Женщина-трансформер Нестерина Елена

И мне нравилось, что ему нравится. Но то ли моё мученическое сознание не давало всему разрешиться по-простому, то ли во всём этом была какая-то своя правда.

– Ты какое-то время подумай, – сказала я. – А потом, если не передумаешь, предложи ещё раз, ладно? Если не предложишь, я всё и так пойму.

Если бы Глеб сказал: «Я буду каждый день предлагать!» – это было бы ужасно фальшиво. Но он не стал так говорить.

– Я тебя полюбил, когда ты была ещё не летучая. – Это Глеб заявил, когда мы уже сидели на ферме в его каморке и смотрели в открытую дверцу печки, где дружно горели дрова. – Ну, то есть, когда я ещё об этом не знал.

– А я тебя после.

– Я знаю.

– Да?

– Да.

– И когда?

– Когда мы в лист смотрелись, – ответил Глеб вполне серьёзно.

– В какой лист?

– В берёзовый.

В лист? Думал, в кофте розовой, а это пень берёзовый… А тут лист. Я помню зал, где Лист играл с листа… Нет, я ничего не понимала, что за лист. Вернее, тот вечер, когда у меня вдруг в голове перещёлкнуло и на Глеба замкнуло, я хорошо помню – все эпизоды и переливы моих мыслей и ощущений. Но лист-то тут при чём?

– Если посмотреться в лист-зеркальце под Казанскую, ну, вдвоём, то будет любовь, – объяснил Глеб. – А у меня ведь день рождения как раз на Казанскую.

Да, день рождения… Вечером перед этим мы птиц обсуждали магических. Я летала как безумная без очков. Вообще, кстати, да, был какой-то листик. Ой… Был. И Глеб на меня так как-то странно покосился.

– Ты хочешь сказать, что это народные приметы, магия какая-то? – удивилась я. Потому что, скажем так, осознание, что к Глебу я как-то не так отношусь, пришло ко мне – совершенно точно! – хоть и в этот вечер, но до всяких листиков.

– Ну… Народные приметы, да… – Глеб как-то прям растерялся. – Я думал, ты знаешь. Вот и посмотрелся специально. Я и то про это случайно вспомнил, когда ты дала лист этот замёрзший. Но сразу понял, что ты ко мне, наверное, тоже… хорошо относишься.

Мне стало как-то так по-доброму смешно. С одной стороны – детский сад, штаны на лямках. А с другой… Я не думала, что мужчины тоже во всякие приметы верят. Красивая, конечно, история. Кто бы рассказал, я бы обсмеяла. А сейчас фиг – это всё моя сказка! А я что, не народные приметы? В смысле ещё тот фольклорный персонаж. Поэтому у меня всё и должно так быть. С приметами и обрядами. А что – очень даже интересно.

В малюсеньком жилище было замечательно. И ёлка, и игрушки на ней, и «дождика» везде понавешано. А по окну протянута – ну да, она самая! – старинная такая штука «канитель»! Пушисто порезанная фольга на нитке. Порванная во многих местах, потемневшая, свалявшаяся и приплюснутая. Где её Глеб только взял? Тоже, я думаю, из бабкиных запасов, как и панталоны.

Мы рассматривали игрушки. Глеб про них рассказывал. «Канитель» правда ещё бабкиного детства оказалась. Как и Глебов любимый бумажно-ватный зайчик, беленький, старенький, с носиком, хороший такой.

Я испытывала то самое распирающее душу счастье, от которого – чуть меня ещё сильнее обрадуй! – и брызнут из глаз горячие слёзы восторга. Может, кем-то счастье по-другому ощущается, но у меня так. От этого восторга я задыхалась, обмирала и находилась на грани потери сознания – но при этом оставалась умиротворённой. И такой довольной, что, наверное, сияла как серебряный самовар.

Нет, я, это я хотела сказать, что от него невозможно оторваться! Что это я его уж-ж-асно люблю, что это мне так повезло. Но Глеб опередил меня. От других мужчин я слышала слова и поживописнее, фразы повитиеватее. Но такого, чтобы от этих простых слов, от в общем-то незамысловатых действий и обыкновенных, но яростно-восхищённых объятий так замыкало, так наполняло восторгом – такого не было никогда. Настолько подходящего мне – и так сильно почему-то полюбленного мною мужчины – у меня не было тоже. Может, я действительно стала частью природы – и поэтому всё так мощно, всё так по-другому ощущаю… Я чувствовала, что вот теперь-то точно являюсь сама собой, не притворяюсь, не стесняюсь и не выделываюсь. Это-то и было дивно, это и было сияющее счастье.

Нет, сначала Глеб почти ничего не говорил. Да и я тоже.

Но когда сказал, опередив меня, я почему-то подумала о гармонии. Посмотрела на серенькую зарю за окном. Обняла Глеба, подула ему в глаза, попросила, чтобы он поскорее и послаще уснул – до его подъёма оставалось просто чуточку времени.

Это было так удобно – спать обнявшись. Никогда и ни с кем это не получалось. Глеб, маленькое счастье, – спал тихо и спокойно. Молодой и здоровый, он не храпел, не метался и не пинался. Я смотрела на Глеба. Так красиво, наверно, спали только боги и герои. Хотя нет – ещё, видимо, настоящие мужчины.

И я окончательно приняла решение. Приняла – и уснула нежным радостным сном.

Пискнул мобильный телефон. Пробудился Глеб – тут же вскочила и я. Глебу нужно было идти к коровам, а после к лошадям. Их жизнедеятельность не прекращалась, уборка и кормёжка требовались, несмотря ни на какие человеческие выходные.

Его не хотелось отпускать, ну просто совсем никак не хотелось! Такое чудесное – и такое моё создание. И Глеб тоже не хотел уходить. Почему как любовь – так всегда мало или вообще нет времени?

