покрутилась перед зеркалом, собрала кожу на талии в складки, подёргала за них. Да, я стесняюсь. Всю жизнь, практически, стесняюсь своего тела. Правда, когда-то очень давно не стеснялась – но тогда была любовь, тогда я была очень и очень стройна, сердце, наверное, работало как пламенный мотор и сжигало всё лишнее в своей топке. Мне мой любимый радовался, я ему, всё было славно. Но со временем радоваться стало некому, тушка залёживалась. Антуану, с которым, к слову сказать, я и провела-то всего пять или шесть сеансов сексо-заманивания, и так всё нравилось. С жиро-килограммами. Что, ему всё равно, что ли? Ну и дурак же он… Как мог Антуан ЭТИМ восхищаться? Я с ненавистью сжала жир на животе. Интересно, что ж за уродские у него были бабы, если я ему казалась и до сих пор кажусь замечательной? Или это с его стороны – дебильная лесть для самоуспокоения? То есть он, чтобы не упасть в собственных глазах, убеждает себя, что обладает роскошнейшей женщиной. На самом деле, конечно, той, какая согласилась, но в Антуашкиной голове выстроена другая программа: «Ты красавица, ты потрясающе выглядишь!» Фу-у… Надо же, как вспомню, так вздрогну. Вроде комплименты должны быть приятными. А от его слов меня всегда воротило. И раздражение какое-то необъяснимое появлялось. Так и хотелось гадость в ответ на Антуановы хвалебные слова сказать. Правда: он старается, пыжится, пытаясь мне что-нибудь приятное сделать, а принимать от него ничего не хочется. Необъяснимо вот почему. И в то же время замуж мостилась выйти… Вот кто дурак, а не Антуан…

Да, вот почему его комплименты – не аргумент? Потому, что я вижу, какова на самом деле? Или в чём-то другом причина? Может, это оттого, что я всегда знала: у Антона нет вкуса. А потому всё, что похвалит такой человек, имеет противоположный знак. Ну, то есть – что ему нравится, то плохо. Может быть…

Я не прибедняюсь – чего прибедняться, если вот она я, плюшка, в зеркале видна во всей красе… А уверял меня Антон, что очень, очень разборчив в женщинах. И такие дефекты просмотрел. Фу ты, ну ты, лапти гнуты…

А вкуса Антон Артурович и правда не имел – как все крайне самоуверенные люди. Хорошего вкуса, в смысле. Я тоже, конечно, не суперэстетка. И, может, этого самого вкуса именно я-то и не имею. Но и не оповещаю всех о его наличии. Антуаниус же настаивал на своей исключительной утончённости. Которая проявлялась во всех сферах искусства, науки и культуры. Ну по каждому вопросу норовил свои пять копеек вставить. И ведь верили же ему многие, соглашались, прислушивались к его мнению. Правда, не все – Лариска его на дух не выносила, одна моя приятельница, с которой мы как-то раз оказались в его обществе, тоже в восторг не пришла. И только Анжелке было всё нипочём – так хотела она меня замуж сбагрить.

«Покажи мне свой дом – и я скажу, кто ты». Вот, это тоже Антуана касается. Приведи кого в мой аскетический бардак – взгляду, кроме незаправленной постели и разбросанных книг и журналов, остановиться будет не на чем… Но апартаменты Антуана, который всех любит тянуть к себе домой и всё там показывать, это полный кекоц… Изобилие картинок в рамочках и без рамочек, жутких карикатур на вождей и артистов; фартуки с сиськами, кружки с ними же (какой-то дурак-кооператор налепил, а другие озабоченные купили и радуются), магниты на холодильнике в виде дебильно-бодрых надписей, расплывшихся пивных харь и голых тёток с гипертрофированными органами – и прочее, прочее убожество… Пышная мебель в стиле «Недо – Помпадур», пышные же цветы (наполовину искусственные), развесистые люстры. Жопа…

Опять я на Антуана съехала… Смотрела на себя, вспомнила его. Что скажете, батенька Фрейд? Или это не к вам? Снова злит меня проклятый Антуашка. Дурак дураком, а ведь умён, паразит! Ведь он меня отлично раскусил! Почувствовал, что я слабый человек, эдакий беспонтовый пирожок, что не смогу его как следует взять в оборот – в такой, когда против лома нет приёма, то есть не отвертишься. И потому понял – можно ко мне несерьёзно относиться, при всём его ко мне интересе и явном сексуальном влечении вполне удастся на мне не жениться. И так сойдёт. Та самая женщина для развлечений – вот кем я должна была для него, гада, стать.

