К югу от Вирджинии Бочков Валерий
– Да при чем тут Грингауз?! – сорвалась на крик Бетси. – Я про мужа, своего мужа! Ведь все, все знают, что он эту сучку пресс-секретаршу…
Бетси запнулась, потом выговорила глагол с таким омерзением, от которого нецензурность слова увеличилась вдвое. Полина застыла: матерящаяся миссис Кляйн застала ее врасплох. Повисла тишина, потом кто-то грохнул дверью в коридоре. Редакторша вздрогнула, сжала острые кулаки и вышла.
Полина сидела, уставившись на дверь. Она пыталась вспомнить имя жены профессора Лири, той, которая нашла у себя в спальне ее сережки. В сумке запиликал телефон, Полина не пошевельнулась, телефон пропиликал еще три раза и пискнул, включив автоответчик.
– Ребекка, – с облегчением выдохнула она. – Ребекка, Ребекка, Ребекка…
Достала телефон, незнакомый номер и слово, похожее на марку грузовиков, высветилось на экране – Штаттенхаммер. Включила запись: звонили из Данцига, штат Теннесси. Сдобным голосом Вера просила Полину Рыжик прислать свое резюме и рекомендации. Номер факса Вера повторила дважды.
Полина придвинула ноутбук, зашла в поиск: Данциг нашелся сразу, разумеется, после настоящего, немецкого. Там были ссылки на веб-сайт местного шерифа Вальтера Ленца, на сайт пожарной охраны, офис мэра, даже на торговую палату. Был фан-клуб местной девичьей команды по лакроссу «Данцигские Волчицы». Школа не упоминалась вообще. В самом конце страницы Полину заинтересовала ссылка «Молот ведьм штата Теннесси»: ткнув туда, она оказалась на самодельном сайте с черным фоном, по которому плясали огненные звездочки. В глазах тут же зарябило, Полина уже было собралась выйти, но увидела заголовок «Колинда – ведьма Данцига». Усмехнувшись, она начала читать. Нет, речь тут шла не о сестре Дорис, это была историческая справка.
Почти двести лет назад в Данциге, тогда небольшом поселении пуритан-переселенцев из Баварии и Пруссии, случился падеж скота. Одновременно с этим вода во всех колодцах приобрела красный цвет, а в семье фермера Лоренца Адлера все три дочки заболели неизвестным недугом: девочки издавали странные звуки, кричали, прятались под мебелью, их тела стали невероятно гибкими, и они стали принимать необычные позы. Когда пастор Блотхерд пришел читать проповедь, они затыкали уши, а изо рта у них шла пена. Девочки жаловались, что кто-то невидимый колет их булавками.
Приглашенный доктор Вальтер Грингер объявил, что причиной всех напастей стало воздействие ведьмы. Он опирался на работу Коттона Мэзера «Memorable Providences Relating to Witchcrafts and Possessions» (1689), где описывался подобный случай. В 1688 году в Бостоне ирландская прачка была обвинена в колдовском воздействии на детей хозяина и повешена. Коттон Мэзер был выпускником Гарварда и являлся священником Северной церкви.
– Ну вот, Гарвард… – хмыкнула Полина, на секунду зажмурясь. От компьютерного мельтешения звездочек рябило в глазах.
Найти ведьму удалось без труда. Девочки указали на Колинду – служанку-рабыню в доме Адлеров, по одним источникам она была африканского происхождения, по другим – индианкой племени чероки. Дети показали, что Колинда рассказывала им про колдовство, колдуний, показывала чудесные вещи: превращала воду в кровь, делала невидимым фасолевое зерно.
Подозреваемую допросили и подвергли осмотру в поисках признаков, что она является ведьмой. На левом бедре у Колинды обнаружили необычное родимое пятно, по форме напоминающее…
– Партитуру арии Мефистофеля из оперы Гуно «Фауст». – Полина закрыла крышку компьютера и задумалась. Идти просить рекомендацию у Бетси Кляйн не хотелось: не факт, что она согласится или напишет, что нужно.
Полина легко стукнула в дверь. Миссис Кляйн сжимала белый комок платка, очевидно, она совсем расклеилась. Полина хотела уйти, Бетси махнула рукой с платком – ничего, останься. Указала на стул.
– Бетси… – неловко выговорила Полина. – Мне нужна рекомендация. – Она выпрямила спину, прокашлялась и закончила отчетливо и громко: – Я подаю документы на новую работу.
Редакторша удивленно посмотрела на нее.
– В школу, – добавила Полина. – Преподавать литературу.
– У нас? На Манхэттене? – спросила Бетси. – Или через речку? – Она пренебрежительно мотнула головой в сторону окна.
– Штат Теннесси, – с достоинством проговорила Полина. – Там городок на четыре тысячи, Данциг называется.
Миссис Кляйн шмыгнула носом и рассмеялась. Потом, посерьезнев, произнесла:
– Истина старая – Нью-Йорк не каждому по зубам. – Редакторша гордо повела красивой головой на длинной шее, давая понять, что у нее, Бетси Кляйн, с зубами все в порядке. – Тут особая хватка нужна, умение выживать…
– А я не хочу… – Полина начала, понимая, что если ей нужна рекомендация, то она должна заткнуться немедленно.
– Чего ты не хочешь? – не поняла Бетси. – Ты про что?
– Не хочу выживать, – смутясь, ответила Полина. – Я жить хочу. Просто жить. Заниматься тем, что люблю и умею.
Редакторша высморкалась и уставилась на Полину, словно видела ее в первый раз. Полина молча встала, взялась за ручку двери.
– Погоди… – сипло проговорила Бетси. – Сядь.
Полина осталась стоять. Редакторша задумалась, повернулась к своему ополовиненному окну. По стеклу ползли серые потеки дождя, капли нудно тюкали по жести карниза.