…А летать? – оказавшись на улице и глянув в небо, подумала вдруг я. А умею ли я теперь летать? А вдруг за то, что у меня теперь есть любовь, это умение у меня отнимут?! Два счастья в одни руки – это слишком…

Паралич – это, наверное, как у меня сейчас. Ни дёрнуться, ни пошевелиться я не могла. И даже вспомнить, как это делается, не получалось. Только мысли – одни лишь мысли в моей голове проворачивались. Что дороже? Чем можно пожертвовать? Отказаться от полётов в пользу любви, любовь важнее? А если Глеб разлюбит меня, нелетучую?..

Сократить любовь Глеба, продолжать жить независимым летучим оборотнем? Но если я Глеба потеряю, то моё горе уже не сравнится со страданиями от одиночества. Мне не захочется ни летать, ни жить… Что мне небо без Глеба?

Был один способ проверить это.

Скованная смертельным ужасом, неловкая, неуклюжая, я взгромоздилась на загородку. Давно с такой охотой я не падала лицом вниз, на утоптанную дорогу.

Всё осталось при мне. Раскидав по снегу очки и одежду, я, роняя счастливые слёзы, рванула в небо.

Летаю.

А вот и Глеб. Он меня зовёт. Он меня поймал. Он меня любит.

Новогодняя раздача подарков мне продолжалась. Или просто – напросто касса, в которой мне придётся за всё это сияющее счастье расплачиваться, где-то там дальше? Да и чем за всё это можно расплатиться?

Мы не расставались. Я таскалась за Глебом целыми днями. Но лавочка всё-таки закрылась – прошли праздники, и мне завтра уже надо было на работу.

И вот я делаю последний круг в безлунном небе над тёмным полем и чёрным лесом, оборачиваюсь, одеваюсь, и мы едем.

Только до автобуса в райцентр – а Глеб хотел меня на машине в Москву везти. Не надо, зачем, он города не знает, а по Москве хоть и в праздники, всё равно такое движение. Ещё освоит дороги, всё будет.

Вот они мы стоим, прощаемся. У Глеба на лице отчаяние. Натуральное. А мне весело.

Я обняла его. И так и стояла, прижавшись. Я чувствовала, что Глеб плачет – не внешне, плачет где-то там его душа. Да – никому не было дела до моих патетических чувств, потому что именно так я и думала. Вернее, знала. Плачет. Он очень не хотел расставаться.

Но всё было не так плохо. Я уезжала, чтобы вернуться. Правда, Глебу я сказала, что теперь приеду не знаю когда. Это была такая правда.

Села. Поехала.

Да. Я приняла решение. То безумное, которое, я уверена, и делает замечательный по своей решительности поворот в жизни человека.

Я буду жить в счастье, я буду жить с Глебом. А потому – увольняюсь. И уезжаю.

Уезжаю из Москвы.

А чего жалеть? Какая, к чёрту, у меня карьера? Смех один. Москва… Москву вот жалко. Люблю её. Ну а чего? Она останется в моём сердце. Деревню Ключи я люблю ничуть не меньше. Те места, где накрыло любовью, дороже во сто крат. Это все знают. Да и чего, Москва: сел в автобус или в машину, три часа – и вот она тебе, Москва твоя дорогая.

…Сказать, что на работе удивились, увидев моё заявление, будет мало. Крайне удивились. Безгранично. Начальство знало, что сами мы не местные, что бестолковы, а потому вряд ли найдём новую хорошую работу, но что деньги на жизнь нам, ну, в смысле, мне, очень нужны. Потому что я хронически одинока.

Но теперь…

– Ухожу. Влюбилась. Взаимно. Уезжаю. Счастье есть, – так заявила я начальнику, когда он удивлённо вызвал меня для беседы.

Их, начальников, много туда к нему в кабинет набежало.

Увещевали. Просили получше подумать. Предлагали даже работать на дому. С пересылкой результатов деятельности по электрической почте.

– Нет. Не смогу, – честно призналась я. – Но если вдруг когда – нибудь обратно попрошусь, возьмёте?

Пообещали, что с удовольствием.

– А кто он, твой парень-то? – спросили меня начальники. Им правда было интересно.

Я сказала, что просто парень. Свободный человек.

– Небось панк какой-нибудь? – сказал самый главный начальник.

– А как вы угадали? – шутливо-подобострастно удивилась я.

Тот хитро пожал плечами. Этот самый начальник вообще понимал очень много, но говорил часто всякие глупости. Наверное, специально.

Зато помимо расчёта, который мне пообещали выписать в бухгалтерии, он дал мне ещё конверт денег. Там много было. Я не ожидала такого, правда.

Весь остаток января ушёл на подготовку отъезда. Пусть Глеб до сих пор ни о чём не знал. Пусть. Это будет ему сюрприз такой.

Я ни о чём не жалела. Что вам без меня, магазины, кафе, клубы и офисы? Как не хотели принимать меня ни семейная, ни деловая, ни гламурная жизнь, так и не приняли. Я всё время удивлялась – да, всю жизнь свою удивлялась, почему же я так целиком никуда не вписываюсь? С одной стороны, вроде особо из общего ряда и не выбиваюсь – не бросается в глаза ни моя неотёсанность, ни синечулковость, ни непрофессиональность, а как-то всё равно особых успехов нигде не проявилось. Но я продолжала стараться, гребла лапками, как хрестоматийная лягушка в жбане с молоком. Не взбила ни масла, ни пенного коктейля – чтобы твёрдо встать на ноги. Какой-то жидкий йогурт. И тот закис бы. Если бы. Если бы всё вот так вот не сложилось.