Но не стала. Хрен тебе по всей морде, неумелый сладострастец.

А может, не так уж он и плох?

Неужели главная женская мудрость заключается в умении правильно использовать мужчин? Тогда скучно. Мне так мало. Потому что не хочется общаться, обхитряя мужчину и выстраивая всякие комбинации, чтобы вынудить его на исполнение того, что мне надо. Хочется по-нормальному, честно и просто. Потому что только так и интересно.

Ага – это тебе скучно и мало, потому что сама этого делать (в смысле не скучать, а мужиков использовать) не умеешь!

Может быть…

Помню, тогда, незабвенные три года назад, когда точно так же, как сейчас, захлёстывал моё сознание вязкий кошмар безысходного одиночества, давил леденящий страх перед пустоцветным будущим, и прибился к моему берегу этот Антон (так и лепится к его имени в припадке злости глупая детская рифма слова на «г»). Был галантен и навязчиво ненавязчив. Правда, не понравился он мне сразу, но познакомившая нас Анжелка велела не терять кавалера. И я не отшивала его. А потом стала НАДЕЯТЬСЯ. И, давя раздражение и даже неприязнь, начала пристраиваться и «показываться», как рекомендовали ещё Ване Солнцеву, сыну полка. Мужчина серьёзный, не фитюлька какая-нибудь там. Плюсы, плюсы, везде видеть плюсы – вот такую я давала себе установку. Антон чистоплотный, положительный, образованный, зарабатывает деньги, любит путешествия, имеет интерес ко всему на свете – ну ведь здорово же! Сколько вокруг противных мужиков, воров-преступников, жадных прохвостов, а этот – такой хороший! Мы получше узнаем друг друга, поженимся, а раз Антон хороший, то мне с ним хорошо и будет. И ему со мной! Я же буду стараться! Ведь мне доставляет удовольствие собственная верность, мне нравится быть преданной, внимательной и прочее. Эх, какими заботами я собиралась, балбеска, Антонариуса окружить! Ах, какой представляла нашу совместную жизнь! Допредставлялась…

Ну а что он меня бесил своим умничаньем – с этим я сразу не знала, что делать…

Кто не любит умных мужчин? Думаю, только не очень умные. Тоже мужчины, кстати. Они им завидуют потому что. Умный мужчина – это замечательно! Позитивно умные, славные, разносторонние или, наоборот, по самые ушки упёртые во что-то своё одно, науку или искусство какое-нибудь – вызывают у меня, например, восторг. С ними интересно, с ними информативно, их хочется слушать и слушать. Дед у нас есть один на работе – ну умница! Как я люблю с ним спорить, как люблю вызывать на всякие провокации – и с каким блеском он выходит из любой ситуации, как парадоксально умеет мыслить, и в то же время так логично, разумно, как шутит тонко. Здорово! Взрослые мужчины, ребята разные башковитые – да полно их везде. Нечасто встречаются просто. Треплешься с кем-нибудь, треплешься – и порой глубина чьей-то мысли настолько потрясает или высота взглядов так изумляет, что только и думать остаётся: «Вот это да-а-а!» И как будто мозг в этот момент заглатывает какой-то специально-интеллектуальный деликатес. И радуется. Тут уж не важно, чужой мужчина порадовал или свой. Просто приятно.

Ум – чудо – восторг.

В общении с Антоном такого и в помине не было. Как начнёт, как развезёт какую-нибудь пространную речь – длинную-предлинную, с бесконечными отступлениями, с употреблением сложных грамматических конструкций и особенно деепричастных оборотов, которые в разговорной речи ни один нормальный человек не использует, с попытками безвкусно юморить, с ржанием после собственных же острот и оглядыванием публики: ну как, оценили? Смешно шучу?.. Мама дорогая!

Ну, дурак, думаешь, ну, дурак… И заткнуть ведь его невозможно. А почему такая реакция – трудно понять. Я сначала думала, что одна такая капризная, утомляюсь через пять минут после начала общения с сердечным другом. Но как-то позвала своих девчонок, они посмотрели на Антона, послушали, заценили: да. Тяжело. И хохмит, а скучно; и умно говорит, а хочется смотаться. Вроде и фактов много интересных приводит, и порой шутки оказываются почти смешными. А сидишь, слушаешь и маешься: жалеешь, что затронула эту тему, выпустив на волю дурного словоблудного демона.