– Не знаю… – Бетси пожала плечами, свесив вниз худые жилистые руки. – Может, ты и права. – Она говорила не поворачиваясь, будто беседовала не с Полиной, а с кем-то невидимым, сидящим на подоконнике. Полина отчего-то подумала, что редакторша вдруг стала похожа на усталую прачку.
– Может, ты и права… – повторила она. – Ведь тут, пока наверх заберешься, столько раз душу свою заложишь, что под конец уже и не понять – а ради чего? Чего ради? Ради денег? А деньги зачем? Чтобы быть свободным! Правильно? – Редакторша повернулась к Полине. – А на кой черт нужна свобода, если от души ничего не осталось?
Разобраться с аппаратом оказалось непросто, Полина ни разу в жизни не пользовалась факсом. Она вложила резюме и рекомендацию, сняла трубку на витом шнуре, набрала номер и стала ждать. Пропиликали гудки, потом в трубке что-то хрипло затрещало, Полина вздрогнула. Листы медленно поползли внутрь, через минуту на экране появилась надпись, словно из старого фантастического кино про космические приключения: «Трансмиссия прошла успешно».
В полдень Полина спустилась вниз, вышла на промокшую серую улицу. Дождь перестал, от асфальта поднимался теплый сырой дух, солнце пыжилось, но ему удавалось лишь на миг зажечь края лохматых облаков. Хотелось курить, а есть не хотелось совсем. Полина дала себе слово курить не больше пяти раз в день, на сегодня оставалось три. Она покрутила ненужный зонт, зажала его под мышкой и, нервно сунув руки в карманы, быстро пошла в сторону парка.
– Полина! Рыжик!
Полина остановилась, повернулась.
– Мона! – удивилась она. – Ты ж собиралась в…
– Не! – Мона прижала ее к монументальной мягкой груди. – В Бруклине осталась. Тоже школа. Но уж лучше, чем Цинциннати.
Мона засмеялась.
– Ты выглядишь… – Полина сделала шаг назад, восторженно развела руками. – Улет!
Мона похудела, белое платье в крупный красный горох было перетянуто широким пунцовым поясом (кто бы мог предположить наличие талии!), вместо курчавого афро, похожего на черное мочало, на голове была короткая стрижка, дедушкины окуляры с толстыми линзами, которые превращали глаза в беспомощные поросячьи глазки, на носу сидели стильные очки в красной оправе. Даже бородавка на подбородке выглядела почти пикантно.
– Да… Ты тоже… – Мона отвела глаза, потом сразу оживилась. – А ты как? Ты-то где?
Полина посмотрела на здание: в угловом окне, выставив живот с широким галстуком, маячил Грингауз.
– Нигде… – Она отвернулась. – Я – нигде.
Солнцу наконец удалось выбраться, мокрый тротуар вспыхнул зеркалом, витрины брызнули сотней зайчиков. Мона зажмурилась, улыбаясь сказала:
– И у меня выходной! Давай махнем на Кони-Айленд?
Полина скосила глаза на угловое окно, главред стоял с кружкой в руке и глядел вниз, прямо на нее.
Вагон, клацая на стыках, грохотал по Бруклинскому мосту. Половина неба расчистилась и сияла девственной, почти весенней голубизной, косматые серые тучи покорно уползали на запад. С высоты моста открывалась даль залива, утыканная крошечными парусами и лодками. Сбоку торчала зеленая фигурка статуи Свободы, мизерная, не больше пешки. За ней стеклянным утесом поднимались из воды небоскребы Уолл-стрита.
Поезд снова нырнул в черноту, потом выскочил наружу, но уже среди коренастых кирпичных халуп с белыми тарелками на плоских, залитых гудроном крышах. Понеслись мимо по-деревенски убогие фасады магазинов и лавок, украшенных пестро и жалко, полетели пыльные деревья, заборы, стены, каракули граффити, линялые рекламные щиты страховых компаний и «Вестерн Юнион».
Доехали до конечной. Состав уткнулся в тупик, тяжко выдохнул, распахнул все двери и внезапно замолк, словно умер. Полина и Мона вышли на платформу, открытую, с низкой крышей, под которой, мешаясь с вонью горячего мазута и железа, гулял морской бриз. Мона радостно махнула рукой, там между серых зданий сиял океан.
Пляжный песок оказался по-летнему горячим. Было безлюдно, широкая полоса пляжа полого спускалась в океан. Тихий, с ленивым прибоем, океан уходил вдаль и там упирался в небо. По горизонту беззвучно полз туманный, похожий на призрак круизный лайнер.
Они остановились у самой воды, песок здесь стал упругим и холодным. Полина поразилась тишине, простору, она вдруг подумала, что в Нью-Йорке нет горизонта, люди живут в нагромождении зданий, словно в лесу. «Все правильно – бежать. Город без горизонта, как можно жить в городе без горизонта?» Она набрала полную грудь свежего соленого воздуха, задержав дыхание, зажмурилась, подставила лицо солнцу.
– Тихо как… – прошептала Мона.
Они молча побрели вдоль полосы прибоя, разглядывая ракушки, подбирая облизанные мутные стекляшки и забавные камушки, обходя черные склизкие гирлянды морской травы, медуз и мелкий океанский мусор. Иногда им встречались местные, по большей части пенсионеры с Брайтон-Бич, Полина безошибочным чутьем угадывала своих. На конце пирса она увидела одинокую фигуру: старуха, вся в черном, с прямой спиной, плоским затылком и тугим пучком на макушке, смотрела вдаль, словно ждала кого-то. Она прижимала к груди обувную коробку. Полине отчего-то стало жутко, она поежилась и отвернулась. Мона тоже заметила старуху.
– Как смерть… – сказала она. – Косы не хватает только. Как ты думаешь, что у нее там в коробке?
Полина сделала вид, что не расслышала, подобрала с песка ракушку, размахнулась и закинула ее далеко в воду.
