К югу от Вирджинии Бочков Валерий

22

Каникулы закончились, в новогоднюю ночь налетела гроза, лихая, летняя, какие случаются на юге в конце августа, с хлестким косым ливнем, пушечным громом и непрерывными сполохами молний. Одна, в руку толщиной, саданула прямо в центр кладбища, вся округа вспыхнула страшным голубым светом, небо вздрогнуло и в тот же миг треснуло с таким грохотом, что Полина отскочила от окна. В углу протек потолок, сначала потемнел и набух, а под конец весело закапал, пришлось возиться с ведрами и тряпками до часу ночи. Елка грустно моргала разноцветными лампочками в пустой гостиной, шампанское так и осталось в коробке мерзнуть на полке холодильника, Полина, уже в кровати, вспомнила бабушкину присказку: «Как встретишь Новый год, так весь год и проживешь».

Что могли означать мокрые тряпки и эпическая гроза, Полина так и не решила, но во сне она каталась на велосипеде по берегу моря. Гнала вовсю по тугому мокрому песку, даже слышала писк чаек, хотя самих птиц видно не было, потом, с неожиданной бесшабашностью (в хороших снах бывает эдакая лихая уверенность в собственной неуязвимости), резко крутанула руль и направила велик на глубину, но тонкие шины продолжали скользить по поверхности волн.

Она крутила педали, вода под колесами темнела, яркая бирюза постепенно налилась малахитовой хмарью, дюны за спиной вытянулись в слюдяную полоску, некто без особой фантазии воткнул в берег пару чахлых пальм. Азарт сменился тревогой, толща хмурой воды под ногами пугала, колеса стали пробуксовывать, вязнуть, словно в сыром песке, педали черпать воду. Полина начала погружаться. Отчаянно налегая на педали, она поняла, что это не спасет, надо плыть. Хотела соскочить с седла, но оказалось, что ладони приклеились к рулю, а ноги намертво приросли к педалям.

Под ней клубилась бездна, медленно ушли под воду и тускло мерцали спицы, стальные обода колес, вот погрузился руль, вода дошла до подбородка. Полина жадно вдохнула и опустилась в бутылочную мглу. Утонуть оказалось не больно, она тихо скользила все глубже и глубже, подняв голову, увидела, как солнце, став тусклой звездой, постепенно погасло. Тьма сгустилась, вода стала тягучей, как кисель. Света не было, какие-то громоздкие тени ворочались рядом, задевая ее скользкими боками. Полина ощутила вдруг тоску, нестерпимую, как ожог. Ей захотелось выть, кричать, позвать кого-то на помощь, но рот не открывался, губы намертво слиплись, и она продолжала лениво падать все глубже и глубже.

К утру второго января дождь все-таки закончился, в рваные дыры серых туч осторожно выглянуло голубое небо, Полина крадучись вела свой «Форд» по затопленным по колено улицам Данцига. Город напоминал Венецию, впрочем, она там никогда не была, но сама мысль казалась ей забавной и романтичной: плеск весла, гондольеры, серенады. Но главное – велосипедный сон был растолкован.

Класс поредел наполовину, Полину подмывало отменить занятия. Решив посоветоваться, она пошла к директору. Кабинет Герхарда был заперт, Полина постучала к секретарю, Веры тоже не оказалось, но дверь к ней была открыта. Полина заглянула, рядом с письменным столом ядовито желтели резиновые сапоги миссис Штаттенхаммер. Аккуратная Вера подстелила под них свежий номер «Данцигского Вестника».

Полина оглядела пустой коридор, прошмыгнув в кабинет, тихо притворила дверь. Подошла к шкафу, на полках теснились канцелярские папки, к корешкам были приклеены ровные этикетки: «Мед. страховка», «Налоги», «Благотворительность», «Внеклассная работа» и дальше в таком же роде. На нижней полке стоял архив, разобранный по годам. Полина вытащила прошлогодний том с личными делами учителей. Сразу после тренера по плаванию Дональда Манна, кривоногого лысеющего коротышки, пытавшегося приударить за Полиной, шла некая Лорейн Андик, преподаватель литературы. Полина раскрыла ее папку, на фотографии была девица с холодильника. Дальше шел ворох невразумительных справок, каких-то выписок с печатями и без, копия университетского диплома – Лорейн окончила Колумбию четыре года назад.

Поэтому я ее не помню: я только начинала, она уже защищала диплом. Полина вздрогнула – кто-то бойко шел по коридору, быстро приближаясь к двери. Подколотые документы топорщились, застревали в кольцах скоросшивателя. Толстая папка не хотела вставать на место, Полина сунула папку сверху и шагнула от шкафа.

Вера распахнула дверь, остановилась удивленно.

– Половины класса нет, – торопливо заговорила Полина. – Из-за воды этой… Хотела у мистера Галля узнать, но его нет, зашла к вам…

– Что узнать? – улыбаясь, холодно спросила Вера, ее взгляд остановился на полках с папками. – Что узнать?