Женька, посмотрев на всё на это, сказала мне: сожми зубы и терпи, если хочешь замуж и если тебе подали надежды. Ищи достоинства. «Правда, я бы через день этого поноса не выдержала и повесилась!» – добавила она. Но это после. Её собственный муж, эдакий полуолигарх, говорит очень мало и редко. Женьку сначала это бесило. Но, скажем честно, недолго. Всё-таки правда: молчание – золото. Муженёк её молчит-молчит, да как сказанёт что-нибудь смачное – все со стульев падают. И человек он оказался хороший. Я бы за такого тоже вышла. Тогда, давно ещё, когда они женились, муж этот был быстрый и бедный. В смысле быстро бегал в поисках денег. Добегался. Всё нашёл. Ну да что с ним сравнивать…

Ух, ну этот Антошка…

После того, как мы встречались, встречались, встречались, Антон меня обхаживал, обнадёживал и в постель заманивал, я, внимая советам подруг, уже решила, раз одинокий разведённый мужчина так активен, раз озвучивает в моём присутствии мечты о своих будущих детях, значит, имеет намерения, как говорили в девятнадцатом веке. И старалась понравиться.

А однажды напрямую об этом спросила. О нашей женитьбе.

Что же ответил мой милый друг? Что жениться он не собирается, что у него для счастья уже есть всё. А чего же тогда он хочет от меня? «Догадайся!» – сказал умнейший из умнейших.

Как же я расстроилась, услышав эти слова… Это, наверное, так на лице моём отразилось, что Антуан тут же добавил: ведь не так уж мало то, что он мне предлагает, – встречи для радости.

Но погоды это не меняло. Убей – не понимаю, почему, если хочешь, чтобы у тебя была женщина, не нужно на ней жениться, то есть к себе её привязывать! И никогда не пойму. Общее хозяйство, что ли, пугает? Если люди вдвоём, значит, они – муж и жена, то есть те же мужчина и женщина, только названные более коротенькими словами, потому что у них всё накоротке, всё более близко, чем между остальными людьми в мире. А если люди не муж и жена – то вполне имеют право не отграничиваться от остальных и иметь много других связей, запретить им которые другая сторона не вправе. Что же ещё тут думать? Вряд ли Антуашка потерпел бы соперника. А я, глупенькая, в своём азартном желании показаться ему примерной из примерных, вернейшей из верных не догадывалась о том, что можно ради создания ажиотажа и интриги придумать мифического «другого» – чтобы Антон взревновал и побыстрее определился с выбором. В мою пользу, естественно. Где женское интриганство? Чего я бестолковая-то такая была?.. Эх…

Пока я это всё думала, выражение на лице моём сменилось – я что-то возразить хотела. Антуан, ох, он не дурак! – быстро это понял, а потому пояснил с убийственной откровенностью:

– Знаешь, жениться, я думаю, мне всё-таки придётся. На какой – нибудь молоденькой дуре-производительнице. С хорошей генетикой подберу, все дела. Обязательно с образованием педагогическим – чтобы с детьми занималась. Ну и ладно, что с ней поговорить будет не о чем. Ведь ты у меня останешься…

– Зачем??? – удивилась тогда я. Всё было понятно, но почему-то хотелось, чтобы он свою мысль всё же озвучил.

Он снова сладострастно ощерился: «Догадайся…»

– А мне дети, Антон? – в охренении произнесла я.

И сорокалетний мужчина, которого я считала пусть не очень приятным мне, но всё-таки добрым, порядочным и умным, выдал:

– А зачем тебе дети, котёнок? Ты образованная интересная женщина, у тебя восхитительное тело. Живи, общайся, радуй меня. А я тебя – неужели не радую? Думаю, тебе не на что пожаловаться – ни сейчас, ни в будущем. Разве к тебе относился кто-то лучше, чем я?

– Дети мне нужны, Антон. И нормальная семья.

– Ты знаешь, как роды портят женщине фигуру? – привёл неоспоримый аргумент этот величайший из мудрецов земли русской. – Мою бывшую жену после родов не узнать стало. Фу. Всё обвисает, в былую форму войти удаётся мало кому. Разве что малолеткам, когда у них тело ещё как каучуковое. Оно тебе надо?

Прослушав эту аргументированную отповедь, я почувствовала такой ужасный стыд, что постаралась как можно скорее замять тему замужества. Увела разговор подальше-подальше – чтобы Антуанушка забыл о запросе, который я ему послала и на который получила решительный отлуп. Жуткая ситуация – старая дева попросилась замуж, а ей отказали. Вот я и уводила разговор, вот и забалтывала. Свой стыд забалтывала. Поражение заговаривала. Пусть только Антуан не подумает, что это для меня так важно!..