– Я жрать хочу – сил нет! – Мона остановилась. – Пошли обедать!
Открытые веранды с пестрыми зонтиками прибрежных ресторанов остались позади, возвращаться не хотелось, Мона, поймав Полину за рукав, спросила:
– На первом или втором курсе, помнишь? Мы тут ели в каком-то русском кабаке? Верней, не русском, восточном каком-то, помнишь? Там хлеб такой был еще, с сыром внутри запеченным и мясо кусками на вертеле… Вроде мексиканского, только вкусней.
Полина не помнила, она помотала головой:
– Это без меня, похоже.
– Да ты что! Я помню – была ты. Роббинс был, Майк, Тим Кларк. Еще эта придурочная Тадеско врала, что она затащила Коллинза на крышу нашего факультета, а у того не встал! – Мона засмеялась. – Он высоты боялся, Коллинз, оказывается! Неужели не помнишь? Так ржали…
Полина вспомнила Коллинза, вспомнила крышу.
– Это я была, не Тадеско. На крыше…
Мона смутилась, перестала смеяться.
– Ну так помнишь ресторан тот?
– А вот ресторан не помню.
Они прошли под линией метро, состав как раз прогромыхал над ними. По обеим сторонам улицы теснились лавки, харчевни, вывески были только на русском, на фонарном столбе белело самодельное объявление с крупной надписью «Дантист Кацман – вор!», такой же плакатик висел на стене аптеки и на столбе через дорогу. Было людно, как в выходной, у дверей лавок курили продавцы, лениво разглядывая бюсты и зады проходящих мимо дам.
– Вот он! – Мона остановилась, тыча пальцем в вывеску «Ресторан Мзиури». – Опять не помнишь?
После яркой улицы Полина будто ослепла, дверь сзади завыла пружиной и с оттягом грохнула. Стало темно, как в колодце, Мона ойкнула и ухватила подругу за локоть. На ощупь отодвинув пыльную штору, осторожно ступая по невидимому полу, они пошли вперед. Там из-за глухой занавески пробивался желтый свет, оттуда тянуло табаком и кофе, вкусно пахло жареным мясом.
В тусклой комнате, похожей на низкий подвал без окон, было накурено до синевы. Столы были составлены в один длинный, укрытый белой скатертью. Там сидело человек двадцать – мужчины, юноши, старики, женщин не было. На стенах, небеленых, кирпичных, висели жестяные и медные то ли подносы, то ли доспехи с выбитыми узорами, несколько черных овечьих шкур, кривые сабли и длинные прямые кинжалы в ножнах. Полина с Моной вошли, но, смутясь, замешкались, так и остались в дверях.
Худой старик, седой, с выпуклыми строгими глазами замолчал, он стоял с бокалом в руке в конце стола. Полина поняла, что они прервали тост. Старик мрачно смотрел на них, постепенно и все остальные, один за другим, повернулись в их сторону. Стало тихо, в янтарном свете тусклых фонарей Полина разглядела на столе блюда с помидорами, белыми луковицами и зеленой травой, какие-то плошки с соусом или подливкой. Сочные куски жареного мяса лежали в оловянных блюдах. Полина проглотила слюну.
Неожиданно сзади возникла старушка, мелкая, не больше пятиклассницы, маленькое печеное лицо, состоявшее из кривого носа и злых птичьих глазок, высовывалось из тугого черного платка. Вынырнув из-под Полининого локтя и хрипло кудахча, она наступала на Полину, словно норовя клюнуть в грудь.
– Мы здесь – обед! – неожиданно встряла Мона. – Еда – очень вкусно!
Она говорила по-английски, без глаголов и с каким-то непонятным акцентом. Старуха замахала руками, седой с бокалом сердито то ли кашлянул, то ли каркнул. Тут же задвигались стулья, два хмурых мужика поднялись из-за стола. Полина ухватила Мону за локоть, потащила к выходу.
– Мы – тут! – убеждала Мона старуху, указывая на маленький сервировочный стол в углу. – Ваша вечеринка – не мешать.
– Заткнись! – прошипела Полина ей в ухо. – Двигай!
Столики ресторана «Волна» под яично-желтыми зонтиками выползали на дощатую набережную, седую от соленого ветра и дождя. Широкий настил, похожий на палубу гигантского корабля, утыкался в песок пляжа. Рыжая официантка с полными розовыми руками, сияя кольцами и перстнями, принесла меню, подозрительно поглядела на Мону и снова исчезла в черноте ресторана. Меню оказалось на двух языках, английская часть была уморительной: крайне двусмысленно в разделе десертов выглядело сокращение слова ассортимент.
Мона хохотала, балагуря на тему, куда русские суют мороженое. Полина ущипнула ее, давясь от смеха:
– Замолчи, они нас отравят!
Три официантки и тощий парень в тельняшке, выплыв из мрака кабака, стояли в распахнутых дверях. Парень курил в кулак, ловко стряхивая пепел сигареты мизинцем прямо на ковер.
Потом они хлебали наваристый борщ, горячий и душистый, и даже выпили водки – официантка уговорила, подобрев, когда услышала Полинин русский.
– Я-то подумала, ты тоже иностранка, – официантка покосилась на Мону. – А ты наша. А русскому человеку борщ без водки никак нельзя. По тридцать капель, а?
И рыжая тетка лукаво подмигнула, словно они были знакомы с детства.
– Школа – это временно, тут главное уцепиться. – Мона по-хозяйски разлила остатки водки, поставила графин. – Все только начинается, вся жизнь впереди.
– Ты знаешь, – проговорила Полина, глядя в сторону. – Это как в детстве с летними каникулами случалось: майские дни тянутся долго, июнь быстрее бежит, июль несется, а уж август промелькнет, даже и не заметишь. Я боюсь, что и с жизнью так…
– Так что, у нас июнь? – усмехнулась Мона.