Каким-то людям везёт; какие-то имеют счастье родиться в правильной семье с нужными контактами, а потому раз! – и без усилий попадают сразу в сладкую жизнь или в армию управления какой-нибудь компании. Я же трудолюбиво ползла с самого низа. Высоко не доползла, а потому то количество результатов моего труда, которое присваивается капиталистом-работодателем, совершенно неадекватно моей жалкой зарплате. Это не я такая несчастная, это закон такой. Иначе бы никто не богател с таким отрывом от создателей своего богатства. А как пробиться в топ – верхушки, где уже можно почти ничего не делать, где сама должность создаёт эффект непрерывной мозговой занятости? Не знаю как.

Пробиться. А что, обязательно надо пробиваться? Простой честной работы недостаточно? Практика показывает, что нет. Нет. Мир суров. Или нужно участвовать в карьерных играх – чтобы было быстрое и качественное продвижение вверх. Или выходишь на фиг из этих самых игрищ – если так уж это всё до безобразия противно. Если совершенно невмоготу. Тут главное, чтобы было то, чему всё это можно противопоставить. Проще говоря – чем заняться чтобы было. Глупо уходить в никуда. Глупо – вот я и не уходила, а тянула лямку как медведь. Поэтому чтобы барахтанье по жизни было осмысленным (хоть как-то), нужно или рвать задницу на английский флаг, но добиваться, добиваться, подниматься. Просто ходить на работу, чтобы получить там хоть чуть-чуть денежек, можно – но чтобы после этой самой работы мчаться к любимой семье-детишкам, к увлечению какому-то, к искусству. Да, и так бывает. Говорю же – у меня не было этого. А на английский флаг ничего не рвалось. Почему вот? Какого-то компонента – то ли карьерной злости, убедительной мотивации, позитивного успешного подсиральства – или чего-то ещё мне не хватило. Вот и работала я, создавая другим сладкую обеспеченную жизнь. Если честно – да, если бы у меня всё это хорошо получалось, я бы, конечно, не стала раздумывать и продолжала заниматься карьерой, бороться. И тех, кто это успешно делает, уважала и продолжаю уважать. Была б я как они… Нет, не знаю, насколько сильно я этого хочу – наверное, больше я всё-таки завидую полученным в результате карьерных успехов деньгам. А это большая разница.

Так, а чего это я, собственно, подсчитываю чужие деньги и сладости? Почему бы про себя саму в первую очередь не подумать? Не подумать вот так: если тебе, дорогая, так сильно это всё не нравится, если не хочешь быть винтом-шурупом-гаечкой, так сливайся отсюда! Сделай шаг. Пусть поначалу и в никуда. Но именно так начинались все славные карьеры.

Этот шаг за меня сделали. Там, на Женькином балконе. Да, рука судьбы меня вела иным путём… И теперь я счастливее других – на много-много порядков. Пусть простят они меня за это!

В общем, то, что я не собиралась видеть в своей дальнейшей жизни, мне было понятно.

А наоборот? Ведь правда, чего мне больше всего хочется? Что нравится? Следить за модой, стараться, всячески украшаясь, в этом не отстать, не отбиться и не опозориться, еженедельно пополнять запасы одежды и косметики? Нет. От этого я быстро утомляюсь. Лукавлю, конечно – быть модной и стильной я и хотела бы, да не очень хорошо получается. И пусть этого никто особо не замечает, ведь я стараюсь, наряжаюсь, но я-то про себя всё знаю. Может, отсюда и все проблемы? А была бы умелой модницей – хороводницей – жизнь-то и наладилась бы. Волновали бы меня другие, тусовочно-прикидные, проблемы, беспокоили бы деньги и их доставание – я и крутилась бы активнее, маслице-то и сбила бы крепкими лапками… Да, так что быть модной я и хочу, но постоянно от этого отвлекаюсь. И потому злит это всё, как будто бьёшься в какой-то пустой барабан, обшитый рюшечками. Так мне почему-то представлялось. Понимая, что эту гонку никогда не выиграешь. Так что красиво нарядиться-причесаться-накраситься люблю, а вот стилем жизни служение этому сделать не удастся. Может, и легче было бы, и осмысленнее. И любви к себе больше появилось. Кто вот теперь знает…

Работать, как уже говорилось ранее, покоряя карьерную вершину за вершиной – не получается. Не хватает амбиций. Где их взять бы? Раньше берут, между прочим. Ещё до института. А может, и ещё раньше.

Семейная радость – говорили уже…

Увлечения – хоть их у меня и много, а как-то ни одно из них не вылилось в хобби-заболевание. Такое, где приобретаются единомышленники, которому отдаётся всё свободное время, все движения души. Не-а, и этого тю-тю…

Так что ничего особенного в моей жизни не было. Так и продолжала бы я тянуть её – не сказать чтобы неудачную, миллионы людей живут куда хуже меня. Но и не сказать чтобы осмысленную и счастливую. Вносить в прибыль работодателя свою копеечку можно до пенсии. А какая у меня будет пенсия? По итогам официальной зарплаты, заявленной в службу налогов? Тогда лучше никакой не надо.

Мысль о пенсии застала меня на пороге кабинета милой Насти. Родоначальницы моей интернет-жених-эпопеи.

– Спасибо, Настя. Ты верила в меня. – Я поставила ей на стол коробку с подарком. В коробке лежали духи и билеты в Большой театр на балет «Жар-птица» – чтобы Настя с детьми сходила. Но она пока об этом не знала.

– У тебя всё хорошо? – улыбнулась Настя.

– Хорошо. Очень.

– Видно. Если бы ты знала, как замечательно выглядишь! – Настя была добрым человеком и всегда говорила что-то душевное.

Но сейчас она констатировала факт. Я и сама с удивлением отмечала, глядя в зеркало, что лицо моё теперь спокойно могло конкурировать по гладкости с задницей младенца. Банально, но правда – счастье разглаживает морщины. Ну, блин… Да даже если и не совсем разгладит – опять плевать!