Мы сидели тогда на лавочке в Парке Победы. Было тепло и вдохновенно-прохладно после майского дождя. Антуан сам предложил оторвать меня от рабочего компьютера и вывести подышать свежим воздухом. «План на вечер составлен, – ворковал в телефонную трубочку Антончик, – и после прогулки нас ждёт сначала один славный французский ресторанчик…» Я как-то ляпнула ему, что ни разу не ела фуа-гра. Антуан, галантный из галантнейших, внимательный из наивнимательнейших, это дело запомнил, а потому и предложил посетить одно-единственное заведение в Москве, где эту печёнку готовят именно так, как во Франции. В остальных местах все дураки. Не умеют. Уж он-то в этом разбирается.

В общем, от темы моих детей и Антуановых матримониальных планов мы благополучно отступили. Солнце садилось, мы неспешным шагом подошли к машине моего кавалера.

– Ты ко мне сегодня на ночь? – игриво и одновременно с констатирующей интонацией произнёс Антуанчик.

Предыдущая наша встреча закончилась этим самым «ко мне». Но тогда ещё я работала на счастливое совместное будущее. Которому сегодня крантик-то и перекрыли.

Так что чего теперь стараться?

– Ой, нет, Антон, я не планировала к тебе, извини, мне надо домой, – ответила я. Пролепетав, ответила. Но решительно. Потому что уверена в своих словах была твёрдо.

Антуан поуговаривал. Я поотказывалась.

Смотрю, а катим-то мы куда-то явно не к французскому ресторанчику.

– Куда мы едем?

– Доставляю тебя домой, – ответил Антуан. Без особых обид. Просто и по-деловому. – Домой, как ты хотела.

Доставил. Всё было ясно. Не предоставляется в пользование тело – зачем тратиться на ресторан. В следующий раз я передумаю, доступ будет получен – вот тогда можно и накормить. Подкинуть топлива в агрегат.

Эх, вот сейчас вспоминаю эту историю. И думаю: надо было вести себя тогда совсем по-другому! Спросить наивным удивлённым голоском: а как же ресторан и фуа-гра? Ты же звал. Вот что бы Антуан ответил? Эх… Но мне тогда было НЕУДОБНО: переживала, что он может подумать о том, как сильно я жажду на халяву пожрать. Если так хочешь французских деликатесов – заплати и лети. В смысле ешь. Заплати сама и ешь… Да схожу я как-нибудь, конечно, и печёнки этой гусиной наемся, и селезёнки, и любой другой требухи! Девчонок соберу, чтоб не скучно, и двинем. Не проблема…

Проблема в другом.

А всё моё подсиральство! Или это та же слабохарактерность? Устроила бы Антуашке скандал: а чего за нос водишь, павлин ледащий? Завопила бы на весь парк, чтобы люди оглядывались (так для мужчины позорнее – вернейший способ): да твои прелести только в микроскоп разглядывать, объятья-поцелуи под наркозом терпеть! Отправляйся-ка ты, старый пердун, на три весёлых буквы – искать женщин для развлечений по притонам. Да ты знаешь, что перед тем, как с тобой трахаться, я напивалась до безобразия, когда уже по хрену метель! А по-трезвому на тебя и не позаришься, придурок ты самоуверенный!

Кстати, про то, что отчаяться на Антуана я могла только в пьяном виде, это правда. Все те несколько несчастных раз. Кроме одного. Тогда я пить не стала: думала, надо же попробовать, как это всё будет по-трезвому. Ведь поженимся-то если – у меня никакого здоровья не хватит, пить всё время перед сближением. Да и детей станем заводить, надо же в трезвом виде. Но без алкогольной поддержки я его еле выдержала – проклиная всё на свете…

Какие теперь дети, вот что у Антуашки на уме, значит!

Но ничего из вышеперечисленного я ему тогда не сказала.

Вместо этого выключила на несколько дней мобильник, принесла из офиса телефон с определителем номера. Он сказал решительное «нет» звонкам придурка. На работе это с успехом делала наша секретарь. Так что дядька обломался. И больше я Антуана не видела. Целых три года. А что он всплыл из игнора сейчас, без извинений и воспоминаний о прошлом инциденте – да хрен бы с ним. Пусть надеется и страдает. Это-то мне как раз по барабану. Злить меня Антуан не переставал. И не перестанет. Вот ведь хитрован. Интересно, это нормальная мужская защитная хитрость или лично его? Была бы я мужчиной, я бы так не смогла. Однозначно. Верность и единичность выбора доставляют мне удовольствие. Не думаю, что это изменилось бы, стань я мужиком. Хотя, может, другие гормоны дают и мыслям другой ход. И у мужчин свой взгляд на «хорошо» и «плохо». Да и не хочу я мужчиной становиться, вот ещё. А ведь можно бы. Им легче живётся. Их-то как раз любыми любят – и толстыми, и тонкими, и лысыми, и мохнатыми, и старыми, и глупыми. Лишь бы были…