– Угу, – кивнула Полина. – Конец июня.
Когда ей принесли цыпленка табака, Полина уже есть не хотела. Мона тут же ткнула вилкой свою котлету по-киевски и обрызгала себя жиром. Стала тереть грудь салфеткой, только все размазала по платью. Пьяно махнула рукой, подалась вперед:
– У нас там такая история! Географ наш, мистер Бринкли, с ученицей… той пятнадцать, а она уже на третьем месяце! Представляешь?
Полина перебила:
– Ты мне лучше скажи, как там вообще… Ну, в целом? В школе.
– Да как… – Мона закинула локоть на спинку стула, выставив подмышку. – Нормально. Я ж тебе говорю – временно это!
Рыжая, покачивая полными бедрами, принесла счет. Закурила, выпустила дым, сунула пачку и зажигалку в карман передника. На прощанье посоветовала быть поосторожней, поскольку на днях завалили Гурама, а сегодня все окружное грузинье съехалось сюда, на Брайтон, на поминки.
9
– Мисс Рыжик! Вам факс! – Бетси, приоткрыв дверь, с насмешливой официальностью подсунула Полине бумагу. Подмигнув, исчезла.
У Полины ухнуло в груди, она схватила липкую на ощупь бумагу, стала читать, перескакивая через строки. Дочитав до конца, тихо засмеялась, потом закрыла лицо руками. С улицы донеслась хриплая пожарная сирена, истошно взвыв совсем рядом, стала удаляться и постепенно смолкла.
– Так! – Полина часто поморгала, проверяя, не потекла ли тушь, оглядела свою кладовку. – Так…
Решив не откладывать неизбежное, она взяла телефон, нашла родительский номер, набрала.
– Привет, мам! Не, все нормально. Да нет, все в порядке. – Полина закатила глаза, повторила по слогам: – Нормально! Просто работы много, потому и не…
Она выдвинула ящик стола, прикидывая, что надо взять.
– Ага… Ну… – она, кивая, вытаскивала мелкий хлам – жестянку мятных леденцов, красный карандаш с обломанным грифелем, две ручки, коробку разноцветных скрепок, синий значок с надписью «Иисус спасет!», который кто-то всучил ей у выхода из метро.
– Я поэтому… поэтому я… – Полина страдальчески выпучив глаза, перебила мать. – Я и звоню поэтому!
Мать встряла снова. Полина обреченно уронила голову на грудь, схватила шариковую ручку, стала щелкать кнопкой. Потом чирикать по факсу.
– Здесь все. Контракт закончился. Нет, это я не хочу… Как почему? Не хочу! – Полина вдруг ойкнула – она случайно зачирикала на факсе адрес и имя. – Нет, все о’кей. Меня тут зовут… короче, в субботу ждите, папе привет.
Дома (Полина усмехнулась – какую только дыру мы не называем домом!) вещей оказалось совсем мало, но Колинда все равно всучила ей свой чемодан, здоровенный, с оббитыми углами и оранжевой наклейкой «Аборт – мое право!». В чемодан легко уместилось все барахло.
– Я свое отъездила. Теперь мы вот вместе, – она притянула Дорис за талию. – Так, сеструха?
Сестры помогли впихнуть чемодан в багажник, обнялись еще раз. Дорис, шмыгая носом, уткнулась Полине в шею.
– Вот Джаг вернется, а тебя нет… – проговорила Дорис ей в ухо. – А я так вас познакомить хотела…
Полина закусила губу, смеясь, пробормотала что-то. Снова обнялась с Колиндой, быстро нырнула в машину, повернула стартер. Выехав с парковки, притормозила, включила поворотник. Посмотрела в зеркало: сестры, взявшись за руки, провожали ее взглядом, Дорис, словно угадав, что Полина смотрит, махнула ей.
– Господи… – прошептала Полина, глотая слезы. – Господи, не дай мне, Боже, вот так…
Она оглянулась на мотель, на голые деревья. Дверь с новым замком так и не подкрасили, зато билборд над эстакадой сиял свежей рекламой газировки – бутыль колы таинственно мерцала ледяной испариной, на лоснящейся этикетке выступили хрустальные капли.
Заморосил колючий осенний дождик. Полина включила дворники, левый елозил по стеклу, оставляя мутные полосы. Она выехала на Восемьдесят первое шоссе, до границы штата оставалось миль двести, подумала, что будет здорово, если удастся засветло перемахнуть через Пенсильванию. Полина включила радио, везде жизнерадостно болтали или крутили задорный рэп, она прошлась по всем станциям, остановилась на классической. Передавали что-то струнное, похожее на Моцарта, Полина слушала, постукивая в такт большими пальцами по баранке. Дождь разошелся и лил уже вовсю, асфальт стал походить на серый февральский лед.
Полина мягко давила на педаль газа, ей казалось, что машина летит, почти не касаясь дороги, стрелка спидометра дошла до восьмидесяти миль. Ощущение опасности волновало, Полина азартно подалась вперед, обгоняя ревущий грузовик. Огромные колеса, доходящие ее «Форду» до крыши, слились в сияющие круги, они были всего на расстоянии вытянутой руки. Полине стало жарко, она подумала, что в обыденной жизни смерть редко персонифицируется так явно и находится столь близко. Она нервно засмеялась и утопила педаль в пол, медленно поравнялась с тупой мордой, хромированным бампером, на капоте сияла фигурка бизона. Девяносто миль, девяносто пять.
Грузовик остался позади, Полина откинулась, блузка прилипла к потной спине; часто дыша, словно после бега, она вытерла лоб ладонью. Скрипки замолкли, после паузы пожилой женский голос ласково сообщил, что станция «Нью-Йорк Классик» передавала Опус 33 Йозефа Гайдна. Полина загадала, что если сейчас поставят Грига, то у нее все получится. Ну не все, что-то главное. Промелькнул указатель «Альтона – 70 миль», незаметно она уже добралась до центра Пенсильвании.