– Может, отменить надо. Занятия. Мы важный момент проходим. Если половина класса пропустит… – Полина стушевалась, замолчала.

– Не надо. Зачем же отменять, – подходя к шкафу, сказала Вера. – Дети пришли учиться, преодолевая непогоду, а вы – отменить. Зачем же. Не надо.

Она вытянула папку с личными делами, поправила торчащие документы, аккуратно поставила на место.

– Что-нибудь еще? – спросила, глядя Полине в глаза.

В классе стояла особенная тишина, ученики, добравшиеся почти вплавь, действительно хотели быть здесь. Полина раскрыла старую пухлую книгу, суперобложка давно потерялась, малиновый коленкор полинял и был в пятнах. Начала читать. Голос, поначалу глухой и скучный, постепенно стал живей, звонче.

«В этом коротком взгляде Вронский успел заметить сдержанную оживленность, которая играла в ее лице и порхала между блестящими глазами и чуть заметной улыбкой, изгибавшею ее румяные губы. Как будто избыток чего-то так переполнял ее существо, что мимо ее воли выражался то в блеске взгляда, то в улыбке. Она потушила умышленно свет в глазах, но он светился против ее воли в чуть заметной улыбке».

Полина дочитала и остановилась, подняла глаза.

– Я вернулась назад, чтобы напомнить вам, как все начиналось, – сказала она. – Прежде чем вы броситесь оглашать свои инквизиторские вердикты. Помните эпиграф: «Мне отмщение, и Аз воздам»? Что хотел сказать автор, какое напутствие давал нам, читателям?

– Не суди, да не судим будешь? – Ленц ласково посмотрел на Полину, она отвела глаза, быстро заговорила:

– Михаэль прав, это слова апостола Павла из «Послания к Римлянам»: «Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: «Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь».

– Что является логическим продолжением позиции непротивления злу, – продолжил Ленц. – Возлюби врага своего! Миссия истинного христианина – любовь! Карать предоставь Господу.

– Или наоборот. – В дверях стоял директор, Полина не заметила, когда он вошел. Герхард, в овечьем свитере грубой вязки и мордатых резиновых сапогах, напоминал исландского рыбака. – Дело в том, что Павел сам цитирует эту фразу, первый раз она встречается в «Последней песне Моисея», в части «Второзаконие» Ветхого Завета и имеет более суровый смысл, а именно: «Меня оскорбили, и я отвечу на оскорбление».

– Автор призывает к мести? – с хитроватой наивностью спросил Ленц. – Мы про Толстого говорим, да?

Герхард улыбнулся, провел ладонью по скуле, Полина заметила, что он не брился сегодня, а проступившая щетина оказалась совсем седой, белой, как соль.

– Настоящий писатель не кормит читателя готовым блюдом, он дает нам все ингредиенты и сообщает кулинарный рецепт. Настоящая литература – это не харчевня фастфуд, где даже и жевать почти не надо, лишь проглотить.

– Так что, выходит, одну и ту же книгу можно трактовать по-разному?

– Хорошую, да! – Герхард уверенно сунул руки в карманы, вышел на середину класса. – Если это не инструкция для газонокосилки, книга должна заставлять наши мозги шевелиться, нашу душу работать. Западная цивилизация, в инфантильном желании не утруждать себя ни в чем, уже наполовину мертва. Правительство наивно усмотрело для себя выгоду в лени своих граждан, принялось развлекать их. Даже новости превратили в веселое шоу, иногда жуткое, иногда умильное, но никогда не скучное.

Директор зло усмехнулся:

– Скука – страшная сила! Скучающий человек начинает думать, у него появляются мысли, он анализирует и делает выводы. Человек скучающий есть человек мыслящий! Но именно такой человек западной цивилизации и не нужен, с таким слишком много хлопот.

Голос директора стал жестким, Герхард больше не улыбался. Полина видела, как класс постепенно подобрался, с лиц исчезли ухмылки. Его слушали.

– Сегодняшний американец похож на пиявку, – брезгливо сказал Герхард. – Он присосался к большому экрану телевизора, или к среднему дисплею компьютера, или к маленькому экрану смартфона. Что ж его там так заворожило? Математическая задача, хитроумная шарада, научный трактат, ниспровергающий ошибочную теорию? Нет. Или, может, он изучает иностранный язык, какой-нибудь испанский, чтоб прочесть Сервантеса в подлиннике? Или разбирает этюды Фишера? Или изучает документы комиссии о причинах последнего финансового краха? Нет! Нет и нет!

Директор звонко ударил кулаком в ладонь.

– Нет, – сказал он тихо. – Он смотрит, как Снуки из Нью-Джерси ест третье пирожное подряд и жалуется на депрессию, которая вызвана тем, что она весит три центнера и ее никто не любит.