Женщинам хуже. Кому нужна староватая и полноватая? Не конкретная толстушка, а вот такая вот? Это только Бриджит Джонс повезло – ну да у неё и вариантов не было, в её сценарии муж был изначально прописан. Некоторая полнота – это подтверждение безволия. А кто позарится на безвольную женщину? Кому захочется её за собой по жизни тащить? Только тирану – извращенцу. А мне он самой нужен? Вот то-то и оно…

Это правда – и никто её ещё мне убедительно не опроверг, – что жопастая низкорослая женщина никогда не будет восприниматься как дама высшего сорта, как утончённая, возвышенная, ценная. Да и как такую иначе воспринимать – когда видишь одно, а тебя пытаются заставить узреть другое? Это, типа того, я просто похожа на купчиху-повариху, а на самом деле-то я, конечно, балерина из Берлина. Не поверят. Люди что видят, то и думают. Считается (и не без оснований, видимо), что все мысли и движения души такой толстомясой тёлки направлены только на секс, размножение, заботу о детях, муже, стариках, домживотных, копошение в бытовом уюте, кухне и проч. Да. Такие, какой выгляжу я, обычно играют роли расторопных чувственных служанок, томных жриц любви среднего звена, молодых пролетарских матерей и тому подобных женщин тела для дела. Тело-тело, мясо-мясо… И, видимо, я так не хотела соответствовать этому образу – а похудеть не удавалось, да и не являюсь я по своей сути такой вот тётко – тёлкой, что вот оно и случилось со мной такое. А может, просто внутренняя сущность, устав бороться с неподходящей к ней внешностью, проявила-таки себя в истинном свете, вырвалась наружу и заставила меня летать! Хорошо бы, именно это оказалось правдой. Приятно…

Интересно, как отреагировал бы Глеб, увидев все мои телесные недочёты? Он меня, правда, видел. Но надеюсь, что я проходила по категориям то «больной», то «оборотень» – и потому он не оценивал меня. А если всё-таки оценивал??? Ой, позор какой!

Я тут же, приплюснутая позором, бросилась от зеркала подальше – в кровать. Забралась под одеяло и уже там стыдливо натянула пижаму. Затаилась…

Совсем уже тётка крякнулась – помешалась на Глебе, маньячка…

Тётка. А ведь, скажем честно, я не считаю себя тёткой. И женщиной тоже. Я девушка. Девчонка – так я о себе думаю, если получается думать в третьем лице (а такое бывает – может, конечно, это встречается только у сумасшедших, но ведь думаю…) Мне не хочется взрослеть.

О, вот что я подумала, лёжа под одеялом. Не хочется, ведь правда. Я это сейчас отчётливо поняла. И не потому не хочется, что я обожаю, когда со мной сюсюкаются, как с маленькой. Не люблю я этого. А потому не хочется взрослеть, что веселье моё остаётся всё тем же, подростковым, как и много лет назад. Радует меня всё то же, что и прежде – когда я была уже не ребёнком, но той переходной формой жизни, когда в чувствах и мыслях цветёт тот самый максималистический романтизм. И сознание моё подростковым осталось. Не росло оно у меня вместе с телом. Которое уже начинает, к сожалению, стареть, полнеть и портиться…

Поэтому-то мне, наверное, и мужчины подходящего за всю жизнь не нашлось.

Ха-ха, а Глеб малолетний тебе, кобыла здоровая, выходит, в самый раз? Раскатала губу. Удобную себе теорию придумала. Да уж, придумывать я мастер… Посмотри на себя внимательно. Посмотрела ведь только что. Ну, что увидела, вспомни? Кто там у нас дельфин и русалка? Кто «не пара, не пара»? Стареющий оборотень и восемнадцатилетний тинейджер? Ай – люли…

Я выскочила из кровати – как будто пинка мне под одеялом дали. Ещё раз, уже не снимая пижамы, посмотрелась в зеркало.

Всё правда. Время идёт, забывать о том нельзя. Надо прожить нашу молодость не зря. А я как – зря или не зря? Что вот я для этого делаю, как проявляю активность? Да никак, плыву по течению. Помни, гусар, счастья не жди – счастью навстречу лети… А не летишь – твои проблемы. Вот это всё не для меня…

Так спела я сама себе. И, подавленная, отправилась на кухню. Набрать еды, принести её к телевизору. И как следует поесть – заесть тоску-кручину.