Радиотетка с материнским укором уговаривала любителей классической музыки сделать небольшие пожертвования в фонд радиостанции, меценатам в знак благодарности обещала выслать тряпичные сумки с вышитыми портретами знаменитых композиторов. Полина рассмеялась. В динамиках, нарастая, послышался треск, станция выходила из зоны приема.
– Ну не тяни… – нетерпеливо прикрикнула Полина на радио, – Грига давай!
Ведущая послушно замолчала и сквозь помехи объявила:
– Программу «Романтическое настроение» продолжит композитор, которого называли…
Затрещало сильней, Полина прибавила громкость.
– … северный Шопен. Фортепианная соната ми минор норвежского композитора девятнадцатого века Эдва-а…
Треск полностью заполнил эфир, но Полина, радостно колотя по баранке, закричала:
– Грига! Эдварда Грига! Ми минор, твою мать!
На горизонте, прямо по курсу, появилась плоская серая полоса, казалось, там идет сплошной ливень. Полоса росла, темнела, уже можно было разглядеть вершины и хребты, складки отвесных склонов.
– Аппалачи… – прошептала Полина. – Настоящие горы.
До гор оставалось еще миль двести, нужно было заправиться и решить относительно ночлега.
10
Переночевала в страшноватом мотеле: деревянные кривобокие хижины, некрашеные и потемневшие от времени, сползали по пологому берегу к широкому ручью, другой берег круто уходил вверх, дальше и выше громоздились горы.
Ночью ручей ворчал, Полине казалось, что за фанерными стенками бродят дикие звери, хищные и коварные. Утром было смешно вспоминать эти страхи, солнце ярко светило в щели уютной хижины, вода ручья весело плескалась, старый «Форд» нежился в кружевной тени какого-то почти экзотического дерева.
Горный серпантин круто накручивал спирали. Исполинские деревья вплотную подступали к обочине, иногда за поворотом внезапно открывалась бездна, Полина невольно отстранялась, поглядывая вниз на дикие камни и острые верхушки сосен. Взобравшись на плато, она притормозила. Заглушив мотор, выбралась из машины. Голова кружилась, от тишины и простора у нее перехватило дыхание, она осторожно подошла к краю и застыла, разглядывая клочья молочного тумана, тихо плывущего внизу. Два орла беззвучными кругами скользили между лазурным небом и кудрявыми рощами тенистых долин, уходящих и тающих в романтическом мареве.
– Какая красота… – пробормотала Полина, разглядывая осенний красно-желто-оранжевый ковер внизу. – Какая никчемная красота! Бесцельная, бессмысленная и никому не нужная красота.
Она глубоко вдохнула, от недостатка кислорода голова чуть кружилась, Полине казалось, что она вот-вот поймет нечто важное, поймает какую-то главную мысль. Отчего люди стремятся в город без горизонта? И почему здешняя божественная красота никому не нужна, кроме проезжающих мимо неудачников? Да, именно неудачников. Вроде нее.
Орлы сместились дальше и теперь нарезали неспешные круги над гуашевыми холмами между двух лиловых отрогов, по которым ползли ленивые тени одинаково круглых, полупрозрачных облаков. Полина вздохнула, села в машину. Уезжать не хотелось, она медлила, потом повернула ключ и запустила мотор.
После перевала дорога запетляла вниз, «Форд» весело катил на нейтралке, порой разгоняясь так, что Полине приходилось даже притормаживать на поворотах. Навстречу попался кряхтящий грузовик, древний, в бурых пятнах ржавчины, к решетке радиатора был приделан бычий череп. Полина, в меру суеверная, предпочитала толковать знамения по своему усмотрению, бычий череп в данном случае стал, безусловно, добрым знаком.
Горы, оранжевые кленовые рощи остались позади, дорога, поскучнев, вытянулась. Мимо поплыли скошенные долины, одинокие фермерские домики, долговязые южные тополя, уныло расставленные через равные промежутки, иногда попадались заброшенные амбары с продавленными черными крышами. Пахло сухой травой, пылью, южной осенью. Полина включила радио, эфир был пуст. Она перешла на длинные волны, пощелкала, там тоже была тишина. Ей стало жутковато, она дотянулась до карты, сложив ее и приспособив на баранке, пальцем провела по Восемьдесят первому шоссе на юг, через горы, вниз, все время вниз и на юг. Сбиться было невозможно. Она хмыкнула, кинула карту на сиденье.
– Ну и глушь… – прошептала она, потом спросила с вызовом: – Ты ж этого и хотела? – И добавила: – Дура…
Промелькнул указатель: «Данциг – 75 миль», сердце подпрыгнуло и заколотилось быстрей, тревога сменилась растущим азартом, нервным и суетливым, как перед надвигающимся экзаменом. В голове возник рой мыслей: сразу в школу? Или найти эту Веру Штаттен-как-там-ее? Или остановиться в мотеле, привести себя в порядок? И что надеть?
Ни одна мысль не была додумана до конца, когда начались пригороды Данцига: фермерские домики с разноцветными кровлями, плодовые сады, пятнистые коровы. Долго играла в прятки макушка церкви; наконец, вынырнув из-за деревьев, засияла стальным крестом. На обочине появилась резная доска на двух чурбачках: «Добро пожаловать в Данциг!»
Полина улыбнулась, кивнув, сбросила скорость. Она разглядывала фасады беленых домов: на открытых верандах стояли деревянные шезлонги и кресла-качалки, на ступенях желтели большие тыквы, снопы соломы, огородные пугала в клетчатых рубахах. Точно – сегодня же тридцать первое октября, канун Дня всех святых, Хэллоуин! Увидела вывеску мотеля «Лорелея», не думая, тут же свернула.