При слове Нью-Джерси Полина испытала привычную неловкость. Как при упоминании семейного порока.

– Или там показывают уморительного терьера, которому отрезали задние ноги и приделали вертлявые колесики и как теперь потешная автопсина гоняет забавных утят по двору. – Герхард шел между рядов, говорил, внимательно вглядываясь в лица. – Еще очень смешно смотреть, как шимпанзе курит, затягивается, кашляет до упаду. Это тоже очень смешно.

Директор замолчал, Полина видела его прямую спину, затылок и сжатые до белых костяшек кулаки. В тишине прогремел звонок, никто не пошевелился. Эхо отзвенело в коридоре, и снова стало тихо.

– Это лицо современной цивилизации. – Герхард развернулся, устало пошел к доске. – Изменить глобальный ход событий мы не можем. Но мы можем и должны оставаться людьми. Здесь, в Данциге.

Директор взглянул на Полину, она растерянно опустила глаза, делая вид, что ищет что-то в классном журнале.

– А начинать нужно здесь, в классе, – уже обычным голосом сказал Герхард. – На уроке литературы. Прошу продолжать, мисс Рыжик.

И директор, бухая сапогами, вышел из кабинета.

23

Второй час занятий начался с сюрприза. Обсуждали образ Анны, ученики горячились, спорили, Полина их не прерывала, воздерживалась от комментариев. Неожиданно Хильда Эммерих, угрюмо молчавшая до сих пор, подняла руку и встала.

– Все, что вы тут говорили, – она оглядела класс, – полная чушь.

Указательным пальцем она поправила очки.

– Анна страстно любит Вронского? – с мрачным торжеством спросила она. – Анна не может жить без своего сына? Анна жертвует всем ради своей любви, она бросает вызов бездушному свету, ибо не может состоять в браке с холодным, циничным карьеристом-мужем. Анна глубоко чувствующая, страстная натура.

Хильда взглянула на Полину. Потом на притихший класс.

– Где вы это все вычитали? В какой книге? – она усмехнулась. – Я так, интересуюсь, потому что Толстой такого не писал.

Тут заголосили все сразу, Хильда высокомерно поглядывала сквозь толстые стекла очков, не вступая ни с кем в пререкания.

– Она – королева! Это ж какая женщина! – кипятилась медсестра-Шарлотта, толкая Ленца в спину. – Чего молчишь? Скажи ей!

– Зачем? У Хильды Эммерих в стальной груди вместо сердца жестянка с гвоздями, – снисходительно ухмыльнулся Ленц. – Какой смысл говорить о любви с роботом?

Шарлотта резко засмеялась, будто залаяла. Другие охотно подхватили – Ленц был классным любимцем. Полине даже стало жаль Хильду: бедная девчонка всего добивается своим горбом, зубрит, наверное, от темна до темна, не то что этот смазливый Ленц.

Хильда побледнела, ее румяное лицо стало пепельным. Она подняла руку, смех смолк.

– Давайте оперировать фактами. – Хильда нарочито повернулась к Ленцу спиной. – Вы позволите, мисс Рыжик?

Полина неохотно кивнула, у нее внутри словно кто-то завязал узел и с иезуитской медлительностью стягивал концы.

– Итак, – Хильда вышла к доске и повернулась к классу. – Впервые Анна появляется в романе с целью примирить супругов Облонских. Ей удается восстановить мир в семье своего распутного брата хитрыми женскими уловками и ложью. Параллельно она мимоходом обольщает Вронского, безжалостно разрушив его помолвку с Кити. Последняя из-за этой травмы чудом остается жива.

Хильда вдохнула, быстро и прерывисто, продолжила:

– Мимоходом упомянем брата Анны: Стива – зеркальное отражение сестры, лживый, никчемный развратник, промотавший приданое жены, проводит жизнь в кутежах, пьянствует в чужих поместьях, на охоте. Обаятельный плут, причем он осознанно использует свое обаяние. Использует, как оружие.

Толстой упомянул еще двух родственников этой славной фамилии: тетку-приживалку княжну Варвару и другую тетку… – Хильда замялась, пытаясь вспомнить имя. – Этой второй чуть ли не шантажом удалось в свое время выдать племянницу Анну за добропорядочного Каренина.

Полина наблюдала за лицами учеников, недоверие и усмешки сменились мрачной сосредоточенностью. Дылда Глина за последней партой сидел, приоткрыв рот. Хильда, поначалу нервная, стала говорить уверенней, весомей.

– Автор беспощадно показал равнодушие Анны к своей дочке. Как же так? – ведь это плод их великой любви. Вронский сходит с ума от невозможности назвать этого ребенка своим, Анна абсолютна индифферентна. Даже хрестоматийная любовь к сыну при внимательном анализе текста оказывается скорее капризом взбалмошной бабенки, она преспокойно обходилась без Сережи несколько лет.

