К югу от Вирджинии Бочков Валерий

18

Снег растаял к концу недели, уже в пятницу вовсю жарило какое-то совсем летнее солнце, к решеткам ржавых водостоков говорливо бежали потоки талой воды, пористые остатки льдистых сугробов прятались по синим теням домов, деревьев и под стеной кладбища. Мокрый город отливал стеклянным блеском, до Рождества оставалось десять дней.

Полина, весело щурясь на солнце, была чуть на взводе – в конце урока она сдуру сцепилась с отличницей Хильдой, пытавшейся доказать, что сцена смерти брата Левина является ключевой в романе. Уже подходя к дому, Полина придумала чудесные разгромные аргументы, а тогда в классе в голову лезли банальности, неубедительные именно из-за своей банальности. Вообще, на «Карениной» настоял Герхард, Полина предлагала безопасную «Войну и мир», там ни сюжет, ни герои особых сюрпризов не таили: первый бал, старый дуб, картонный Наполеон, дубина народной войны и даже пьяница и дуэлянт до слез любит мать-старушку.

С «Карениной» же с самого начала пошла неразбериха. Полина, перечитывая роман, неожиданно выяснила, что ей стал гораздо симпатичней Каренин, а Вронский, от которого она млела в юности, теперь выглядел туповатым эгоистом, к тому же он был лысоватым коротышкой, а не статным красавцем графом с золотистыми локонами до эполетов, каким наивно рисовался в ее девичьем воображении. Наибольшую угрозу таила сама Анна, но об этом Полина решила пока не думать – чтение и обсуждение застряло на середине романа, увязнув в Левинской женитьбе, смерти брата, деревенской жизни и несуразности ортодоксальной религии.

Майор в черных очках и распахнутой летной кожанке на голое тело грелся на крыльце, покачиваясь в кресле. Полина услышала знакомый скрип, подходя к дому. Старик, не доверяя особо солнцу, согревался изнутри, потягивая бурбон прямо из бутылки. Он махнул соседке рукой. Полина, звеня ключами, открыла дверь, сухо кивнула и попыталась побыстрее прошмыгнуть.

На самом деле не случилось ничего, просто Полина стала замечать, что старик как-то изменился к ней. Теперь он называл ее «ясна пани», при встрече целовал мокрыми губами руку, а иногда и в щеку, при случае старался приобнять за талию или плечо. При всей жалости к Теду Полину передергивало от одной мысли, что за этим может скрываться какая-то физиология. Она была готова помогать, мыть посуду, клеить дурацкие аэропланы, развлекать – все это от чистого сердца, но представить себя объектом эротических фантазий старика – это было чересчур.

В дальнем уголке ее памяти пряталась давняя детская история, когда она, гуляя по подлеску у себя в Нью-Джерси, наткнулась на мертвую собаку. Это был золотой ретривер, кто-то привязал бедолагу к сосне и оставил. Полина сначала не поняла, приметив желтую шерсть, она подумала, что это мохнатый ковер или старая детская шуба. Подойдя ближе, она увидела натянутую веревку, грубую и толстую, примотанную крепким узлом к ошейнику, белозубый длинный череп с остатками шерсти. Тело липкой тряпкой лежало на земле, плоско, лишь ребра топорщились, как большой белый гребень. В районе живота что-то копошилось, Полина, уже против своей воли, сделала шаг, потом другой и увидела мелких белых червей.

История забылась, но ощущение омерзения, похоже, отпечаталось навсегда в ее сознании и всплывало, словно послевкусие, время от времени. Вот и сейчас на Полину против ее воли накатывала тошнотворная волна от робких прикосновений старика и его собачьего взгляда.

– Ясна пани, заходи в гости! – услышала Полина, ей почти удалось захлопнуть дверь. Почти.

Соврав скороговоркой, сбивчиво и неуклюже, что занята, что надо подготовиться, что завтра трудный день, она, громко топая, поднялась в спальню. Разделась, зло раскидав тряпки по комнате. Стоя в душе под горячей, как кипяток, водой, она смотрела, как затуманивается от пара зеркало, как отражение ее розового тела постепенно светлеет, становится прозрачным и постепенно исчезает под белой пеленой.

– А может, я все придумала? – пробормотала она; от неожиданности этой мысли она застыла. Может, я приписываю несчастному калеке свои похотливые, трепетные мыслишки и желания? Только не врать себе! Мы-то знаем, какие сны нам снятся и чем мы занимаемся в спальне! Все эти потные нежности, липкие фантазии, сотканные из упругих погонь и страстных схваток. А, ясна пани?