На работе я устроила отходную. И вот уж не знала, что столько народу ко мне хорошо относится! На пьянку пришло полно людей. И даже с подарками. Мы совсем не грустили, мы веселились. Как обычно, с середины веселья повод подзабылся – мне всегда это нравилось. Праздник – он праздник и есть.

Я вспомнила про Бильбо Бэггинса, родственника Фёдора Сумкина. Как он всех удивил-то под занавес у себя на празднике! А что, может, мне тоже народ порадовать? Как сейчас выйду на середину, как обернусь птицей счастья завтрашнего дня! Да и вылечу в окошко. Вот они забегают. Вот они меня запомнят!..

Но нельзя, конечно, афишировать свою истинную сущность. Эх, а жалко…

Ребята подключили караоке и принялись горлопанить песни. Вот, точно! Не зря я соседей доставала и упражнялась в самопальном домашнем вокале. Я сейчас им спою на память!

– Песня! – выйдя на середину, заявила я.

Мне дали микрофон и меню, но такой песни на диске не нашлось. И я затянула так, без минусовки.

Я пела «Ласточку» – славная такая песня, мы исполняли её на хоре в школе. «Ласточка» мне на всю жизнь запомнилась.

– Надо же, а ты неплохо поёшь, – искренне похвалили сотрудники.

– Да я и раньше так пела, вы просто меня всегда затыкали, – заявила я.

Хотя сама знала – раньше было хуже. Но чего не скажешь ради имиджа…

– Это как бы про меня песня, – сказала я. – Правда. Ну вот… Помните обо мне.

И ещё одну нужную акцию я устроила. Покопалась в «Жёлтых страницах» и нашла адрес одного аэроклуба, который и в зимнее время катал желающих на самолёте. Опять же, всё просто – заплати и лети. Я заплатила – и вот мы с инструктором поднялись в небо на замечательном маленьком самолётике «Як-18Т», поставленном на лыжи. За те тридцать оплаченных минут, что я провела в воздухе, мне многое нужно было прояснить.

Космическая туристка попалась странная – так наверняка подумал добродушный лётчик. Вместо того, чтобы пытаться учиться хоть как-то управлять самолётом, она вертелась, крутилась, всё смотрела вниз, на землю и тарахтела ему в наушники: «А сейчас какая высота? А сейчас какая? А давайте теперь на пятьсот метров поднимемся. А где восемьсот? А ветер нас не сносит? А может? А за бортом сейчас какая температура? А это с учётом ветра? А с какой мы скоростью летим? А где это посмотреть?..»

Заманала я его – это точно. Но что делать – мне нужно было знать хотя бы что-то. Я, конечно, и по приборам быстро бы разобралась, на какой мы высоте летим и прочее. Что там – перед носом всё подписано, дурак не разберётся. В конце полёта я даже штурвал подержала. Восторг, конечно, что и говорить – самолёт слушался малейшего движения рук. Мне кажется, я его даже чувствовала. Поворот попросила сама сделать. Инструктор разрешил. И даже как-то утихомирился, когда у меня получилось. Если бы он знал, как мне важна вся его теория!

Ведь все мои расчёты высоты оказались очень приблизительными. А теперь, с воздуха ориентируясь по размеру деревьев и машин на дороге, я хотя бы знала, на какой высоте иду. То же самое со скоростью.

Кстати, мы с Глебом четыреста метров точно угадали – однажды я зажала в зубах кончик нитки и стала подниматься в небо, а Глеб стоял на земле и держал катушку. Пока она не размоталась окончательно. Он позвонил мне на мобильный: стоп. Я медленно опустилась. В катушке было четыреста метров нитки. А я запомнила, как с той высоты, где я остановилась, что на земле выглядит. С этих самых четырёхсот метров.

Полёт на «Як-18Т» прибавил мне знаний. Спасибо малой авиации!

Вещей у меня было немного. Накануне того дня, когда я договорилась с хозяевами о выселении и передаче им ключей, я собрала несколько сумок и покатила с ними к Лариске. У неё была очень большая пятикомнатная квартира, рассчитанная на подрастание нынешних и появление новых детей. Пока их было двое – 3 и 0,8 лет, кажется. Так что моё летнее барахлишко и книги бесследно исчезли где-то в недрах жилища потенциально многодетной семьи.

Подруги слетелись к Лариске домой все. Что со мной случилось, не надо ли полечить голову – и всё такое прочее. Голову не надо. Да и ничего не надо.

– Я так хочу, девчонки. – Я говорила спокойно. Потому что была заинтересована в том, чтобы действительно близкие мне люди, действительно не равнодушные к моей судьбе, по возможности хоть что-то поняли. – И мне там будет хорошо. Мой любимый человек – это уже не Ромуальд. Другой. Он живёт не в Москве. А в деревне. Да, в деревне.

Конечно, они пытались насмешничать, гиперболически преувеличивая ужасность положения, пугали катаклизмами, лаптями и навозом. Но а чего мне им на это можно было сказать? Правду? Опять-таки, они бы не поняли. Моя правда не вписывалась в каноны традиционной успешности. Это ещё мягко сказано. А если жёстко – так просто дурь беспросветная это называлось. Поэтому я скрыла имя, возраст, местность. Сказала только, что буду звонить.

– И не приедешь к нам со своим Еропием?

– Феофаном!

– Потапом!

– Дормидонтом!

– Мартыном!

– Кузьмой!

– Микулой Селяниновичем!

Но это не действовало. Я уезжала всё равно.