Ленц громко подвинул стул и, сложив руки на груди, вытянул в проход ноги. Хильда не обратила внимания.

– То, что Анна ненавидит Каренина, особенно его знаменитые уши, не мешает ей брать у него деньги, огромные деньги – аппетит у барышни отменный, ей не совестно присылать ему счета из модных магазинов. Точно так же она доит и простодушного Вронского – какая милая семейная традиция, как это похоже на Стиву! Путешествия по Италии, старинная вилла, заказ портрета у модного художника, бесконечные наряды, украшения, потом роскошная реконструкция родовой усадьбы Вронских. Скромную, порядочную Долли тошнит от этой показухи, она бежит оттуда.

Полина заметила, что простодушная Шарлотта слушала, приоткрыв рот.

– Толстой – мастер, у него нет случайностей, если он что-то нам сообщает, то это неспроста. В начале романа подробно описывается спартанский быт Вронского, он офицер, его не интересуют мишура и побрякушки. Честь, удаль и мужская дружба – вот Вронский в начале. Из чего мы можем сделать вывод – причина роскоши, мотовства в Анне.

Хильда передохнула, поправила очки.

– На протяжении книги эта женщина несет только горе, в ней ярко выраженное разрушительное начало. Честнейший Каренин, благородный Вронский, двое брошенных детей, Долли, которой почти удалось вырваться от мерзавца мужа, Кити, едва не умершая после расстройства помолвки. Этому виной лишь…

Она остановилась, словно потеряла нить. За окном задорно, словно цикада, затарахтел генератор.

– Анна… – продолжила Хильда не очень уверенно, стрекот генератора отвлекал и мешал сосредоточиться. – Анна красива. Убийственно красива. Толстой постоянно подчеркивает манящую, соблазнительную прелесть этой женщины. В этой красоте есть что-то завораживающее, что-то сверхъестественное. Что-то дьявольское. – Хильда замолчала, потом повернулась к Полине и тихо сказала: – Я думаю, что она – Сатана.

Генератор фыркнул и замолчал. Конец фразы прозвучал в тишине, Полина понимала, что это уже слишком, что надо что-то сказать, но, увидев холодный взгляд Хильды, промолчала.

– В Писании сказано – явится он в мужском или женском обличье, в сияющих одеждах, подобных золотому дождю, красотою лика своего будет пленять взоры, а сладкими речами смущать души. – Голос Хильды Эммерих не изменился, но спина выпрямилась, а в лице вспыхнуло что-то хищное и настороженное.

– Обольщать он станет любовью и состраданием, но ядом обернется любовь и желчью станет сострадание. – Хильда повернулась к классу, голос звучал в полную силу, ученики завороженно слушали. – И горе тому, кто поверит лживым речам, прельстится фальшивой красотой, ибо ждет его юдоль скорби и страдания.

Хильда сделала шаг, медленно повернулась к Ленцу, глядя сверху вниз, громко сказала:

– По движению души своей узнаете его. Обманутся глаза красотой лика его, уши поверят патоке сладких речей, но душа, – Хильда вскинула руку. – Душа не обманет!

Ленц, лениво вытянув в проход ноги, поднял взгляд на Хильду и брезгливо, словно плевок, процедил сквозь зубы:

– Юродивая…

У Полины екнуло сердце, она беспомощно подалась вперед, толком не зная, что сделать, что сказать. Тишина казалась осязаемой, Полина видела, как Хильда заторможенным, неуверенным жестом сняла очки, сунула их в карман. Потом, размахнувшись, медленно и неуклюже влепила Ленцу пощечину.

Кто-то ахнул, звон от пощечины, казалось, все еще висит в воздухе. Ленц сидел не шевелясь, он инстинктивно дернул руку к лицу, но сдержался. Его щека медленно наливалась алым.

Полина застыла, в голове мячиком прыгало гадкое слово «юродивая», до нее вдруг дошло, что именно она, мисс Рыжик, учитель, несет ответственность за происходящее. Именно ответственность, то есть отвечает за все происходящее, включая вот это.

За окном снова бойко и уверенно застрекотал генератор, кто-то зычно хохотнул и запел фальшивым тенорком: «Лу-унная река-а, в сирени берега, утопи мою печа-аль, ах, лунная река…»

24

Полина не знала, что делать с руками: поправила волосы за ухом, тронула губы, шею, заложила за спину. Наконец, зажав большие пальцы в кулаки, сунула руки в карманы.

– Великолепно! – Директор резко повернулся к ней и снова начал быстро ходить из угла в угол. Из-за толстого ковра шаги звучали ватно и глухо, как далекий тамтам.

– Конечно, ваша ответственность! А то чья же? – Он зло взглянул на Полину.

– Вот поэтому… – мрачно повторила она. – Поэтому и увольняюсь.

– Потрясающе! – Директор ударил кулаком в ладонь. – Просто потрясающе! – Он остановился, потом заходил снова. – Великолепно.

– Я никакой не учитель, вы сами знаете, – насупившись, проговорила она. Полина чувствовала тошнотворную пустоту внутри, сосущую и изматывающую, ее мутило от ощущения несвободы и несправедливости, казалось, словно она вернулась на десять лет назад и вся эта пытка разворачивается снова. То же притворное раскаянье, тот же страх, неистребимо тоскливый запах коридоров и классных комнат – казалось, что она никогда не покидала их.

– Я ненавижу школу, – сказала она тихо. – Ненавижу.

Директор внимательно посмотрел на нее, Полина почувствовала, почти физически ощутила, что она сделала шаг и что обратной дороги, скорее всего, уже нет.

– У меня не было выхода, – Полина резко вскинула голову. – У меня и сейчас его нет. Мне твердили: учись, будь паинькой, и у тебя все будет хорошо. Мне ведь ничего особенно не надо, я ж не требую дворцов и нарядов, лимузина с шофером или яхты под парусами. Нет! Я хочу заниматься своим делом, я согласна получать за это гроши, мне не нужна карьера и ученые степени. Дайте мне просто спокойно жить…

Она запнулась, глядя в глаза директору, спросила:

– Но почему мне не сказали, что это невозможно? Почему не предупредили с самого начала? Зачем морочили голову сказками про равные возможности? Ведь это… – Полина закусила губу, отвернулась. – Ведь это… это нечестно… – едва слышно закончила она.

Директор с интересом разглядывал ее, словно неожиданно увидел нечто такое, чего не замечал раньше.

– А чего ты хочешь? Ты? – Он подошел, хотел взять ее за руку, но, раздумав, потер рассеянно ладони. – Чего ты хочешь, извини за банальность, от жизни?

– Я? – Полина посмотрела на него, больше всего сейчас она боялась зареветь. – Я хочу, чтоб меня оставили в покое и дали делать то, что я хочу.

– Да-а… – грустно усмехнулся директор. – Беда именно в этом.

Он подошел к окну, постучал пальцем в стекло, будто приманивал рыбок в аквариуме.

– Сегодняшний мир стоит на двух китах – страхе и жадности. Людей выдрессировали желать постоянно, хотеть непрерывно. Страсть обладания сжирает сегодняшний мир. – Герхард повернулся к Полине, сел на край стола. – Самоубийственная страсть, безумная, бессмысленная – человек жаждет ненужных вещей, пустых привилегий. Самое страшное, он готов за это платить своим благополучием, благополучием своей семьи.

Голос директора постепенно приобрел округлую баритональную красивость, словно он выступал перед аудиторией. Таким голосом он говорил тогда в церкви. Полине стало неловко, словно для нее одной показывали спектакль на сцене.

– Человек сегодня покупает не просто дом, он покупает хоромы, раз в десять больше, чем ему нужно. Он будет платить за этот дом всю жизнь, он знает это. Знает, но покупает. Но кроме дома нужны машины, нужна одежда, нужно членство в гольф-клубе, нужно отдать детей в престижный колледж. Как быть?

Герхард недобро ухмыльнулся, что-то волчье мелькнуло в лице.

– А никак! Бери сейчас – плати потом. Пользуйся, наслаждайся, главное, ни в чем себе не отказывай. Ведь ты же этого достоин! Если не ты, то кто? Только не забывай, ты теперь наш, – директор отрывисто засмеялся. – Наш, с потрохами!

Полина слушала внимательно, но с недоверием, ей всегда казалось, что мир устроен более хаотично, чем ей того хотелось. Желание нащупать что-то похоже на структуру выглядело, конечно, заманчиво, но в коварную систему международного заговора она никогда не верила, сомнительно звучало это и сейчас. Славянская кровь шептала ей про незадавшуюся судьбу, она видела в неудачах скорее цепь роковых совпадений, чем злой умысел. Беда выглядела случайностью, а не чьей-то тщательно спланированной и разыгранной постановкой. Полина, разглядывая ковровый узор, хмуро пожала плечами.

Герхард снисходительно улыбнулся, будто угадав ее мысли, сказал:

– Это не конспирация, не заговор – это эволюция. Система выработала новые элементы самосохранения, за этим не стоит злой гений вроде Джокера или одноглазого злодея из кино про Бонда. Нормальная мутация, теория Дарвина.

– Я думала, вы не верите в Дарвина, – безразлично сказала Полина; она дико устала и хотела, чтобы муторный разговор поскорее кончился. Результат ее уже не волновал, почти не волновал.

Герхард не обратил внимания ни на тон, ни на замечание.

– Раньше система использовала полицию, армию. Теперь она просто покупает всех, всех и каждого, от президента до последнего мусорщика. И тот и другой одинаково боятся потерять свое место, поскольку оба по горло в долгах. Каждый месяц нужно выплачивать за жилье, за машину, за медицинскую страховку, за тряпки и цацки жены, купленные в кредит, за детский сад, школу, колледж своих детей.

Полина с досадой вспомнила про свой университетский долг.

– В этой стране средний человек, если он теряет работу, то оказывается выброшенным из жизни через два месяца. Два месяца! – Герхард повысил голос. – Всего два месяца – и из добропорядочного обывателя с уютным домиком, садиком, милашкой женой и симпатичными детишками ты превращаешься в бездомного бродягу, обитающего под мостом в коробке из-под холодильника. Два месяца!

Директор снова зло рассмеялся.

– Я не знала, что вы коммунист, – вяло улыбнулась Полина. Начинала болеть голова.

– Чушь! – отмахнулся Герхард.

– Но я-то тут при чем?

– Я не хочу, чтоб ты уходила, – он тронул ее за рукав. – Ты нужна школе, Данцигу.

– Вы что тут, Город Солнца хотите выстроить? – Полина засмеялась, сморщилась, прижав, пальцы к вискам. Голова уже болела вовсю.

– А почему нет? – он начал снова быстро ходить. – Почему? Но сделать это можно только всем вместе. Вот так! – Он сжал кулак и энергично потряс им перед Полиной. – Мои предки приплыли сюда двести лет назад, основали Данциг. Здесь не было ничего – дикие поля, лес, озеро. Мы все построили сами. Вон, пойди на кладбище – погляди, сколько там камней с моей фамилией. Этот город – мой! И я не позволю развратить его и превратить в балаган. Мы строили его из поколения в поколение, наши прадеды, деды, отцы – будут строить и наши дети.

– Но дети вырастут и уедут. Это ж провинция… – она запнулась.

– Насколько я помню, ты сюда из… – директор закатил глаза, вроде припоминая. – Да, точно, из Нью-Йорка приехала. В провинцию. В дыру. – Герхард сердито посмотрел ей в глаза. – Кто тебе дал работу? Жилье? Провинция и дыра, вот кто!

Директор дошел до окна, мрачно глядя в стекло, сказал:

– Оставайся. Эту ерунду с пощечиной я улажу. – Он повернулся, подошел. – Неужели тебе самой не хочется делать что-то действительно нужное? Ну, не считая чтения твоих замшелых русских классиков?

За окном, на небе происходила спешная смена декораций: кто-то ловко сматывал мохнатые тяжелые тучи и на их место проворно вытягивал звонкую весеннюю синь.

25

Вода спала, кое-где остались большие лужи, все вокруг было мокрым, свежевымытым и сияло ртутным блеском, от которого слепило глаза. Полина свернула на Розенкранц, осторожно объехала лужу размером с маленький пруд, запарковалась у дома. Не выходя из машины, она оглядела соседский особняк: на открытой веранде скучало пустое кресло, окна привычно темнели гардинами, на верхней ступеньке сверкала пустая бутылка из-под бурбона. Полина не видела майора со дня ссоры.

Безусловная уверенность в своей правоте через пару дней сменилась сомнением, которое перешло в досадное сожаление, постепенно переродившееся в раскаянье. Теперь Полина не могла без стыда вспоминать ту историю, во всем винила себя и была готова просить прощения. Ее останавливал нрав майора, судя по всему, компромиссы не входили в арсенал его общения с внешним миром.

Полина вытащила большой крафтовый пакет, туго набитый продуктами, – по дороге она заехала в «Глорию». Захлопнув багажник, еще раз искоса взглянула на соседскую дверь, неспешно пошла к себе.

В доме было светло и жарко, пахло сухими иголками. Елка еще выглядела молодцом, но чуть поникла ветками и уже начала осыпаться. Бухнув пакет на стол, Полина распахнула холодильник. Стала рассовывать покупки: пинта молока, упаковка чего-то шоколадно-муссного в пластиковых баночках, склянка медовой горчицы, гроздь зеленоватых бананов, гигантское алое яблоко подозрительно идеальной формы.

В очередной раз поразилась своей способности – как всегда, это был набор продуктов, из которых невозможно было сочинить сколько-нибудь внятный ужин. Капризная бутыль апельсинового сока не хотела влезать на полку, Полина достала шампанское, на его место плашмя засунула сок. Шампанское так и оставалось в коробке, Полина никак не могла найти подходящего повода откупорить бутылку. Провела пальцем по золотистому картону, по тисненым буквам «Veuve Clicquot». Из-под крышки торчал уголок белой бумаги, Полина подцепила ногтем, достала. На листе печатными буквами было написано:

«Счастливого Рождества, пани Полина!»

Полина замычала, как от зубной боли, сложив, бросила записку на стол. Саданув дверью холодильника, быстро встала, прошла в гостиную, увидев елку, остановилась, сжав кулаки, закричала:

– Ну что ж это такое! – закрыла лицо руками, пробормотала: – Что ж я за дрянь?! Ну почему, почему все так…

Взбегая по ступеням на соседскую веранду, она сшибла пустую бутылку, кинулась было поднимать, махнула рукой. Громко постучала в дверь, прислушалась, постучала еще.

– Ну! Ну же… – нетерпеливо пробормотала она.

Дверь раскрылась.

– Господин Стобский, – горячо начала Полина, запнулась. – Тед… Я хотела… Я бы хотела…

Майор стоял на пороге; седая щетина, белые филиньи брови, окурок прилип к губе и дымил в глаза. Майор щурился и ухмылялся. На нем была относительно белая майка и галифе на широких пестрых подтяжках.

– Простите, пожалуйста… Я… – Полина не закончила, закрыла лицо ладонью и разревелась.

Майор, опираясь на костыль, другой рукой обнял Полину за плечи.

– Ну, ну… Ладно, ладно. Прости и ты дурака старого… – пробормотал он. – Да погоди ты, осторожней, дай цигарку выплюну. Прижгу ведь ненароком.

По гостиной плыл сизый дым, низкое солнце пробивалось сквозь ветхие шторы, наполняя комнату чем-то тягучим и золотистым, вроде сиропа. По драным обоям бродили косые полосы света, оживляя линялый орнамент из хищных хризантем. Полина сделала глоток, поморщилась и отпила еще. Она ненавидела бурбон, но после сегодняшнего это было как раз то, что надо. Она прикрыла один глаз, поймала в фокус лицо майора – он что-то рассказывал, она не слушала, – улыбнулась.

Бок комода затейливо сиял узором орехового дерева, Полине казалось, что пахнет мебельной мастикой, пряный запах с восковой горчинкой прямиком из детства, он напоминал бабушку, лето. Где-то сонно тикали часы, тикали медленней, чем положено.

– …короче, с тех пор мы с Галапагосом больше не встречались, – закончил майор какую-то историю. – Говорили, что его эскадрилью перевели на Окинаву… но точно не скажу. Не знаю.

– Да-а, – протянула Полина, не отрывая взгляд от хризантем на обоях; золотистые листья и цветы едва заметно колыхались. Надо же, как трава в реке, лениво подумала она. Ей хотелось расспросить майора о Галле, о Данциге, но раскрывать рот не было сил.

Тед выбрался из кресла, доковылял до спальни, вернулся с альбомом. Сел на диван рядом с Полиной, начал листать картонные страницы, похоже, что-то искал. Замелькали старые семейные фотографии, мутные, с бледными овалами безымянных лиц, пятна, тени, призраки. Красотка, словно из немого кино, с длинным мундштуком и тревожным взглядом, девчушка лет пяти в воздушном платье, как облако, да и сама просто ангел, развеселый гусар с саблей и внушительным гульфиком, какой-то гордый пузан, внизу надпись вязью «Варшава 1912 год», неизбежные монокли и сигары.

«Господи, они ж все умерли, – неожиданно подумала Полина. – Все эти улыбки, важные позы, стремления, страсти и желания, подлости и измены… Господи, как же так? Тлен и прах…»

– А я тоже один раз чуть не умерла… – туманным голосом проговорила она. – Мне три года было. Воспаление легких. Пневмония. Родители думали, что все – конец. – Полина задумчиво царапала ногтем обивку дивана, грубый гобелен с турецким орнаментом. – Я думаю, что из-за этой болезни они после так тряслись надо мной. Ничего не разрешали – ни в футбол, ни с мостков в воду, все боялись, что я убьюсь, расшибусь или еще что… Какие я им истерики закатывала… Дура.

Майор застыл, словно вспомнил что-то свое, уставился в стену.

– Жутко, что понимаешь это, когда уже ничего исправить нельзя. – Полина задумчиво водила пальцем по контуру вытканного цветка. – Как глупо устроена жизнь. Будто специально.

Она сделала маленький глоток, Тед, словно проснувшись, снова стал перелистывать альбом.

– Вот! – он ткнул в серое фото какой-то хибары, за хибарой высились лесистые горы. На переднем плане стояли люди, двое мужчин, старик и помоложе. В молодом Полина тут же признала Теда.

– Отец?

– Батя, – ухмыльнулся майор. – Батя. Наше родовое гнездо, он сам построил.

– С ума сойти… Это что – в Польше?

– Калифорния, – засмеялся майор. – Северная Калифорния, место называется Биг Сур.

– А-а-а… – протянула Полина. – Не слышала.

– Вот там дальше, – он провел пальцем от конца забора до корешка альбома. – Там обрыв, скала, жуткая высота, как десятый этаж. Может, выше. Внизу океан, ночью лежишь, засыпаешь, а он шумит. А уж когда шторм…

Полина подскочила и выпрыгнула из дивана до того, как она поняла, что произошло. Треск и звон стекла – на пол со стуком грохнулся камень размером с кулак. Упал и замер среди осколков, похожих на колотый лед. Вечерний стылый ветер лениво поднял шлейфы штор, демонстрируя вдребезги разбитое окно.

Майор порывисто встал, протез поехал па паркету, подвернулся, Тед взмахнул руками, грохнулся на диван, матерясь по-польски. Альбом шлепнулся на пол, раскрылся, оттуда выглянул усатый чернявый молодец.

Полина распахнула дверь, выскочила на веранду. На улице было пусто, один конец Розенкранц, отмеренный фонарными столбами, уходил в сумрачную синеватую даль, другой, сияя закатной ртутью, втыкался в распахнутые кладбищенские ворота. Солнце, пунцовое и надутое, выглядывало приплюснутым боком из-за беспорядка надгробий. Полина, прикрыв ладонью глаза, пыталась разглядеть что-нибудь там, ей померещились какие-то быстрые тени среди могильных камней, она прищурилась, нет – показалось.

Хлопнув дверью, на веранду вывалился Тед.

– Гляди! – он сунул Полине под нос мятую бумагу. – Вот суки!

Перед глазами плыли яркие круги, Полина взяла лист. На нем печатными злыми буквами (в двух местах карандаш порвал бумагу насквозь) было написано: «В ад!»

– Камень был завернут… – майор закашлялся. – Пся крев!

Полина расправила лист, зачем-то посмотрела на просвет, словно искала водяные знаки.

– Что это? – она растерянно повернулась к майору. – Кто это?

– Кто? – Тед хмыкнул, закуривая. Огонек подрагивал, Полина заметила, что у майора мелко дрожат руки. Он выдул струю дыма и, кивнув в сторону города, сказал:

– Да кто угодно. Практически каждый.

Над кладбищем разливалась малиновая дурь, а на востоке в нежно-сиреневой глади еще совсем светлого неба проступила бледная, словно недопроявленная фотография, полная луна.

Полина собрала большие осколки в ведро, мелкие долго выметала из щелей паркета. Свет не зажигали, майор мрачно курил в кресле, изредка сердито мотал головой, как усталая лошадь, и что-то бормотал. Шторы медленно вздувались парусом и вяло опадали, словно обессилев, потом вздувались опять. Полина зябко повела плечами, в гостиной становилось холодно.

– Заклеить чем-то надо, – она повернулась к майору, тот махнул рукой.

На кухне нашлась картонка – коробка из-под пиццы завалилась за холодильник. Стерев пыль и паутину, Полина приспособила ее, прилепив кусками пластыря к раме.

– Да-а, – проворчал Тед. – Теперь уже поздно.

Полина не поняла, повернулась.

– Мне поздно, – майор затянулся. – Упустил время. Бежать отсюда к чертовой матери. А теперь уже поздно.

Он опустил голову и стал похож на подростка. Полина подошла, осторожно положила ладонь на плечо.

– Ну почему же… – она замялась, в голову лезли какие-то банальности, ей хотелось утешить старика, сказать что-нибудь ласковое и умное. Ничего лучше, чем «никогда не поздно начать сначала», на ум не пришло. Она решила промолчать.

– И тебя тоже касается, – он поднял голову. Полина улыбнулась, майор мрачно покачал головой. – Ты всегда будешь здесь чужой. Эти сволочи не примут тебя. Как не приняли меня.

– Не очень-то и надо. – Полина выпрямилась, села на диван. В комнате стало совсем темно, в синем окне висел черный квадрат, над ним робко зажглась ранняя звезда.

– Не так все просто, вельможна пани. Тут не признают нейтралитета, ты или с ними, или… – майор чиркнул спичкой, огонь выхватил из тьмы страшное, морщинистое лицо какого-то тролля. У Полины прошел холод между лопаток.

– Меня поначалу еще как-то терпели, из-за Греты. После, когда она… – майор запнулся. – Когда я остался один с сыном, тут-то все и началось.

– А что с ней, с Гретой? – Полина спросила и тут же пожалела. Старик замолчал, тишина, казалось, длилась вечно. Он курил, дым поднимался над головой, сизой пеленой плыл по комнате.

– Грета была из данцигской фамилии, – безразлично начал майор. – Фогели. Их тут называли «прусской мафией» – Фогели, Галли и Штаттенхаммеры. Три семьи, которые держали Данциг за глотку со дня основания. Почти двести лет. От Фогелей остался пшик – Грета сбежала через месяц после того, как меня привезли в медалях и на этой штуке, – Тед постучал костяшками по протезу. – Грэгори… этот тоже сбежал. Шестнадцать стукнуло, он и дал деру. Работает в Сан-Франциско в балете, дизайн костюмов, что ли, – майор зло сплюнул. – Педик он. Можешь себе представить, как местные к эдакому сюрпризу отнеслись?

Полина промолчала, старик нашарил пепельницу, со скрипом придавил окурок.