Ее соски набухли, она чуть сжала их пальцами. Провела ладонью по животу вниз, кожа была скользкая и горячая, волосы на лобке отросли и щекотно кололи руку. Полина, прерывисто вдохнув, подняла голову, подставила лицо под жаркие струи.

– Какая же ты, в сущности, сучка… – улыбаясь, прошептала она.

Солнце надулось красным и уже подбиралось к трубе. Полина, распахнув дверь, вышла на крыльцо. Сосед благодушно сдвинул очки на лоб, улыбаясь, повернулся.

– Тед, – решительно начала Полина. – Мне нужно поговорить с вами. Не поймите меня превратно, – она говорила быстро, чувствуя, как стремительно улетучивается азарт, ей стало абсолютно ясно, что если она не выскажется сейчас, то у нее не хватит духу сказать это вообще.

Сумбурно выпалив все, она, до боли сжав кулаки, с ужасом застыла. Старик, выслушал ее, щурясь и вглядываясь куда-то вдаль, словно предмет разговора не очень занимал его. Улыбка приклеилась к его лицу, но постепенно она стала похожа на гримасу. Слышалась музыка, мелодию было не угадать, доносился лишь бас, бродящий вперевалку где-то на другом конце города. Полина уже костерила себя, молила, чтобы старик не обиделся. Вот ведь черт ее дернул! Пусть усмехнется, скажет, ну, ты, дочка! Вот ведь напридумывала! Но майор молчал.

Потом он гулко стукнул костылем в доски крыльца, ухватившись сухой рукой за перила, резко поднялся. Кресло пискнуло и весело закачалось на гнутых полозьях. Не глядя на Полину, дед прохромал к двери, стукнул ее резиновым набалдашником протеза. Повернулся, глядя исподлобья, тихо проговорил:

– Я очень хочу, чтобы через много лет, когда твоя сочная розовая манда превратится в сухую морщинистую щель, какой-нибудь остроумный юный кавалер повторил эти слова тебе.

И он с треском захлопнул за собой дверь. Полине показалось, что кто-то саданул ей под дых, она часто глотала воздух сухим ртом, но в горле стоял ком, она задыхалась. В голове сновали обрывки мыслей, какие-то фразы, отвратительное слово «манда» гудело, как колокол, постепенно до нее дошло, что она сделала что-то ужасное.

– Господи… – прошептала она, трогая лицо, как слепая. – Как все получилось ужасно…

Она не могла двинуться с места, словно разучилась ходить, стояла, беспомощно перебирая пальцами по одежде, словно оправляя складки. Солнце огненным боком выглядывало из-за трубы, вспыхнуло и скрылось. Полина медленно повернулась, хотела вернуться домой, но, бросив взгляд на пустое соседское кресло, бегом спустилась с крыльца. Подбежав к машине, дернула дверь, ключи остались дома. Полина, крикнув что-то злое в лобовое стекло, махнула рукой и быстро пошла в сторону центра, перескакивая через темные лужи талой воды.

Она очутилась перед собором, остановилась. Ноги промокли насквозь, стало холоднее, уже опускались сумерки. Поднявшись по ступеням, толкнула дверь. Оказалось открыто. Внутри стояла густая темень, тепло пахло воском и чем-то ванильным, алтарь моргал тусклыми свечками, отблесками на стекле и позолоте. Витражи налились сочными вечерними цветами – рубиновым, словно остывающие угли, и глубоким ультрамарином.

Бесшумно подойдя ближе к алтарю, Полина села на скамью, перевела дыхание. Свитер прилип к мокрой спине и противно холодил тело. Полина закрыла глаза, сложив руки, крепко сжала ладони. Она хотела молиться, но не смогла вспомнить слов, тогда она тихо зашептала:

– Господи, помоги мне! Скажи мне, почему я такая дура, господи? Такая испорченная, эгоистичная дрянь? Почему у меня ничего не получается, почему мне так не везет?

Она вздохнула, попыталась вспомнить то ощущение тихого счастья, которое она испытала здесь прошлым воскресеньем. Ногти до боли впились в ладони, от бессилия она тихо застонала – ничего не получалось. Полина сдалась, уткнулась подбородком в спинку передней скамьи.