Поднялась по белым ступеням, обходя здоровенные тыквы, в тыквах кто-то мастерски вырезал зверские рожи. В холле, уютном до жеманства (лавандовые веночки, рамки с фальшивыми старинными гравюрами романтического характера, запах приторных ванильных свечек пополам с еловым освежителем), за конторкой стояла и улыбалась симпатичная ведьмочка с зелеными волосами и в остроконечной черной шляпе с картонными полями. У ведьмы оказался южный говор, такой же, как у Веры, гласные звучали округло и ласково. Ведьма, не переставая улыбаться ни на секунду, аккуратно вписала Полину в гостевую книгу, протянула ключ. Если это обычное состояние, то интересно, что происходит с лицом, когда она действительно хочет улыбнуться, думала Полина, поднимаясь на второй этаж.
Комната оказалась солнечной бело-розовой кельей, с фотографией веселых котят в резной рамке и горкой вышитых подушек на туго заправленной кровати. Полина долго стояла под душем, когда вернулась в комнату, солнце уже село, покрасив небо седым маревом с нежнейшим переходом из персикового в платиновый.
Спустившись вниз, Полина сунула в рот малиновый леденец, фаянсовая плошка в виде тыковки с разноцветным монпансье стояла на конторке, поболтала с ведьмочкой, та изнывала от скуки и, казалось, могла трещать до утра. Она сетовала, что сейчас на площади начнется маскарад, гулянье, будут раздавать конфеты и будет приз за лучший костюм, который в том году выиграла Лори Клопшток, хотя, на ее взгляд, у Линн Тотенберг костюм был куда эффектней и остроумней – ведь сколько можно наряжаться зомби и всякими упырями? Спасительный телефон зазвонил, ведьмочка отвлеклась, Полина помахала ей рукой и юркнула в дверь.
Снаружи быстро темнело. Следуя только что полученным наставлениям, она дошла до первого перекрестка, свернула на Кёниг-штрассе, миновала кирпичную каланчу и глухое здание пожарной охраны, похожее на тюрьму, повернула направо и оказалась на Курфюрстен-аллее. Гулянье там было в самом разгаре, ведьмочка оказалась права – местные относились ко Дню всех святых весьма серьезно. Полина нырнула в маскарадный поток.
Прямо перед ней вышагивал, как осторожная цапля, князь Дракула в высоких ботфортах, к широкому поясу была приторочена женская голова с убедительной резиновой трахеей. Сбоку прошмыгнули два чертенка с эластичными пунцовыми рожками.
Гуляющие неспешно брели по проезжей части; светофор, свисающий на перекрестке, растерянно моргал желтым на все четыре стороны. Фасады домов были затянуты синтетической паутиной, летучие мыши размером со среднюю собаку свисали с карнизов, на тротуаре, за траурными черными столами, тускло освещенными рыжими лампадами, сидели ведьмы, вурдалаки и прочая нечисть. Они раздавали гуляющим конфеты. Полина подставила ладонь, пупырчатый зеленокожий упырь сунул ей пару пестрых шоколадок.
С орехово-пралиновым привкусом во рту она, влекомая ряженой толпой, оказалась на площади. Желтые фонари по периметру, невнятно стилизованные под какую-то эпоху, заливали площадь золотистым светом и придавали происходящему совершенно сказочный вид. Полина вытянула шею и поднялась на цыпочки. Площадь упиралась в ступени псевдоготического собора (Полина на втором курсе прослушала семестр по истории архитектуры и неплохо разбиралась в нюансах) с одной центральной башней. Архитектор, очевидно, подражал не французской или английской, а немецкой готике, отличавшейся аскетичностью отделки и строгой, почти крепостной геометрией. Собор из светлого песчаника был построен совсем недавно, каменная резьба, колонны, стены сияли кремовой белизной, казалось, каменотесы и каменщики только вчера, разобрав леса, ушли отсюда. Полине неожиданно пришло в голову, что и Нотр-Дам, и Кельнский собор, и Шартрский, да и все остальные шедевры готики, изначально выглядели именно так – светло, легко, почти воздушно. Что хмурыми, закопченными, седыми монстрами их сделало время.
Раздались крики, толпа заволновалась, головы задрались вверх. Там, на высоте третьего этажа, по туго натянутому металлическому тросу пронеслась ведьма. Размахивая помелом и визжа, она скрылась в дальнем конце площади. Ряженые вокруг оживленно заголосили, кто-то очень похоже прокричал петухом, в ответ тут же закукарекали сразу из нескольких мест. Полина увидела, как на невысокий подиум у собора выходят какие-то люди, ярко вспыхнула рампа, отбросив на портал церкви корявые тени. Невидимые динамики ожили и басовито заворчали, потом, зафонив, заскрежетали, толпа отозвалась свистом и улюлюканьем.
– Ленц, сапожник! – засмеялся кто-то сбоку. Рядом с Полиной стояла развратная медсестра в шапочке с красным крестом, белой юбчонке и сетчатых чулках на резинках. На ляжках и упругом бюсте зеленели весьма убедительные трупные пятна. Медсестра обращалась к бледному призраку в ржавых цепях.
По стене собора забродили крабьи тени, кто-то проверял микрофон, цокая языком. Потом наступила тишина.
Вдруг тревожно вскрикнули скрипки, Полина узнала «Полет валькирий». Ворвался оркестр с главной темой, толпа восторженно зашумела, раздались аплодисменты, на подиуме появился некто в высоком цилиндре и поднял руку. Вагнер настойчиво громыхал одной и той же фразой, вполне успешно пытаясь навечно ввинтить ее в память слушателей – Полина точно знала, что именно будет крутиться в голове перед тем, как ей удастся заснуть сегодня ночью.
– Ты думаешь, опять Хильде дадут? – спросила медсестра.
– Хильду прокатят! – Призрак потряс седыми космами. – В том году ей дали… Хорошего понемножку…
– Такая сучка… – процедила медсестра.