Всё было плохо. Плохо даже то, что наивный Глеб, которому я – таки сообщила об отъезде на Урал в командировку, слал мне безграмотные, но приятные смс. Я копила их в телефоне, перечитывала, счастливо улыбаясь, по сто раз на дню желала Глебу всего самого-самого хорошего.

Но в зеркало смотреть просто уже не могла. Выглядела я плохо. Приходилось плакать. Да, именно приходилось – потому что вот сижу, в зеркало смотрю исследовательским взглядом, плакать совсем и не собираюсь. А слёзы тыр-тыр-тыр – сами собой катятся из глаз. Такая реакция на изображение в зеркале. И вот я уже рыдаю. От этого харя ещё аппетитнее становится. В отрицательном смысле.

Тридцать четыре года. Неужели надо делать пластическую операцию? Ведь опустились мышцы лица, никакой массаж их уже не вернёт в прежние берега. Осело, осело моё личико, стало как мордочка у грустной собачки. Блин. Я ругалась на лицо матом, я даже плевала в зеркало. Но что это изменит? Можно, по большому счёту, смириться с толстой тушкой, но вот с немолодым лицом… Почему я так неправильно использовала лицо в течение своей жизни, что со временем оно стало вот таким? Жалко его – но ничего не вернуть. А даже не верится. Почему-то всё кажется, что что-то вдруг случится, и все дефекты вдруг исчезнут, всё станет хорошо – то есть так, как надо. А НАДО ведь только хорошо! Это психология слабачки, да?..

Кому, кому я могу быть нужна такая старая и разборчивая? И что мне делать? Идти в женщины для развлечений к богатому Антуану я не желаю, подлаживаться в жёны к доброму Стасу тоже. А подать сюда мне, красавице-царевне, Глеба-королевича!

Ужас мучил меня – и теперь подруги окончательно испугались моего общества. Никакие уговоры не действовали. Совсем. Я увидела, что каждая из них мысленно отшатнулась от меня, как от безнадёжно больного. Которого нельзя вылечить ничем. И который сам не желает, чтобы его вылечивали. Я понимала их. Не просила жалости и продолжения общения. Мне им нечего было предложить, кроме захлестнувшего мою душу отчаяния. Оно было ещё более страшным, чем тогда, когда я стартанула с балкона. Как мне после казалось, в счастье. А нет, выходит…

Я летела к Глебу. Летела уже долго. Мелькала подо мной чёрно – белая зимняя жизнь. Я очень к нему хотела, очень. Потому что мне было спокойно с Глебом. Спокойно и счастливо. Я это чувствовала. Я это утверждение могла повторять без конца. Сердце моё, мой разум и дрожащая в нетерпении душа рвались к нему. Всё, не могла я больше жить в таких терзаниях. Полетела. Пусть будет, что будет.

Так думала я, взмахивая крыльями. Почему-то полёт давался мне с большим трудом. Я пыталась набрать высоту, но вместо этого неуклонно снижалась. Крылья становились тяжёлыми, непослушными, отказывались подниматься. Так что скоро земля оказалась совсем под ногами. А вот я тресь! – и упала на неё. Глеб. Что – Глеб? Где он? Есть он?

Я открыла глаза. Белое. Это потолок – белое. Я смотрю в потолок. А ведь упала вниз лицом. И значит, должна видеть чёрное – землю. Или она белая – ведь я на снег вроде упала.

Никакого снега не было. Я лежала на диване в своей съёмной квартире. Потолок был. А снег… Снег, в принципе, был тоже – там, на улице. Ведь продолжалась зима. А Глеб? Глеб! Я придумала его, что ли?

Я вскочила, прижала руки к глазам. Руки как руки, без перьев. Взмахнула руками. Ну и взмахнула, подумаешь, – физкультурница. Маши – только на пользу здоровью пойдёт. После сна полезно размяться…

Сна…

Спала я, значит. Ясно. Сколько спала? Какое сегодня число? Схватила мобильный телефон. Тридцатое декабря. И то скоро кончится – 22.45 потому что…

Новый год, значит, наступает. Говорят, под Новый год что ни пожелается, всё всегда произойдёт, всё всегда сбывается… Так что со мной было-то? Надо вспомнить. Я уселась на пол и сжала голову руками.

Что же со мной реально произошло, а что я придумала?