Она заметила перед алтарем темную фигуру, свечи отбрасывали на каменные плиты церковного пола горбатую тень. Полине отчего-то стало неловко, она была уверена, что в храме никого нет, что она тут одна. Разглядела непомерно большие рифленые подошвы резиновых сапог белого цвета. Молящийся, словно ощутив спиной взгляд, привстал, перекрестился и, гулко топая сапогами, тяжело побрел вдоль прохода. Просторный, рыбацкого покроя плащ с капюшоном, неуклюжие голенища высоких сапог, все казалось велико, словно ребенка обрядили во взрослую одежду. Под капюшоном сверкнули очки, Полина удивленно прошептала:

– Хильда?

Та, вздрогнув, остановилась.

– Вы? – отличница что-то пробормотала, смущенно добавив: – Я думала, вы…

Она запнулась, а Полина закончила:

– Атеистка?

Хильда смутилась еще больше, понуро замолчала, не зная, куда девать руки. Сунула наконец в карманы.

– Сядь, – тихо попросила Полина, отодвигаясь вправо по лавке. Хильда неуверенно присела, гремя сапогами.

В конце бокового нефа, под хорами у алтаря горел тусклый фонарь, похожий на тюремный. Желтый свет падал на вязанки соломы, какие-то бревна, изображавшие стойло. Раскрашенные манекены почти в человеческий рост – бородатый Иосиф, корова, две овцы, Мария в синей накидке с распущенными волосами. Она держала белый кулек, впрочем, самого Спасителя видно не было.

Разглядывая румяные кукольные лица, нелепость поз (Иосиф, очевидно, был неустойчив, он был привязан бечевкой к стене), Полина вновь вспомнила то ощущение счастья, чувство ни с чем не сравнимого покоя, тот абсолютный восторг.

«Неужели им не понятно самим, – с досадой подумала она, – ведь они же этим все только портят».

– Хильда, скажи мне, – тихо сказала она. – Кто у вас преподавал раньше… до меня?

Полина почувствовала, как девчонка, вздрогнув, выпрямилась, она не ответила, лишь скрипнула плащом по скамье.

– Это она жила в том доме, у кладбища? Где я сейчас…

Хильда вжала голову в плечи, засопела. Полина с трудом вытянула ее руку из кармана, нащупала холодный, как камень, кулак. Ее собственная ладонь горела. Она повернулась, приблизила свое лицо к темноте под капюшоном.

– Мне одиноко и страшно, – прошептала Полина. – Ведь ты веришь в Бога, я знаю, ты веришь… Пожалей меня. Пожалуйста, прошу тебя… Сделай, как Он, пожалей.

Хильда разжала кулак, Полина вцепилась в ее ладонь.

– Вам нужно уехать… – глухо сказала она, прокашлялась, эхо отдалось в сводчатом потолке. – Уехать.

– Куда? Почему?

– Она не оставит вас в покое… Волчица.

Полина хотела что-то сказать, но девчонка перебила ее:

– Это не сказки! Вы не здешняя, вы просто не понимаете. Не знаете…

– Знаю, я читала. – Полина неуверенно добавила: – Колинда, которую сожгли, да?

– Нет, нет, – девчонка замотала головой. – Вы ничего не понимаете, это Данциг. Данциг! Уезжайте, пожалуйста, просто уезжайте! Ничего не спрашивайте, уезжайте, и все!

Она откинула капюшон, сдернула очки, всхлипывая, закрыла лицо ладонью. Полина растерянно молчала. Хильда сквозь всхлипы повторила:

– Уезжайте! Я вас умоляю, уезжайте отсюда!

Полина перебила ее:

– Да некуда мне… Просто некуда.

Хильда вдруг замолчала, рассеянно опустила руки, открыв лицо. Нижняя губа ее была разбита в кровь, распухла и уже наливалась синим.

19

Усталая и окостеневшая от холода, Полина плелась домой по темным улицам Данцига, она хотела срезать, свернув на Принцен-аллее, но вышла к каким-то складам, потом повернула направо и окончательно заблудилась. В одноэтажных хибарах кое-где еще горели желтые огни, тусклые фонари на столбах светили себе под ноги, не освещая ничего, кроме мелкого мусора и трещин на асфальте.

Полина шла вдоль косых заборов и чахлых садов, она никогда не бывала в этой части города, даже не знала о ее существовании. Сквозь голые деревья пялилась полная луна, рыжеватая, раздутая, словно беременная. За все время ей не встретился ни один прохожий.

Она остановилась, огляделась по сторонам. С равным успехом можно было идти в любую сторону. Придется спрашивать дорогу: вздохнув, она выбрала дом с горящим окном, пройдя вдоль ограды, нащупала калитку, открыла. Тихо ступая по дорожке, поднялась на крыльцо, постучала в дверь. Прижав ухо, прислушалась. Постучала еще раз, уже громче. Свет в окне погас. Полина хотела стукнуть еще, но передумала и побрела назад.

Подойдя к соседнему дому, она прокралась вдоль стены, заглянула в окно с нарядной тюлевой занавеской. За кухонным столом сидела толстая тетка в бигудях и розовой ночной рубашке, перед ней стояло плоское оловянное блюдо с крупной жареной курицей. По столу лениво гулял кот. Тетка толстыми пальцами ухватила птицу за ноги и беззвучно разорвала тушку пополам, желтый жир потек к локтям, тетка ловким языком слизнула каплю с руки. Кот зевнул и выгнул спину. Полина почувствовала, что ее сейчас вырвет, она сглотнула и отвернулась.

Она решила вернуться назад, но вдруг поняла, что не может понять, откуда пришла – заборы, деревья, дома, все вокруг казалось одинаковым, она дошла до фонарного столба, остановилась в желтом конусе дохлого света. Рывком расстегнула куртку, потрогала лоб – неужели жар? Только этого не хватало… Она прислонилась спиной к фонарю, растерянно огляделась по сторонам и пошла наугад.

Луна поднялась, стала ярче и белей, от рыжей хворобы не осталось и следа. Сетчатые тени от голых деревьев лежали на слепых стенах домов, змеились по асфальту, Полине мерещились трещины, и она инстинктивно обходила их. Вдали завыла собака, лениво, будто зевая. Заборы кончились, Полина очутилась на окраине. Вдаль уходили пустынные холмы, пологие, с тусклыми от лунного света макушками.

– Как океан, – пробормотала Полина, стерла рукавом пот с лица. – Точно жар. Вот некстати…

Сразу после черной рощи начиналась какая-то стена, похожая на ограду, за стеной толпились тени, дальше шли крыши, трубы, верхушки деревьев, вдали силуэтом торчала какая-то башня. Полина вскрикнула – она узнала пожарную каланчу.

Словно разгаданная вдруг оптическая шарада, пейзаж вокруг сразу приобрел смысл, Полина тихо засмеялась: «Это задняя стена кладбища, прямо за ним моя улица». Она быстро пошла, стараясь не наступать на тонко затянутые стеклянным ледком лужи.

С одной стороны стена упиралась в заброшенный склад и старую мельницу, там и днем было не пролезть, Полина решила обойти кладбище с другой стороны. Она шла вдоль стены, наступая на свою уродливо прыгающую по асфальту тень, где-то снова завыла собака, Полина обернулась. У мельницы скользнула тень. Полина остановилась, часто дыша, вглядываясь в чернильную черноту. Завыла собака, теперь, кажется, ближе. Полина пошла быстрее. Задние ворота на кладбище были распахнуты настежь. Она остановилась. Если пройти через кладбище, то от главного входа до ее дома двести шагов. Если идти в обход… Сзади что-то хрустнуло, словно кто-то ступил в замерзшую лужу. Полина резко обернулась – никого.

– Ну! – она сжала кулаки и, будто преодолевая физическое препятствие, заставила себя войти в ворота. – Тебе сколько лет? Это ж по прямой, раз – и дома!

Оказалось, что не по прямой, аллея почти сразу уперлась в круглый то ли газон, то ли фонтан с ангелом посередине. Ангел, раскинув крылья, беззвучно дул в длинную трубу. Полина взяла налево, дорожка запетляла между надгробий и крестов. У высокого склепа с пузатыми колоннами она свернула направо, попыталась вспомнить, где должна быть луна. Верней, где была луна, когда она входила на кладбище. Полина не помнила, она подняла голову – луна стояла в зените.

– Черт с ней, с луной. – Полина остановилась. Белесый свет, как просыпанный мел, тускло мерцал на макушках памятников, на каменных крыльях тоскующих ангелов. От лунного света тени казались еще глубже, еще черней. Полина отчетливо услышала хруст щебня за спиной. Она повернулась, кровь застучала в висках, ей показалось, что она сейчас потеряет сознание.

– Эй! – громко сказала она в темноту. Голос получился плоский и чужой, она почувствовала, как трясутся ее руки. В тишине опять завыла проклятая собака. Теперь уже совсем близко. Полина вздрогнула – собака? А кто тебе сказал, что это собака?

Она побежала, петляя между надгробий. Влетела в глубокую лужу, поскользнулась и упала, больно ободрав ладони. Лизнула – кровь с песком. Сплюнула, понеслась дальше. Неожиданно выскочила к ангелу с трубой – выходит, она просто бегала по кругу. Но это был не тот ангел, у этого одно крыло было отбито до половины. Полина, ухватив ангела за ногу, подтянулась, влезла на постамент. Она сразу увидела каланчу, крышу своего дома, арка главного входа оказалась совсем рядом.

20

– Ну конечно, конечно, милочка! Выздоравливайте, – проворковала в трубку Вера Штаттенхаммер. – Тем более завтра, – голос секретаря радостно вспорхнул, – каникулы!

Полина повесила трубку, швырнула будильник в распахнутый шкаф, сморкаясь и кашляя, рухнула обратно в постель. Утреннее солнце уже доползло до кровати, но у Полины не было сил снова встать и задернуть шторы, она со стоном нахлобучила на голову подушку и проспала до часу дня.

В час она доплелась до ванной, распахнув дверцы, тупо таращилась в шкафчик с коробкой тампонов, медицинской склянкой какой-то зеленой гадости и пустой упаковкой из-под аспирина. Градусника не было, но, взглянув в зеркало, она решила, что и так все ясно. Припав губами к крану, она долго глотала теплую, противную воду. Чай с малиной, вот что нужно. Или с медом. Полина, шатаясь, вернулась в спальню, заползла в постель и уснула снова.

Жар держался три дня, Полина спала или устало разглядывала унылую географию потолка: ветвистая река впадала в залив Лошадиной Головы, в углу желтел остров Протекшей Крыши, напоминавший камбалу с ногами.

Зазвонил телефон, помолчал минут пять, потом начал трезвонить снова. Говорить не было сил, она дотянулась и рывком выдернула шнур из стены.

После полудня солнечная трапеция доползала по стене до календаря, репродукция «Семи Смертных Грехов» сияла, как витраж, деталей было не рассмотреть, но Полина помнила эту картину по Прадо: позапрошлым летом она ездила в Европу и почти неделю провела в Мадриде. К живописи Босха, по-голландски педантичной, она осталась равнодушна, ей больше пришелся по душе пылкий Веласкес, но она отчего-то запомнила именно эту, пугающую своей примитивностью, картину.

Сюжеты на тему алчности, блуда, гнева напомнили ей тогда картинки по технике безопасности: толстяк, азартно пожирающий разносолы, что ставит на стол хозяйка, очевидно, совершал грех чревоугодия – внизу так и было подписано «Чревоугодие». Под вывеской «Гордыня» худосочная голландская дама вертелась перед зеркалом, которое ей подсовывал дьявол в образе служанки. Прелюбодеи, разумеется, занимались сексом, а гневливые голландцы колотили друг друга кулаками и дубинами. Сюжеты грехов складывались в круг, что символизировало Господне всевидящее око, в зрачке которого расположился Христос, назидательно демонстрируя зрителям свои раны. Для особо непонятливых внизу стояла подпись: Cave cave Deus videt – «Бойся, бойся, ибо Господь все видит».

Полина перетекала из душного, липкого сна в полуобморочное пробуждение, отличить одно от другого было сложно – она и не пыталась, плыла по течению, покорно участвуя в замысловатых кошмарах. Кошмары имели фактуру влажной вязаной кофты грубой деревенской вязки; Полина, вывернув, никак не могла стянуть ее, потную и тяжелую, голова застряла в узкой горловине, шерсть лезла в рот, жарко царапала губы и глаза. От кофты жирно воняло жареной курицей.

Утро четвертого дня началось с грохота. Полина испуганно открыла глаза – внизу кто-то колотил в дверь. Крикнув «Сейчас, сейчас!», она кубарем сбежала по лестнице, звонко шлепая босыми ногами.

На пороге оказалась Хильда. Губа у нее почти зажила, желтоватый синяк был старательно запудрен, за спиной сияло волшебное утро. Хильда стояла в обнимку с продуктовым пакетом, из которого торчал зеленый хвост ананаса. Полина вдруг поняла, что жар спал и что она выздоровела.

– Заходи, чего стоишь? – сказала она, пропуская Хильду в дом. Та прошла прямиком на кухню, ухнула пакет на стол, молча стала вынимать снедь. Тем временем Полина, поднявшись наверх, натянула на пижаму мятый халат, стянула сальные волосы в хвост, нашла одну тапку, плюнула, сунула босые ноги в кроссовки. После кладбищенской прогулки они были покрыты коркой засохшей грязи.

Ананас, апельсины, ярко-зеленые яблоки, еще какая-то пестрая мелочь в сетке, бутыль рыжего сока – Хильда, распахнув холодильник, деловито распихивала по полкам пакеты и коробки.

– Тут – яйца, тут – грудинка, вот в этой штуковине… масло я сюда положу, хорошо?

Полине страшно захотелось яичницы с беконом, скворчащей, прямо со сковородки, она проглотила слюну. Откупорив бутыль сока, налила в стакан, жадно выпила до дна. Поглядела на этикетку – вполне сносно, даром что морковь с какими-то петрушками.

– Я тебе сейчас деньги…

– Это не надо, это не мои. Сахарная… ой, миссис Штаттенхаммер дала… – Хильда захлопнула холодильник, посмотрела в потолок.

– Ты сядь… – Полина выдвинула табуретку.

Хильда не очень уверенно уселась, стала ковырять ногтем лакированный бок ананаса.

От голода и болезни Полина была словно пьяная, рассеянно улыбаясь, она села напротив. Пустая, легкая голова тихо плыла, с ней вместе плыла кухня. Безумно хотелось яичницы.

– А ты оказалась права… – разглядывая расцарапанную ладонь, усмехнулась Полина. – Насчет волчицы.

Хильда вздрогнула, настороженно уставилась на Полину.

– Я той ночью через кладбище пошла… – Полина, взяв яблоко, дохнула на него, быстро протерла о рукав. – Так она за мной…

Полина с хрустом и брызгами впилась в бок яблока, кислый сок стек по подбородку. Полина тыльной стороной руки вытерла лицо. Хильда, опустив глаза, снова принялась царапать ананас.

– Ты можешь мне объяснить? – Полина, протянув руку через стол, взяла девчонку за запястье. – Что тут происходит?

Хильда сняла очки, положила на стол. Без очков ее лицо было не просто славным, оно было по-настоящему красивым. «Красота классическая, – не без зависти подумала Полина, – таких на плакаты о пользе физкультуры надо. Неужели она не понимает, что эти старушечьи очки ее уродуют?» Полина провела ладонью по столу, словно сметая крошки, невзначай взяла очки за дужку, покрутила в руках. В очках были простые стекла.

Хильда облизнула губы.

– Двести лет назад в Данциге сожгли ведьму…

– Колинду, – встряла Полина. Девчонка настороженно замолчала.

– Да, Колинду… – она замялась. – Но… Колинда была не виновата…

– Не ту сожгли… – ляпнула Полина, но тут же прикусила язык, увидев злой взгляд Хильды.

– Да, – дерзко ответила она. – С тех пор Колинда стала волчицей Данцига…

– Ее сожгли, а она назло им стала волчицей, – жуя яблоко, сказала Полина. – Понятно.

Хильда надулась и замолчала. Полина выбросила огрызок в ведро, вымыла руки.

– Все! Молчу! – садясь, пообещала Полина. У нее было отличное настроение, она выздоровела, ей хотелось дурачиться. Но еще больше хотелось разобраться во всей местной чертовщине.

Девчонка исподлобья поглядела на учительницу, буркнула:

– Настоящее имя Колинды – Иму-Лой – Собирающая Росу, она была дочерью вождя племени чероки. Думаю, и сожгли ее поэтому. А там, – Хильда кивнула в сторону окна, – там было индейское кладбище.

Полина посмотрела в окно, там и сейчас торчали кресты. У ворот слонялся здоровый малый в бейсбольной кепке.

– Там был еще молельный камень, это где шаманы совершали жертвоприношения, делали предсказания…

– Гаруспики, – не удержалась Полина. Девчонка, не поняв, замолчала.

– Ну, это в Риме, Древнем Риме. Этруски, которые по потрохам будущее предсказывали. – Полина быстро добавила: – Все, молчу!

И сделала жест, будто застегнула рот на молнию.

– Когда появились первые белые, индейцы жили рядом, там, где озеро сейчас. Потом переселенцы стали прибывать, они основали Данциг, среди них много немцев было, потому так назвали. Первым бургомистром стал Арчибальд Галль…

Полина удивленно вскинула брови.

Девчонка кивнула.

– Да, наш господин директор потомок того самого Галля, – произнесла Хильда с тихой гордостью и покраснела.

Полина взяла рыжий апельсин, царапнула ногтем маслянистую, тугую кожуру, поднесла к лицу, вдохнула.

– Тот Галль, Арчибальд, основал школу, построил церковь. Наш собор новый, но на том же месте… вот. Потом случилась история с ведьмой, потом индейцев согнали в резервацию, тех, кто выжил после карательной экспедиции генерала Роджерса. Индейское кладбище, – девчонка снова кивнула в сторону окна, – сровняли с землей; белые и раньше хоронили своих рядом, а уж после… Там, кстати, закопали останки Колинды. Могилы нет, но она где-то там.

Полина посмотрела на улицу. Там прохаживался какой-то парень в бейсбольной кепке, изредка он лениво кидал камни, стараясь попасть в фонарный столб. Ей показалось, что она видела парня раньше.

– Ну и теперь… – осторожно начала Полина, глядя девчонке в глаза, – Колинда в образе волчицы мстит всем белым? Да?

– Нет. Не всем.

– Выборочно. Понятно.

– Ничего вам не понятно, – дерзко сказала Хильда, откинув назад пшеничные волосы. Она встала, прошлась по кухне, остановилась у двери в сад.

– Колинда хотела жить в мире с белыми. Она… она была беременна от Арчибальда, он пытался спасти ее, но толпа… Там еще приехал какой-то судья, специалист по ведьмам, из Гарварда. Короче… – Хильда замолчала.

– Специалист по ведьмам из Гарварда, – рассеянно повторила Полина. В сад залетела сорока, уселась на забор и стала сердито разглядывать бурые, мокрые кучи опавшей листвы.

– А потом появилась волчица… На Голодной свадьбе. Я сама не знаю, почему так называют, но теперь каждый раз, когда волчица выбирает жертву, люди говорят: Голодная свадьба.

Полина поежилась, спросила:

– А кто жертвы? Есть какой-нибудь принцип… – она старалась говорить без иронии, – отбора?

– Плохие люди, – неуверенно, совсем по-детски сказала Хильда.

Переход от взрослой рассудительности к инфантильной непосредственности происходил мгновенно и ставил Полину в тупик. Ее подмывало съязвить, сдержаться стоило значительных усилий.

– И тот бродяга у озера? Тоже плохой человек? – спросила она.

Хильда молча кивнула.

Полина впилась ногтями в рыжий бок апельсина, подцепила корку, начала чистить, толстая кожура брызгалась во все стороны. Очистив до половины, положила на стол, подошла к окну. Здоровяк в бейсбольной кепке продолжал швырять камни, теперь в воробьев.

– С тобой? Кто это?

– Большой Райан, – небрежно, как о соседской собаке, отозвалась девчонка.

Полина вспомнила: молчун Райан Дикс, прыщавый битюг с последней парты. У него было странное прозвище Глина.

– Хильда? – спросила Полина. – А зачем ты носишь очки? У тебя ведь хорошее зрение.

Девчонка удивленно дернула головой, медленно сложила дужки очков, сунула очки в боковой карман куртки.

– Вы когда-нибудь были в сумасшедшем доме? – тихо спросила она. – В психушке?

Полина растерялась.

– Там был старик, Стивен… а может, и не старик, – Хильда грустно усмехнулась. – Когда тебе нет двенадцати, все старше двадцати кажутся стариками. Он называл себя человек-ключ. Он подходил к стене, стучал в нее и говорил: «Ты дверь, я ключ». Кажется, он не спал. Вообще не спал. Он ходил и стучал, ходил и стучал: тук-тук-тук. Тук-тук-тук.

Хильда прижала ладони к вискам и затрясла головой. Полина молча с испугом следила за ней. Хильда подняла на нее светлые глаза с темными точками зрачков.

– Я и сейчас его слышу. Тук-тук-тук, – она хитро улыбнулась, словно у них был общий секрет. – Вы ведь меня понимаете?

Полина беспомощно улыбнулась и согласно кивнула. Где-то вдали завыла сирена «Скорой помощи», тут же загавкали окрестные псы. Полина встала, прошлась, быстро потерла ладони, будто согревая руки. Хильда смотрела в стену с тенью какой-то болезненной усмешки, почти гримасы.

– А кто тебе губу разбил? – Полина была уверена, что девчонка что-нибудь соврет, но Хильда просто ответила:

– С Шарлоттой подралась. Из-за Ленца.

– Я думала, ты к нему равнодушна.

– Да мне плевать на него! Я сказала этой идиотке, что ей ловить нечего, – она зло засмеялась. – Что у нашего красавчика новая зазноба.

– И кто ж это?

Хильда посмотрела ей прямо в глаза:

– Вы.

Полина застыла, растерянность боролась с тщеславием, впрочем, тщеславие легко одержало верх. Полина отвернулась и тихо улыбнулась в стекло.

– Мисс Рыжик, – школьным тоном спросила Хильда. – Можно мне в уборную?

– Конечно, – не поворачиваясь, ответила Полина.

Хильда прямым ходом протопала по лестнице на второй этаж, хлопнула дверью. Потом по трубам водопадом понеслась вода.

– Там полотенце, это, кремовое!.. – крикнула Полина, вдруг осеклась и посмотрела на потолок – а откуда она знает, что на первом этаже нет уборной?

21

Стиральная машина с пожелтевшей эмалью и ржавыми, оббитыми углами, с клеймом сгинувшей много лет назад фирмы, была старше Полины лет на десять, но работала отменно. Перестирав все, включая постельное белье и кроссовки (она сунула их в старые рейтузы и завязала узлом штанины, чтоб не громыхали по барабану), Полина залезла в горячую ванну. Лежала без единой мысли, глядя на темнеющее небо в окне и изредка проносящихся по диагонали молчаливых птиц.

Пена, хвойная или можжевеловая, – Полина не посмотрела на этикетку шампуня, поначалу пышная, вздувшаяся, как снежные облака, тихо таяла с нежным шелестом, обнажая прогалины темной воды и мокрые колени. Запах напомнил о елке, Рождестве, о том веселье, что прошло, о нынешнем одиночестве. Настроение постепенно испортилось окончательно, с привычным чувством вины она пообещала себе сегодня же позвонить родителям. Пожалев себя еще минут пять, она вылезла из ванны, закуталась в халат и намотала на голове тюрбан из банного полотенца.

Походив из угла в угол, вздохнув, она обреченно взяла телефон с запутанным шнуром, лениво завалилась на кровать. Вдруг оживилась, быстро набрала номер Веры.

– Хочу вас поблагодарить… – Полина вспомнила, как Хильда назвала Веру – Сахарная.

– Не стоит, милочка, не стоит.

– Ну как же, продукты…

– Какие фрукты?

– И апельсины, яблоки и ананас.

– Вас?

– Нет, от вас. Хильда Эммерих принесла. Утром. Сегодня.

Сахарная Вера замолчала на том конце.

– Але? – Полина дунула в трубку.

– Милочка… – настороженно начала Вера. – Как ваше здоровье? Вы себя как чувствуете? Я не понимаю, о чем вы говорите, – с ласковой осторожностью, словно ступая на мягких лапах, продолжила Сахарная. – Я лишь объявила классу, что вы заболели. И все.

Полина накручивала черный телефонный провод на палец, конец пальца от притока крови покраснел и надулся. Нужно было что-нибудь сказать.

– А что такое Голодная свадьба? – неожиданно спросила она.

На том конце что-то звонко упало, вроде ложки на каменный пол. Или ножа. Нет, пожалуй, все-таки ложки.

– Местная легенда. Про ведьму-оборотня. Мужчина, которого она любила, решил жениться на другой, ведьма обернулась волчицей и в первую ночь загрызла новобрачную.

– Логичней бы жениха.

Вера проигнорировала, потом спросила:

– А почему вы спрашиваете?

Полина с удивлением заметила, что патока исчезла из голоса секретаря, говорила она нормальным человеческим голосом, пожалуй, даже чуть прохладней нормального.

Телефонный разговор с родителями, начавшийся с восторженной сердечности (они умудрялись беседовать с ней одновременно по параллельным телефонам, ласково поддерживая друг друга, словно не могли справиться с дочкой в одиночку) постепенно перетек в привычную поучительно-обвинительную фазу, Полина уже мученически закатывала глаза. Раньше в этом месте беседы она бросала трубку, сейчас дала слово принять страдания до конца – не девочка все-таки, да и еще Рождество вдобавок.

Избавление пришло неожиданно в образе почтового фургона. Он вырулил на Розенкранц с Принцен-аллее, поравнявшись с ее домом, затормозил. Полина видела только крышу фургона с длинной ржавой царапиной по всей длине, услышала, как хрястнула водительская дверь, потом с визгом отворилось багажное отделение, грузно затопали шаги по ее ступеням, по крыльцу.

– Признавать собственные ошибки, – вещал отец. – Да, для этого нужно мужество! И немалое.

– Но ты ведь умная девочка, – подхватывала мать. – Умная и смелая.

– И не станешь заниматься самообманом, – заканчивал отец.