А в конце нашей прощальной вечеринки я задала девчонкам вопрос, ответ на который так давно хотелось бы мне знать. Действительно, очень интересно – а почему они так долго со мной общаются? Ну, ладно, в институте мы дружили – тогда, когда был период равных возможностей. Но со временем социальный уровень у всех изменился. Жизнь Женьки – целиком в шоколаде с Ниццей, поездками на Дерби, турнир Большого Шлема и прочими радостями на почве взращивания наследника добытых мужем богатств, поддержанием имиджа мужа с выходами в свет и продолжением посещения престижно-приятных мест. Лариска и её кутерьма – это взращивание будущего потенциала страны, среднего и потому непременно многочисленного класса. У них с мужем цель такая. Кстати, появилась недавно. До этого много лет они не парились, курили траву и часами, днями, сутками общались с себе подобными. Анжела – о, Анжела! Это взращивание самой себя в режиме нон-стоп. Беспрерывные удовольствия от увеселений, улучшений лица и тела spa-способом и способами ещё более приятно-изощрёнными, шоппинг, ресторано-допинг, мужчино – развод – качественный, стильный, вдохновенный, когда обе стороны этим честно наслаждаются. А что, ей вполне можно – будешь, как она, топ-менеджером богатейшей корпорации, ещё не так зарезвишься.

Ну вот и я, и я с ними – и не сказать, что клоун, и не подтвердить, что женщина-успех. А вот столько лет – и всё с ними и с ними. Когда мы были студенчески-бедными, это казалось эпатажно и стильно, когда нуждающимися по причине начала карьеры – это скрывалось каждой за ширмой позитивного веселья. А дальше, когда мы вдруг рванули на четыре разные стороны, делая то, что каждая может, – сумели не разругаться и не отдалиться. Вот так и дружили.

У каждой есть параллельные подруги своего круга, миллион приятельниц, периодически всплывающие одноклассницы. Но мы с Лариской, Женей и Анжелой помним друг о друге. Сжились.

Когда все они в жизни уже как следует определились, а я ещё была совсем никто, простой труженик-выдумщик, девчонки пытались сделать мой с ними разрыв в материальном плане незаметным. Например, старались платить за меня в едальнях и развлекальнях. Но моё гордое упрямство пересилило. Так что мы стали выбирать для «побузить» какое-нибудь приемлемое место. Не всегда знаю, где они бывают без меня, но там, где бываем МЫ, обычно весело.

Ну так это всё я к тому, зачем им всё-таки я? Затем, что цементирую, как обычно главная героиня сериала, их компанию? Или я правда такая расписная, что разбавляю жизнь Женьки, Лары и Анжелы чем-то интересненьким?

– Почему??? – задала я вопрос девчонкам.

Очень хотелось это знать перед отъездом. И вообще – знать.

И не то что я прямо ждала восторженных комплиментов и дружеских подтверждений моей необыкновенной значимости для каждой из них. Это, конечно, поднимает самооценку, но, надеюсь, у меня сейчас с ней и так наладилось.

Если честно, вот если совсем честно – то всю жизнь мне ежедневно интересно: а какая же я? Что обо мне думают люди? Как мне ещё попытаться измениться, как улучшиться? Ценят ли меня – или не особо, бобик ли я – или всё-таки значимое что-то? Наверное, успешные люди давным-давно знают ответы на эти вопросы – а потому и не заморачиваются. Я не знаю. Знать хочу. Мне надо. Вот и спросила.

И подружки ответили.

Вот это да!

Особо приятную часть я утаю. Есть у меня в памяти такая специальная папочка, там находятся все особо приятные файлики. Да наизусть я всё это помню, чего уж там…

А того, что ответили девчонки, смысл такой: в моём обществе, даже когда я страдаю и гундю, они чувствуют, что жизнь – это не совсем правда. Что всё может быть и как-то по-другому. Что есть не только быт и бизнес, а и ещё какая-то реальность. Типа иной. Не потому, что я была всегда вся из себя сказочная. А может, и была – раздолбайским Иванушкой-дурачком так точно, добрым помощником – Серым Волком тоже (это Анжелка, Лара и Женька перечисляли, правда-правда – пошёл такой несанкционированный креатив), Золушкой в режиме ожидания (затянувшемся), Буратиной (это все три девчонки назвали). Почему Буратиной – потому что дружелюбная, смело-затейная и обязательно в будущем богатая. Это, по их убеждению, у меня в потенциале заложено. Ого!

Как же мне было приятно это слышать! Ведь мне же так важно чувствовать, что меня любят. Я тогда горы, да, горы сворачиваю!

После такого хвалебного перечисления была отличная маза показаться верным подругам во всей красе, подтвердить свою принадлежность к сказочным персонажам. Я хотела. Да и подруги должны же были наконец узнать правду. Но – не смогла. Может, я ошибаюсь, и показ оборотной стороны моей сущности как раз таки к дешёвым спецэффектам, которых я так боюсь, не относится. Нет, всё равно нет. Может не получиться у меня – вот будет стыдоба. Нет, нет, нет. Пусть они и дальше верят в меня – в такую, какую они знали до этого. И любили. И любят.

Девчонки, простите. Кто ж знал, что моё счастье будет выстроено именно так?

Машина, которую я наняла, пришла вовремя. Это было такси «Волга» с болтливым беспардонным водителем.

Оставив хозяев в их освобождённой от меня квартире, я перетаскала свою поклажу в такси. Перед тем как уйти отсюда навсегда, я вышла на балкон. Было розовое морозное утро, сливочное солнце уже поднялось и разливало над замёрзшей землёй тёплый обманчивый свет. Я смотрела на широкий простор, который открывался передо мной, и думала. Сколько раз видела я всё это и была уверена – моя жизнь зависла, пройдут годы, а этот пейзаж будет торчать у меня перед глазами и напоминать одно и то же: у тебя всё никак. Да – жизнь идёт, а ты никак. А вот теперь наконец-то «как»!

Я мигнула поднебесному простору обоими глазами, жизнерадостно кивнула и закрыла балконную дверь. Простилась с хозяевами и, подхватив в руки последние несколько сумок, покинула жилище. В котором прокуковала столько одиноких лет.

Поехали!

И мы поехали.

Мелькала за окном Москва, я выхватывала взглядом из толпы только одну категорию населения – ровесников Глеба. И думала: ну и как они мне? Нравятся? Смотрела я, смотрела – ну, ничего. Только одни – милые детишки, другие озабоченные собственным имиджем взрослые. Никак они меня особенно не привлекали. Это мысль к моей возможной патологии – педофилии. Не нравились они мне, вот. Глеб не казался ни ребёнком, ни просто бестолковым молодым жеребцом. Он казался… подходящим. Я снова улыбнулась, подумав о нём.

И успокоилась.

Да, он ещё не знает, что я еду. Хотя мы созванивались вчера.

Еду. А на что я рассчитываю, обрубая концы? Ведь если я побоялась перед девчонками своими Глеба демонстрировать, значит, не очень уверена, что всё по правде? Что будет, если я приеду и сообщу, что насовсем, а Глеб заёрзает, занервничает, скажет, что он к принятию меня ещё не готов, и потому погостить-то мне у него можно, но чтобы я губу надолго не раскатывала. Не хочу, честно, не хочу об этом думать. Да и не такой Глеб человек. Хотя почему не такой? Да потому что за всю мою жизнь мне попадались ТОЛЬКО такие – бздёжники, так что их переживания я, как локатором, улавливать научилась. Глеб не переживал. Он ждал меня и любил. Я это чувствовала. Опять-таки – в первый раз в жизни. Надеюсь, что я не ошиблась.

Решилась – и какое-то ретивое веселье играло в моей душе. Эх, ёлки зелёные!

Ехала я, думала. И, в первый раз за свою жизнь, не реагировала на разговорчивого водителя! Обычно я всегда старалась поддерживать их преувеличенно бодрую, но в основном глуповатую и малоинформативную трепотню. Раздражалась. Но продолжала. Особенно когда они начинали втирать мне про искусство и литературу. Подстраивалась под их манеру беседы, хихикала, соглашалась – только чтобы не обидеть. А то, думала я, человеку будет машину вести сложно. Он расстроится и в аварию попадёт. Или высадит меня посреди дороги (особенно ночью), или завезёт куда. Вот и подсирала. Да. Попадались, конечно, хорошие такие дяденьки водители, они как раз разговаривали мало, но как-то приятно и по делу – и за таких водителей большой респект мужскому населению планеты! Это ещё один аргумент в пользу того, что есть, есть мужчины хорошие – раз они попадаются. А трындёжники, которые или тут же начинают учить жизни, или хвастаться достижениями себя любимого, – ну что трындёжники?.. Пусть живут. Сейчас мне было как-то всё равно. Я несколько раз не ответила на реплики нынешнего балагура, который пытался научить меня выбирать золото в дешёвых магазинах. Просто не ответила – и шофёр заткнулся. Наверняка этот парень был умнее и образованнее моего Глеба. Но ему я не могла простить примитивных речевых оборотов, поверхностных суждений, неточности сведений. А Глебу я всё прощала, чего бы глупого он ни ляпнул. Да и не говорил Глеб глупостей!

Поэтому я сидела себе и спокойно думала в тишине – я даже музыку попсовую велела выключить. Я была уверена в Глебе. Не знаю, откуда она взялась, эта самая уверенность. Может, я сама её себе придумала, сама сформировала в борьбе с одиночеством, слепила из того, что было… Может. Но это ничего не меняло. Это она, это позитивная любовь рождала во мне такие чувства! Что я перестала дёргаться и нервничать. Если Глеб откажется от меня, я выживу. Ведь у меня останется небо. Будет просто то самое небо без Глеба.

Да. Ведь стало мне очень даже ясно: из-за того, что у меня было то, что отнять нельзя – небо моё прекрасное и собственноручное умение в нём летать, я теперь не боялась неудачи в любви. Правда! Когда-то давно, когда я кого-то любила, мне казалось: вот кончится его любовь – и я погибну, исчезну, жизнь потеряет смысл. Так оно, кстати, и происходило. Меня бросали – душа и мир, выстроенный в ней, горели адским огнём. Долго, очень долго поднималась я из пепла. И с каждым возвращением к жизни думала, что уже немолода и эта любовь – последняя. Больше меня, такую просроченную невесту, никто не полюбит. Со времени последней любви прошло много, очень много лет… Да так меня и не полюбил бы никто, как будто проклятье лежало на мне какое – то. Если бы я оборотнем не стала.

Ха, а таксист оборотня везёт! И не знает. Хе-хе-хе…

Это я так…

Да, я полюбила полёты и небо, Глеб полюбил меня. А я его. Как будто какое-то кольцо замкнулось. Всё встало на свои места. Так что пусть я являюсь тем, что у любого нормального человека, кроме, разумеется, юных готов, вызывает неприязнь и ужас, мне это НРАВИТСЯ. И наверное, всегда нравилось, если я с таким удовольствием и легко приняла звание оборотня. Без метаний и мучений, как часто изображают это в кино. Я же ничего так оборотень – не кусаю всех подряд (как те бедолаги, вынужденные обращаться волками), не бегаю шурудить по курятникам, как водится у любимых китайцами оборотней-лис. Я просто летаю на радость себе и Глебу.

Тут показался поворот на Ключи, и я бросилась активно общаться с заскучавшим водителем. В Ключи мне было не надо – я планировала подъехать сразу к ферме. Зачем вызывать ненужный ажиотаж и давать повод к сплетням, афишируя свой приезд? Хотя вот бы удивились люди, если бы узнали, что к их односельчанину Глебу-скотнику, будущему рядовому Российской армии, едет невеста – женщина-оборотень вдвое его старше?

Всё. Такси уехало. До крайности удивлённый водитель получил деньги, помог выгрузить сумки и коробки прямо на снег возле порога нашей каморочки. И – адью.

Я обошла ферму. Доярок не было – я выбрала правильное время, потому что помнила расписание доек. Коровы стояли на месте, у Бекеши пусто. Значит, Глеб верхом уехал на конюшни. Ладно, подождём.

Я пошарила под застрехой – там Глеб держал ключ. Открыла дверь, втащила вещи, печку затопила. Разложила еду на столе и подарки на кровати.

Темнело. Я разделась, обернулась, схватила в лапу фонарик и вылетела в дверь – встречать Глеба.

Фонарик пригодился. Хоть я увидела верховой силуэт в сгущающихся сумерках, свет в небе привлёк Глеба быстрее. Так бы он меня и не заметил. А здорово я мигала – как будто инопланетяне заходят на посадку

Э-ге-ге! – Глеб встал Беку на спину и радостно махал мне. Я выписывала горящим фонарём кренделя и снижалась.

Ну здорово как! Я уселась на коня, уцепившись за луку седла. Сел и Глеб. Мы смотрели друг на друга.

– Здравствуй!

– Здравствуй. Я к тебе. Насовсем.

Поздним-поздним вечером я одна вышла на улицу. Пронзительно синяя ночь была тихой. И пустой. Только звёзды, только тёмные деревья и тусклые отсветы огней из окон коровника. Всё.

Вот она я – стою у самого начала своей новой жизни. Где она там, Москва? Отсюда не видать. Что меня теперь ждёт? Деревня, пустота, однообразие. И я испугалась. Телогрейка, что я накинула на плечи, упала в снег. Я тут же подняла её, застегнулась. Шла-то я в сортир. О, мне тут же захотелось не в холодный деревянный домик, а на удобный унитаз, а после этого занырнуть в горячую ванну, встать под душ, как следует намыться, одеться, накраситься и выйти на Московскую улицу! Там мне будет хорошо, там я буду молодой и стильной! Да, я буду о-го-го – нафуфыренная, надушенная, размахивающая модной сумкой, я буду идти среди таких же прекрасных женщин. Это же Москва, это радость, это город, где ты можешь появиться хоть с голым задом и в разных ботинках, никто не удивится и не осудит. Как не любить её? А я вот из Москвы – хоп! – и усвистала.

Поражение.

Первый раз мне пришла мысль о поражении. Я ехала и думала, что это мой приятный сознательный выбор. А вот что поражение…

Вышел Глеб.

– Ты чего, боишься? Хочешь, провожу? Или ведро принесу.

И мне стало весело. Куда-то свалили упаднические мысли. Ни фига себе поражение! Каждой бы женщине по такому поражению.

Да, кстати, ведь для улучшения имиджа я решила отучить Глеба шепелявить. Я ведь в Москве специально зашла в «Педкнигу» и купила учебник логопедии.

– Будешь учиться правильно говорить, Глеб? Пригодится.

– А чего ж. Буду.

– Умник. Это реально сделать.

Я улыбнулась, помчалась до деревянного домика. И скорее в тепло. Надо найти в сумках, где там эта «Логопедия»…

И мы стали жить вместе. В каморке было очень мало места, буквально три на четыре метра плюс жалкий предбанник, но мне казалось, что всё прекрасно. Ведь когда ты счастлив, остановиться невозможно.

Прятаться было бессмысленно. О моём приезде быстро узнали. Несмотря на то что я потрясла всех своим наличием в жизни Глеба ещё на дне рождения, обо мне постепенно забыли. Ведь меня не было тут долго. Была, да сплыла. На фига дамочке мальчишка.

А тут: нате вам из-под кровати, прикатила! И живёт. Нинка поверить не могла – за каким домовым мне её сынишка понадобился. Вообще, рассказала она, в деревне сначала решили, что я прячусь от милиции. Или что от мужа сбежала.

– Ну трудно поверить, что у такой девки мужа нет, – призналась Нинка. – Вот бабы наши и не верят. Ты разведённая?

– Ага, – пришлось соврать мне. Для убедительности картины мира. – Давно развелась.

Нинка поверила. И я рассказала ей «правду» – которую, я не сомневаюсь, она разнесёт по остальным. И разговоры стихнут. Умными словами я наплела ей про поиск вдохновения вдали от шумной суеты. Сказала, что работаю в рекламе и нуждаюсь в релаксации. Которая, соответственно, придаст в последующем особой креативности и эффективности моим проектам.

Нинка окончательно поверила и отстала. И действительно – все совершенно успокоились, что Глеб с девушкой живёт. Так и говорили – «с девушкой». Нинка и бабка спросили про свадьбу – когда? Спросили при Глебе. Который, в упор глядя мне в глаза, подтвердил их запрос. Я сказала, что только летом, чтобы в белом платье по сугробам не скакать, а весной грязь не месить. Согласились.

Так что всё решилось само собой. Как же приятно чувствовать себя невестой! И которая не сама напросилась, а которую все родственники жениха почётно вынудили дать согласие. Все родственники – и он особенно. Приятно. Приятно-расприятно! Интересно, что чувствуют люди, которые женятся не по любви? Про тех, которые по любви, понятно. А вот те-то?

В общем, я здесь была невестой. Только милые наивные деревенские люди, которые сами стареют раньше времени, могли принять моё лицо за юное, адекватное званию невесты. Правда, ощущение постоянного счастья сделало с ним чудо, но неужели настолько? Я уже не понимала этого, глядя на себя в зеркало. Может, и правда стало. Тогда вдвойне чудо.

Нинка и Лёха предлагали жить дома. И бабка у себя предлагала – а то чего мы при ферме ютимся? Но Глеб отказывался. И я тоже, конечно. Мы к ним только в баню приходили.

– А вы знаете, что мутанта-то нашего летучего так и не поймали, – сказала как-то Нинка за столом, когда мы, розовые и довольные, сидели у них после помывки.

Я артистка была хорошая. И хоть солёный огурец бабкиного производства, отличный такой огурчик, просто представительского класса, завис на полпути к моему рту, спросила:

– А ловят?

И выражение у меня на лице было такое, как будто я совершенно не верила в бредоносный рассказ об этом самом мутанте.

– Да кто? Разве что Петрович с пьяных глаз, – усмехнулся Лёха. Наш неожиданный союзник. – Ему чего только не мерещится. А теперь вот мутант. Чего вот брешут? Что за мутант такой? Почему я его ни разу не видел? Хоть бы одним глазком…

Смотри хоть двумя, хотела сказать я. Если бы всё это не было так грустно… В смысле опасно.

– Ты не видел – бабы видели! – воскликнула Нинка. – Над лесом и над дорогой. Летает. Высматривает что-то.

– Может, коршун какой, кур ворует? – подала я реплику.

– Кур у нас Протасов, паразит такой, ворует! – рявкнула Нинка. – Нечего на мутанта грешить.

– Да на какого мутанта, мам, ты чего? – глухо сказал Глеб. – Я тоже никого не видел.

– А, ещё бы, кого ты вообще видишь… – отмахнулась Нинка.

– И я, сколько живу, а ни разу… – честно призналась я. А правда: никаких мутантов я не видела! А я не мутант, сама она мутантиха!

У себя дома мы смеялись над мутантом. Это Глеб про него уже слышал, а я так в первый раз. Оказывается, слухи про большую летучую тварь уже давно поползли по окрестностям.

Но я ничего не боялась. И про то, как по мне какие-то дураки пальнули, давно забыла. Почему-то даже думала: если б не они, я бы с Глебом не встретилась. Так что всё ерунда. А им спасибо.

К тому же, сверяясь с картинкой в книжке о фольклорных монстрах, Глеб вырезал мне из картона настоящую корону – кокошник, раскрасил, обклеил «дождиком», битыми ёлочными игрушками, вместе с длинными серьгами нацепил мне на голову, когда я по его просьбе прямо дома обернулась. Сам заплёл мне косы и долго оценивающе смотрел.

– Здорово! До чего же похоже!

А похоже и правда было. На птицу Алконост. Ну, значит, ясно: Гоп-со-Смыком – это буду я…

Я чудо, потому что летаю, – это понятно. Но и Глеб оказался чудом – он был воплощением настоящего мужчины. Честное слово. Набора таких замечательных качеств я не видела ни у кого. Сколько я с ним общалась, столько удивлялась, и ещё, наверное, буду удивляться. Хорошее такое, недемонстративное благородство, убедительное спокойствие, умение внушать уверенность. Совершенное бесстрашие и желание стоять за своих до победного. Обожаю, уважаю это всё. К тому же Глеб явный однолюб. Это как-то угадывается, даже мной, у которой функция интуиции до сих пор не подключена.

Мы часто вот так сидели – преображённая я рядом с Глебом. Он гладил меня по перьям, раскрывал и закрывал крылья, которые я любила смыкать над ним домиком. Так хорошо нам было. Единственное, чего я боялась – это запеть от счастья ненароком. Я ведь всё время что-нибудь пела, когда бывала в настроении. А в нём, понятное дело, я теперь находилась всегда. Кто знает – полкуплета невинной песенки – и всё, пересохранение невозможно. Может, конечно, для умерщвления или временного изъятия душ слушателей из тела нужна в моём исполнении особая песня со специальным текстом, но рисковать, я повторяю, не хотелось.

Глеб всё порывался меня сфотографировать в короне и птичьем образе. Но что-то нас останавливало. Вернее, понятно что: не хотелось, чтобы были документальные подтверждения моего иного существования. Мы с Глебом об этом знаем, и достаточно.

Правда, оказалось, что моё существование – не такой уж большой секрет.

Образ Чумы Человеческой является людям белой зловещей женщиной, моровая Коровья Смерть – скрипучим сухим скелетом. Но почему же увидели во мне, цветущем крылатом чуде, Призрак Птичьего Гриппа?

Глеб принёс почту. «Восход», районная газета с программой, – её тут все выписывали.

– Прочитай вот.

Ага, статейка. «Призрак Птичьего Гриппа». Автор, Г. Полуэктов, к тому же, как я узнала из выходных данных, заместитель главного редактора этого издания.

«Его видели на рассвете… А ещё он кружил над куриной фермой поздно вечером. Поголовье несушек волновалось и отказывалось от корма…

Гигантская птица, быть которой не может, мерещится нашему населению. Что это – усталость мозга, которая наступает всегда в конце зимы? Не случайно, о, не случайно это, уважаемые читатели! Человек – существо таинственное и мистическое, а потому глупо было бы объяснять то, что многие видели в небе огромную зловещую птицу, массовым психозом и суеверными галлюцинациями! Наука ещё не до конца изучила возможности человеческого мозга, а потому столь часто наблюдаемая птица-ужас в небесах – не предчувствие ли это неотвратимо надвигающейся новой волны птичьего гриппа? О нём на время забыли, страсти поутихли, однако наступит весна, потянутся из заражённых мест планеты перелётные птицы – и ужас повторится вновь. Но жители наших краёв, всегда славящиеся своей тесной связью с природой, чувствуют больше остальных. Они первыми бьют тревогу – и, как всегда, правительство глухо к голосу народа…»

Ух, бесстрашный журналист из глубинки! В конце статьи даже правительство куснул.