– Я думал, вы подруги. – Призрак зазвенел цепями, поправляя кованый ошейник. – На хер, кожу стер этой фиговиной…
– Я ж предлагала – пиратом. А ты – призраком хочу, призраком…
11
Какая-то птаха как заводная повторяла одну и ту же трель из трех нот, Полина замычала и, не открывая глаз, сунула голову под подушку. В мозг вплелся Вагнер с настырными валькириями, постепенно стало ясно, что самая сладкая часть сна – утренняя – непоправимо испорчена.
Не вылезая из-под подушки, она припоминала вчерашний вечер: призрак оказался прав – Лори прокатили, приз получил какой-то мужчина, изображавший игуаноподобного пришельца из космоса с зубастой пастью и мощным крокодильим хвостом. Потом начались пляски, Полину втянули в хоровод, она скакала между развратной медсестрой, которую звали Моника, и безымянным скелетом с жаркими ладонями.
Полина тяжко вздохнула и, смирясь, открыла глаза. Солнце светило вовсю, по потолку разливались радужные полосы, а на оконном карнизе сидел кардинал и, склонив к стеклу голову с красным хохолком, упрямо высвистывал свою трель. Полина зевнула, дотянулась до розетки, она оставила на ночь заряжать телефон. Сигнала не было. Подошла к окну – та же история.
Рядом с кроватью стоял телефонный аппарат цвета слоновой кости, угловатый, с квадратными кнопками и массивной трубкой, телефон напоминал бутафорию, но, как ни странно, работал.
Вера ответила сразу, словно сидела и ждала у телефона.
– О-о! Доброе утро! – грудным контральто пропела она; связь оказалась превосходной, Полина покосилась на дверь, будто Вера могла прятаться там. – Ждем вас, а как же! Вы где? Ну-у, это совсем рядом!
Действительно, школа оказалась совсем рядом. Вера Штаттенхаммер, секретарь школы, как значилось на дверной табличке, круглолицая, с румяными ямочками, сразу же выставила чай с бисквитами и затеяла пространную беседу на отвлеченные темы, которые она ловко меняла одну за другой, как партнеров в польке.
Они сидели за кокетливо кривоногим столиком с инкрустациями, будто специально сконструированным для таких вот милых чаепитий. На стене висел портрет Христа, мастеровито написанный под Хальса, в коричневато-золотистой голландской гамме с ярким боковым освещением, теневая часть головы контражуром рисовалась на охристом фоне иерусалимского неба. Иисус, чуть рассеянно, но в целом вполне добродушно улыбаясь, щурился на Полину, Полина тянулась за третьим бисквитом – она ничего не ела со вчерашнего дня.
– Это просто чудо, что за бисквиты! Правда? – восторгалась Вера. – Ангельские!
Полина поначалу нервничала, чашка мелко цокала о блюдце, но постепенно сдобный говорок Веры и ее домашние манеры сделали свое дело – минут через пятнадцать Полина уже улыбалась, закинув ногу на ногу, кивала и вовсю поддакивала миссис Штаттенхаммер.
Очевидно, сильно за сорок, Вере удалось сохранить свежесть, которая с годами трансформировалась в ядреность. Крепкая и ладная, она напоминала магазинное яблоко идеальной формы, краснобокое и гладкое, больше похожее на парафиновый муляж, чем на съедобный фрукт.
– Вы не поверите, у нас тут даже колибри водятся! – Вера пальцами показала размер птицы. – Вот такусенькие!
В окно заглядывал рыжий клен, за ним виднелась церковь, сегодня она показалась Полине гораздо менее внушительной, но насчет стиля она не ошиблась – церковь была миниатюрной копией Ульмского собора с вытянутой алтарной частью и двумя часовнями. Единственной вольностью местного архитектора оказалась роза на фасаде, разноцветный затейливый витраж, который отсутствовал в немецком оригинале.
– К сожалению, мистер Галль на теологической конференции в Далласе, вернется только в пятницу, – безо всякого перехода Вера заговорила о делах. – Но не беспокойтесь, мисс Рыжик, он мне оставил все инструкции относительно вас.
Руки у Полины снова затряслись, она быстро сложила их на коленях и выпрямила спину. Где-то вдали часы начали отбивать какой-то утренний час.
– Контракт, медицинская страховка, короче, все, что касается работы, вы обсудите с мистером Галлем. – Вера махнула пухлой ладонью, словно речь шла о вещах второстепенных. – Мне же поручено вас расквартировать и обустроить. По мере сил. – Она задорно рассмеялась.
Полина засмеялась в ответ. Все происходило как-то странно, совсем не так, как она себе это воображала. Ни интервью, ни разговоров о программе преподавания. Вера выудила из стола ключ с картонной биркой на бечевке, взяла лист бумаги и начала вычерчивать план.
– Домишко так себе, но поскольку принадлежит он школе, платить будете только за газ и свет. – Вера закончила рисовать план, поставила крестик и написала адрес: Розенкранц 17. И дважды подчеркнула. – Держите, – и протянула Полине бумагу и ключ.
В коридоре что-то загремело, грохнула дверь, послышался топот и визг. С неожиданной прытью миссис Штаттенхаммер выскочила из-за стола и распахнула дверь.
– Что тут происходит? – строго спросила она.
В ответ заголосили, перебивая друг друга:
– Гадюка!
– Дура, это аспид!
– Ленц змеюку притащил на химию, а она…
Вера подняла руку:
– Молчать! Всем в класс. Ленц, ко мне!