Да, напридумывала я себе много хорошего. То, что я придумала, мне нравилось. Оно хоть как-то примиряло меня с действительностью. Которая была самая что ни на есть корявая. Грустная такая. Да…

А был у нас вчера, 29 декабря, ни много ни мало, на работе праздник – Новый год. Та самая корпоративная вечеринка, которые все служащие ругают, но тем не менее посещают.

Идти мне, я помню, туда не хотелось. Какой, на фиг, праздник в разгар тоски? Да и чего особенного ловить на таком празднике немолодой одинокой девушке? Надо было как-то особо одеваться, делать причёску и макияж. Раньше я ещё старалась – записывалась в салон, все дела. Но выше жопы не прыгнешь. Раньше старания не приносили никакого особенного результата. Тогда хотя бы были мысли: до чего же я красива и кому же я достанусь? Что ж молодая краса пропадает?

Теперь – шабаш. Отговорила роща золотая. Я себе так не нравилась, что выть хотелось. Хоть на луну, хоть на своё зеркальное отражение.

Дулю с маком предложит мне Дед Мороз на празднике – это в лучшем случае. А скорее всего – ничего, как и раньше. Никакого чуда или исполнения желания. Чего рядиться? Я надела вечернее платье – хорошее, один раз на какую-то свадьбу и сходила. Закрутила волосы самостоятельно, накрасилась как обычно. Чтобы только ухоженный вид был. И всё. Зачем подновлять обветшалый фасад? Кого обманывать наштукатуренностью? Платье нарядное – этикет соблюдён. Платье дорогое, модное, всё путём… Но не более того. Кануло в прошлое то, когда я была хороша сама по себе – просто цветок молодости. Наряды мои были средней паршивости, но смотрелись по-царски – а всё из-за неё, бьющей в глаза свежей юности. Закрылась лавочка, стало быть. Всё когда-нибудь кончается.

Сейчас же, на нашем рабочем празднике, были хороши:

1) другие, но не я, юные, свежие, и потому очаровательные девчонки. Они невольно привлекали внимание. Хоть всеобщее внимание для меня вовсе не цель, но всё же «почувствуйте разницу»;

2) руководство, то есть vip-женщины. Там хоть ты жирная свинья, хоть кобра сушёная, почёт и уважение гарантированы;

3) оживление наблюдалось также вокруг нескольких задорных активисток – этим бойким хохотушкам было всё нипочём. Но это надо уметь. Такой нужно, видимо, родиться;

4) ещё в центре внимания были буйно-пьяные тётки. Можно как вариант прибиться к этой группе. Но тогда моей целевой аудиторией будут охранники и персонал заведения. Которые и так уже стоят в напряжении и переживают, как бы бузящие бабы чего не попортили…Конечно же, в эту группу мне не хотелось никак.

Я оказалась в так называемой общей толпе. Что тоже хорошо, праздник ведь. Ведь нормальные люди пришли просто повеселиться, никаких чудес от Деда Мороза они не ждут, одна ты, чумичка, что-то себе накручиваешь. Наливай да пей, радуйся – отличная программа. Мы так и поступали: смеялись, пили-ели, хлопали хлопушки и даже участвовали в конкурсах. Но вспомним тётю Аллу: скоро часть женщин отправится домой, к своим детям, мужьям, любовникам или женихам. Младые профурсетки тоже двинутся до хаты – к своим мечтам и ожиданиям принца. Для них это не зазорно.

А я? Как мы выяснили, я не хочу в объятья Антуана, который звонит, а потому явно не против, чтобы я в эти самые объятья поспешила (но пусть, гад, мучается). Стасик отпал – а ему я сегодня снова мысленно пожелала счастья и невесту хорошую. Пришло смс от Глеба. «Как готовишься к празднику, дружок?» – написала я ему. Чтобы он ничего не подумал. Эх, что за жизнь у шифровальщика…

Вот и прихватила я две выигранные в конкурсах бутылки шампанского, вот и попёрлась домой одна. С верой в пессимизм.

Дома выпила одну бутылку. Села думать. Завтра всё равно суббота. На работу не идти.

Оглядела квартиру, в которой жила. Признаков праздника, кроме двух бутылок – одна под столом, одна на столе, не наблюдалось. Ни ёлки, ни гирлянды какой. Я никогда тут ничего не наряжала, хотя просто обожаю украшать ёлку. О-бо-жа-ю… Ну и что?

Нового года остро не хотелось. Всё равно было: новый – не новый. Сколько раз, Боже мой, сколько раз я верила под бой курантов, что сбудутся желания! С какой надеждой смотрела в экран телевизора, по которому летел над кремлёвским пейзажем тревожно-таинственный снег! Вот метёт он, метёт, жизнь идёт и идёт, выступит президент, ударят часы на Спасской башне – и спасётся моё счастье, не зачахнет, не загнётся на пути ко мне, вырвется из капканов злодейки-судьбы, долетит. Да, именно спасётся – ведь башня специально Спасская, чтобы все, кто смотрит на часы и ждёт чудес, верили в спасение от несчастья и неудач. Начнётся с первой минутой нового года в моей жизни что – то хорошее, желание на этот раз уж точно сбудется! Неправда, что у меня всё плохо (или, скажем, никак). Теперь-то будет хорошо!!!

Но обманывали обряды, не сбывались призрачные новогодние надежды. Я и пьяная Новый год встречала, и трезвая. И дома, и на улице, и у родителей, и у друзей.

А на этот раз – так я решила – встречу Новый год в небе.

Как – в небе? А так – я же умею летать. Или это мне после бутылки в одно рыло чудится? Ничего, сейчас я открою вторую и тоже её выпью – минус на минус дадут плюс, всё окажется правдой. Почему – не знаю, но окажется.

Да. Отлично придумано. Я буду лететь в предновогоднем небе всё вверх и вверх, насколько хватит моих сил. И до тех пор, пока – я буду специально следить по своему супертелефону за временем – не наступит ровно ноль часов, ноль минут, то есть не начнётся этот самый астрономический Новый год. Поздравлю саму себя с его наступлением – и обратно. Вернусь домой, лягу тут же спать. И сам чёрт мне будет не брат: старая я или не старая, одинокая или нет, безнадёжно одинокая или всё-таки временно… Всё неважно. Я, наверное, правда не имею права на личную жизнь. Я же оборотень. Оборотень – ва-а-а-а-у! У-у, ва-ва-ва! Бойтесь и берегитесь, едри вашу коляски!

Я, наверное, громко орала. Ну да и дьявол бы с ними со всеми, в смысле с соседями. Пусть слушают. А то у меня и так всегда дома тишина гробовая. Громче телевизора и не выступает никто. Не то что у некоторых…

А что, почему бы мне не стать отрицательным персонажем? Какая мне разница, если я всё равно являюсь изгоем общества? И потому, что демографически неактивная старая дева, и потому, что оборотень. Или всё-таки я про оборотня себе сама придумала – в результате схождения с ума?.. Вот будет ужас-то!.. Но нет, сколько бы пьяна я ни была, забыть полётных ощущений не могла. Этого у меня уже никто не отнимет. Так что всё остаётся в силе – я за каким-то лядом умею обращаться в летающий объект. Себе на радость, вот зачем! Этого вполне достаточно. Должна же быть у человека радость, вот меня Бог и наградил. И хоть он подарил мне это за четыре месяца до Нового года, лучшего праздничного подарка и представить нельзя. Спасибо, Господи!

Да, а про отрицательность-то… Хочу быть отрицательным персонажем, честное слово. Ведь зло чем-то серьёзно подкупает – недаром так все тащатся от «Мастера и Маргариты». Когда добро бессильно, зло, типа того, начинает за него творить позитивную справедливость. Славненько. Но меня почему-то эта книжка так и не приколола. Почему-то казался попсовым бытовой демонизм. Или это чистой воды понты с моей стороны? Снобизм? Не знаю. Но факт остаётся фактом – мне никогда не хотелось быть Маргаритой, летающей на швабре, или её прислугой, которая на свинье. А теперь вообще выяснилось, что мы и сами летать горазды.

Да, мы ж теперь вроде как и не люди. Ну, в смысле я. Я ведь – не совсем люди. Люди-люди, хрен на блюде…

Я открыла вторую бутылку шампанского, налила в бокал, сделала глоток – как-то невкусно стало. Это, наверное, потому, что я всё придумала, и топлива для мозга больше не требовалось.

Интересно у меня двинулись мысли, по-новогоднему.

Но как только я почувствовала себя мизераблем, вставшим на тёмную сторону, стало сразу легче и понятнее. Типа: вот такое я говно, и ничем меня не смоешь. Это что, мне теперь нужно совершать отрицательные поступки? Я поганками объелась и на пакости стремлюсь? Никакими не поганками – это я напилась в одиночестве. Верный симптом интеллигентной старой девы. Кто – то кактусы и кошек разводит, а кто-то пьёт в одиночку. Кто-то совмещает всё это. Ну да ладно – всё бывает в первый раз. Напилась, потому что праздник. Начинала-то я не одна, в конце концов, а с сотрудниками.