Полина поразилась перемене: Вера бисквитно-плюшевая вмиг обратилась в Веру железобетонную. Словно угадав мысль, она повернулась и сладко улыбнулась Полине:
– Выпускной класс. Ваши…
Полина ожидала увидеть мускулистого прыщавого наглеца, но Ленц оказался невысоким брюнетом с красными губами и явной примесью то ли итальянской, то ли испанской крови. Войдя, он притворил дверь, тихо поздоровался. Он простодушно разглядывал Полину, та, смутившись, опустила взгляд, успев заметить, что глаза у Ленца светло-серые, а ресницы темные и по-девичьи длинные. И еще румянец на скулах, тот, почти малиновый, особенно яркий на смуглой коже.
Вера Штаттенхаммер отчего-то тоже смутилась и спросила тусклым голосом:
– Михаэль, зачем же змею в школу?
12
Улица Розенкранц, вопреки пышности звучания, на деле была окраинным закоулком, упиравшимся в старое кладбище. Дом номер семнадцать оказался предпоследним, следующим был запущенный двухэтажный особняк с линялым флагом и решетками на окнах. Полина вышла из машины, поглядела на серые кладбищенские камни, унылых ангелов и седые кресты, вздохнула и потащила чемодан на крыльцо.
Замок открылся легко, пахнуло сухими досками. Полина сразу вспомнила, что так пахло на летнем чердаке в их доме, там был сундук со старыми журналами, какие-то пыльные коробки, две пары лыж, которые так никогда и не увидели снега.
Оставив входную дверь нараспашку, Полина тихими шагами обошла первый этаж – тесная прихожая вела в гостиную с камином и двумя мутными окнами; она провела пальцем по подоконнику – пыль, между рам чернели мумии крупных мух. Посередине стоял круглый стол, простой, с глубокой царапиной через всю столешницу и светлыми кругами от мокрых стаканов, к столу были приставлены четыре ореховых венских стула, шатких и скрипучих даже на вид.
Из гостиной узкая лестница вела на кухню, там в углу темнела доисторическая газовая плита с духовкой не меньше крематорской печи. Холодильник был распахнут настежь. Полина нашла шнур, воткнула в розетку. Агрегат вздрогнул и утробно заурчал. Захлопнув дверь, Полина увидела снаружи сувенирный магнит «Нью-Йорк Сити Балет»; она улыбнулась – точно такой же был и у нее. Магнит прижимал цветное фото. Женское лицо показалось знакомым, мелкие кудряшки черных волос, узкие скулы, по-детски крупные передние зубы. Рядом улыбался мужчина; вглядываясь в него, Полина застыла и непроизвольно открыла рот. На фотографии рядом с задорной брюнеткой стоял профессор Колумбийского университета Саймон Лири. За его спиной высилось здание международного факультета, из кустов на клумбе торчал бюст Сократа. Дальше шел Декарт, за ним Коперник. Два последних в кадр не попали.
Полина, не зная, что делать с карточкой, повесила ее обратно на холодильник, вернулась, перевернула лицом вниз, пришлепнула магнитом.
Дверь из кухни вела на задний двор, квадратный, зажатый сплошным забором. Здесь пахло осенью. Двор походил на тесный ящик, с двумя голыми деревьями в солнечных бликах, сухая листва плотно укрывала землю, прятала какие-то непонятные предметы странных форм. Посередине стояло кресло-качалка из плетеной соломки, усыпанное мелкими, похожими на медяки листьями.
На втором этаже (два пролета узких скрипучих ступенек) обнаружилась огромная спальня в три окна с прекрасным видом на кладбище, мрачная кровать темного дерева с варварской резьбой, встроенный шкаф, на перекладине болтались пустые вешалки, а на верхней полке, узкой и пыльной, желтел толстенный корешок телефонной книги. Полина пошарила рукой, достала еще одну книгу. Это была Библия Гидеоновского издания, из дешевых, какими снабжаются второсортные отели по всей стране. Стерев ладонью пыль с переплета, Полина сунула книгу обратно на полку.
На стене рядом с кроватью висел прошлогодний календарь с репродукциями Иеронима Босха. Полина усмехнулась: календарь был раскрыт на «Семи Смертных Грехах».
Соседняя дверь вела в туалетную комнату с ванной сомнительной чистоты, но внушительных размеров. Над ванной было большое окно, выходившее на соседний дом. Оттуда, прямо из-за забранного решеткой окна, на нее глазел какой-то старик.
– Только этого мне не хватало, – проворчала Полина. Она хлопнула дверью и пошла вниз за чемоданом.
В кособоких кухонных шкафах нашлась посуда, Полина свалила тарелки и чашки в раковину. Залезла под мойку, в дальнем углу притаились заплесневелые резиновые перчатки и пустая коробка из-под стирального порошка. Выбора не оставалось – нужно было ехать в магазин. Составлять список не хотелось, хотя она была уверена, что наверняка что-нибудь забудет.
Маркет «Глория» с одним кассовым аппаратом и спящей толстой кассиршей напоминал тысячу других захолустных магазинчиков, разбросанных по всем штатам от океана до океана: те же полосатые маркизы на немытых окнах, шахматные квадраты линолеумного пола, ряды пестрых консервов, коробок и банок чередовались с пыльными книгами в линялых обложках и скобяными изделиями. Нагрузив доверху тележку, Полина подкатила к кассе, бухнула коробку стирального порошка на прилавок. Тетка встрепенулась, затарахтела клавишами.
– Извините, – спросила Полина, озираясь. – А где у вас сигареты?
Тетка перестала греметь, уставилась на нее.
– Мы этим… – мучнистое пористое лицо брезгливо сморщилось, будто речь шла о порнографии. – Этим мы не торгуем.
Остаток дня прошел в уборке. Нацепив наушники, Полина, громко и фальшиво подпевая Стефани, ползала с тряпкой по полу, терла стекла и двери, сметала из углов паутину. Кафель на кухне пришлось драить щеткой, в результате плитки пола оказались не коричневыми, а светло-серыми. Второй этаж продвигался легче, там уборка шла под лирическую подборку Боно.
Читать бесплатно другие книги:
