К югу от Вирджинии Бочков Валерий

13

В пятницу Полина сидела в приемной директора школы, из-за дверей не доносилось ни звука. Дверь своей дубовой внушительностью, тусклым сиянием бронзы ручек пугала Полину, неистребимый школьный запашок – смесь пыли, мела, мокрой доски и детского пота – будил в памяти ощущения несправедливости, ханжества, унижения. Ее подташнивало, от волнения в животе урчало, и от этого она волновалась еще больше. Улыбчивая Вера принесла кофе; допивая вторую чашку, Полина вдруг испугалась, что во время встречи ей захочется в туалет. Она отставила чашку, в животе снова заурчало, Полина прокашлялась, заглушая звук. Стрелка доползла до десяти, замерла на миг и поползла дальше.

Утро не задалось с самого начала: она проснулась в шесть, попыталась заснуть снова, около семи сдалась и побрела в ванную. Невыспавшаяся и злая, распахнула встроенный шкаф – три платья одиноко свисали с вешалки. Полина опустила руки.

Как же она не догадалась купить больше тряпок в Нью-Йорке? Здесь она не видела ни одного магазина – где они вообще покупают тряпки в этом захолустье? Выписывают по каталогу «Альманах фермера»? Шьют по парижским выкройкам у данцигских модисток?

Остановилась на узком черном платье, вполне консервативном. Чуть выше колена. Смущала открытая грудь – на Манхэттене такой вырез выглядел почти монашеским, здесь… Полина решила не рисковать, повязала на шее воздушную тряпицу акварельных тонов. Шарф оживил, Полина влезла в туфли, довольная покрутилась перед длинным зеркалом на дверце шкафа – левый профиль, правый профиль, плоский живот. Провела ладонями по упругой груди, по талии, бедрам. Перешла к макияжу.

Помада не понравилась, слишком вульгарно, она салфеткой вытерла пухлые губы, сложила уточкой, чмокнула. Мазнула бесцветным блеском – так лучше.

Приблизила лицо к зеркалу и долго разглядывала. Для светло-русой блондинки у Полины были достаточно темные брови и ресницы, она чуть тронула глаза тушью. Серые, слегка раскосые, вкупе с высокими скулами, они выдавали славянскую кровь – что есть, то есть. Впрочем, именно это она и считала своей главной изюминкой.

Стрелка доползла до пятнадцати минут одиннадцатого, и тут дверь распахнулась. Полина вздрогнула, привстала. Из кабинета быстрым шагом вышел мужчина лет пятидесяти.

– Мисс Рыжик? – он протянул ей загорелую руку. – Извините, у нас с утра все наперекосяк.

Полина растерянно улыбнулась.

– Чтоб время не терять, может, по дороге переговорим? – Он продолжал крепко держать ее ладонь. – Заодно и окрестности Данцига посмотрите. Вы ведь только приехали?

Они спустились по широкой лестнице, он широко шагая, она мелко цокая шпильками по мрамору. В машине, включив зажигание, директор повернулся к ней:

– Забыл спросить: вы покойников не боитесь?

По дороге поговорить не удалось, директора постоянно вызывали по рации, похожей на полицейскую, он отвечал в микрофон на скрученном шнуре, который соединялся с допотопным приемником.

Полина искоса разглядывала его, на скуле заметила свежий бритвенный порез. Волосы светлые, для школьного директора, пожалуй, слишком длинные. Похож скорее на режиссера или модного писателя. Или какого-нибудь музыканта. Интересно, а он женат? Тайком покосилась – кольца нет. Тут же смутилась и отвернулась к окну.

Они неслись сквозь утренний Данциг, яркий и веселый, пестро-полосатый от длинных теней. Впрочем, городишко кончился, так и не успев начаться, непритязательные домишки сменились прозрачными садами, потом потекли желтые рощи и бурые холмы. Неожиданно блеснула ртутью полоска воды, дорога ухнула вниз, потом вверх, и они лихо выскочили на крутой берег озера.

Директор затормозил. Семеня ногами, сбежал вниз по косогору к воде. На полоске прибрежного песка сгрудились люди, полицейский в кавалерийских сапогах и светлой шляпе, заметив директора, быстро пошел навстречу. Толпа расступилась, и Полина увидела на берегу тело.

Она застыла, закрыв рот рукой. Директор подошел, склонился над трупом, что-то сказал полицейскому, указывая на шею и грудь. Полина перевела взгляд на воду, пронзительно-синее небо вверх тормашками глядело из озера, в приоткрытое окно откуда-то тянуло сладким дымком. Проворная муха влетела в салон, зажужжав, застучала по углам. Полина прихлопнула ее на коленке. Повисла тишина, остывающий мотор изредка цыкал, тихо и звонко, как кузнечик.

Полицейский и директор отошли в сторону. Полицейский, в тугих лаковых сапогах, в широкополой шляпе, был похож на упругий гриб, краснея лицом, он что-то доказывал, сжимал кулак и словно грозил кому-то. Директор, уперев подбородок в грудь, молча слушал, иногда кивал. Минут через десять он, бегом взобравшись по откосу, сел в машину, застыл, словно собираясь с мыслями. Полине показалось, что он даже не заметил ее, она смущенно прокашлялась. Директор повернулся к ней, хмурый и рассеянный.

– Да… – он потер переносицу, будто припоминая что-то. – Короче, в понедельник, восемь утра. Первый урок в восемь тридцать, я вас представлю классу, ну а дальше уж вы сами…

– Ну, мы ведь… вы ведь даже… – Полина запуталась. – Вы толком не знаете, кто я, что я могу, что знаю.

Директор усмехнулся:

– Вы – Полина Рыжик, у вас диплом Колумбийского университета, еще есть рекомендация из «Еврейского обозрения» от госпожи Кляйн. Вы отработали три месяца, вам предложили продлить контракт, но вы отказались…

Полина удивленно поглядела на директора:

– Откуда вам известно…

– Ну не из резюме, наверное, – перебил ее директор. – Кто ж в резюме правду пишет?

– Я пишу… – фраза прозвучала с вызовом. Полина это поняла и смутилась еще больше.

Директор посмотрел ей прямо в лицо и улыбнулся: ровные зубы, загорелые морщинки у серых глаз – весь набор. Полина почувствовала, как наливаются краской ее скулы, и, отвернувшись, стала поправлять шарф на шее.

– Поймите, у меня не «Еврейское обозрение», у меня школа, – с родительской интонацией произнес директор. – Это школа в моем городе, это дети нашего города. Я сегодня все утро говорю банальности, – он усмехнулся. – Но моя школа – это будущее Данцига. И мне не безразлично, каким оно будет. Я лично отсюда никуда уезжать не собираюсь.

Он, разумеется, был прав, Полине стало неловко за выпад, пусть даже нечаянный, и она, шутя, сказала:

– Ну, выходит, мне рассказывать нечего, вы и так все про меня знаете.

– Ну, в общем – да, – совершенно серьезно ответил директор. И добавил: – Милый шарф, вам идет. Это шелк?

Когда Полина вернулась домой, ни фотографии, ни магнита на холодильнике не оказалось. Дверь в сад была приоткрыта. У нее заколотилось сердце, она закрыла дверь, дважды повернула замок. Зачем-то заглянула в холодильник, потом, перескакивая через две ступени, взбежала на второй этаж. Сразу заметила, что кто-то закрыл шкафную дверь: Полина отлично помнила, как, уходя, она обернулась и напоследок оглядела себя в зеркало. Из шкафа ничего не пропало. Растерянность и испуг постепенно сменились злостью.

– Извращенец. – Полина сжала кулаки. – Старый извращенец…

Сорвав с шеи шарф, бросила его на кровать, пестрая тряпица лениво сползла на пол. Скинула туфли, одна с грохотом улетела под кровать. Звонко шлепая пятками, сбежала на первый этаж, грохнув дверью, выскочила на крыльцо.

Старик-сосед на шум даже не обернулся, он покуривал на своем крыльце, покачиваясь в кресле-качалке. Кресло тонко стонало, повторяя одно и то же «у-у-и» снова и снова. Старика скрип явно не беспокоил, вокруг его головы сновала серебристая мошкара, а в углу на расстоянии вытянутой руки стояла ополовиненная бутыль бурбона.

«Так это ж кресло из моего сада!» – вдруг дошло до Полины, у нее затряслись руки от ярости, она резко крикнула:

– Эй, вы! – Ее лицо запылало, она почувствовала, что красна как рак. – Я к вам обращаюсь!

Старик качнулся вперед («у-и-и»), дотянулся до бурбона, качнулся назад («и-у-у»), откручивая винтовую пробку. Сделал несколько глотков, аккуратно завинтил бутылку и поставил на место в тень. Сочно затянулся и, прикрыв глаза, выпустил паровозную струю дыма вверх.

Полина стукнула кулаками по деревянным перилам.

– Вы! Там! – Голос сорвался на визг, Полина закашлялась, вполголоса выругалась. – Хам! Сволочь!

Старик сделал еще одну затяжку и ловко выщелкнул окурок на середину дороги, где он рассыпался крошечным фейерверком. Кресло запело: у-и-и, и-у-у. Полине показалось, что сосед ухмыляется.

– Как вы смеете? Я с вами разговариваю! Соизвольте хотя бы повернуться ко мне. – Она старалась говорить ниже, с угрожающими интонациями, но голос все равно получался визгливым. – У вас есть хоть малейшее представление о… – Она запнулась, пытаясь подобрать слова похлеще. Она перевела взгляд на кладбище – вдали среди серых камней бродила какая-то женщина в черной шляпе. Где-то едва слышно брехала собака. Неожиданно Полина почувствовала усталость и безразличие, она увидела происходящее со стороны: пьяного старика в скрипучем кресле, себя, орущую и пунцовую от злобы. Она молча повернулась и ушла в дом.

На кухне открыла до упора кран, вода загремела в сталь мойки; подождав с минуту, Полина подставила чашку. Сделала глоток, вода была теплая и ржавая. Она с отвращением выплеснула остатки в раковину. Подошла к холодильнику, потрогала дверь рукой, словно не доверяя глазам. Устало прошлась взад и вперед, повернула ключ и распахнула дверь в сад. Ее кресло, присыпанное круглыми листьями, похожими на мелкие монеты, стояло на месте.

14

Бледная и строгая, с прямой спиной, Полина покорно шагнула в распахнутую перед ней дверь, директор вошел следом. Она остановилась, оглядела класс и поняла, что пропала: это были не дети, за столами сидели вполне взрослые парни и девицы. Ей стало не по себе, она непроизвольно подалась обратно. Директор аккуратно прикрыл дверь, замок звонко щелкнул: трик-трак. Вот-так. Стало совсем тихо.

Они разглядывали ее с вялым любопытством, так львы после кормежки глядят на случайно попавшую к ним в вольер курицу – интерес, однако, не был вегетарианским. Сорок минут назад директор предупредил ее, мол, класс выпускной, переходный возраст – подростки, сами понимаете. Этого Полина не понимала, зато поняла, как чувствует себя шулер, пойманный с тузом в рукаве. Вспыхнула соблазнительная мысль – бежать, бежать прямо сейчас. Вспомнилась милая традиция: в южных штатах плутов и шарлатанов мазали дегтем и, обваляв в перьях, торжественно проносили по улицам города на шесте, а после бросали где-нибудь на окраине. Тут она услышала свое имя, вздрогнула и заставила себя улыбнуться.

– … окончила Колумбийский университет, одну из лучших школ Америки, – торжественно продолжил директор. – Русский язык знает, как родной. Ее бабушка в середине прошлого века бежала из большевистского ада в нашу свободную страну, бабушка научила свою внучку Полину любить русскую литературу.

Полину царапнул пафос и легкая историческая некорректность, но она, продолжая мучительно улыбаться, кивнула.

– Золотой век русской литературы вошел в фонд мировой культуры, сам Джереми Мак-Брайд считает этот период апофеозом, кульминацией мировой литературы в целом – ни до, ни после словесность не достигала такого накала.

Полина понятия не имела, кто такой Мак-Брайд, но полностью разделяла мнение этого господина.

– Что же особенного в русской литературе? – вопрос директор задал явно риторический, но очкастая русоволосая девица из среднего ряда тут же подняла руку.

– Чем русская литература отличается от немецкой, скажем, или французской, испанской или английской? – директор, улыбнувшись, кивнул очкастой выскочке, мол, я сам. Та разочарованно опустила руку. Полина брезгливо взглянула на нее, она со школы терпеть не могла этих подлиз-отличниц. Тем более таких смазливых.

– Нравственность и мораль, добро и зло, свет и тьма… – директор запнулся, – м-м…

– Преступление и наказание, – пискнул кто-то.

– Преступление и наказание, молодец, Крис, – поддержал директор.

– Война и мир! – не удержалась очкастая.

– Верно, Хильда! Моральный аспект войны, когда убийство своего ближнего, своего брата во Христе, может быть оправдано. Или не может? И что такое патриотизм? И как быть, когда надо выбирать между геройской смертью и позорной жизнью, между родиной и семьей, между…

– Женой и любовницей!

Класс заржал, Полина замерла в ожидании бури. Однако директор засмеялся вместе с учениками. Она тоже улыбнулась, уже совершенно не понимая ничего.

– Ленц, как всегда, решил заострить вопрос, – директор довольно потер подбородок. – И он прав! Закрывать глаза, притворяться, что проблемы не существует, значит загонять болезнь вглубь, делать ее хронической.

Ленц, тот самый черноволосый красавчик, которого Полина видела у Веры, скрестив руки, манерно обвел класс победным взглядом. Этот тип Полине тоже был знаком по школе, этих она тоже недолюбливала.

Очкастая Хильда тут же встряла:

– А в «Докторе Живаго», – Хильда явно болезненно переживала любую конкуренцию. – Там этот вопрос решается писателем аморально!

Ленц, лениво повернув голову, бросил в ее сторону:

– Зато рационально!

Класс снова засмеялся. Хильда резко сняла очки, без них она оказалась настоящей красавицей, румяной и сероглазой, с волевым, чуть тяжелым подбородком и острыми скулами, которые могут придать тяжесть лицу где-то после тридцати. Ленц снисходительно ухмыльнулся:

– Доктор Живаго мастерски пудрит мозги обеим подругам, эксплуатируя миф о загадочности русской души, при этом без особых угрызений совести вступает в сексуальную связь как с женой, так и с любовницей. Ведь так, мисс Рыжик?

Класс замер. Кто-то уронил карандаш. Ленц тронул волосы за ухом и нагло уставился на Полину.

– В принципе… – получилось сипло, Полина прокашлялась, чувствуя, как щекотная струйка скользнула между лопаток и, пробравшись под резинкой трусов, побежала вниз. – Но нельзя… – она кашлянула еще раз. – Нельзя упрощать взаимоотношения между героями до фрейдистского примитивизма, необходимо учитывать исторические и социальные факторы, важно разглядеть движения души… – Полина сглотнула, она уже сама не понимала, что говорит, но с обреченностью продолжала:

– Движение души героя. Это как путешествие: душа растет, каждое испытание учит героя, а вместе с ним учит и читателя… – Полина ясно представила деготь и перья, в дальнем углу ее сознания кто-то вопил: заткнись же ты наконец, дура!

– Чудесно! – перебил ее Ленц. – Мисс Рыжик виртуозно продемонстрировала, что подразумевается под феноменом так называемой «загадочной русской души», – он пальцами показал кавычки.

Класс загалдел; за Ленцем сидела грудастая нервная блондинка, она подалась вперед и что-то зашептала ему в затылок, а он добродушно улыбнулся, приоткрыв влажные губы, и кивнул. Полина узнала блондинку, это была порочная медсестра с маскарада. Медсестра вскинула руку и, не дожидаясь разрешения, громко спросила:

– Господин Галль! А это правда, что Колинда загрызла бродягу у озера?

Директор недовольно сунул руки в карманы. Полина только сейчас заметила, что он одного с ней роста, до этого он ей казался гораздо выше.

– Шарлотта! – строго обратился он к медсестре. – Вы взрослый, образованный человек. Как вам не стыдно говорить такие нелепости?

Класс загудел, Ленц, не повышая голоса, произнес в сторону:

– Отец с кем-то говорил по телефону, сказал: точно, Голодная свадьба – на шее следы от зубов.

Ученики заголосили, конопатый, хулиганистого вида парень ухватил себя за горло и принялся душить, пуча глаза и могильно хрипя. Очкастая отличница делала вид, что она здесь вообще случайно, Ленц, откинувшись назад, чопорно разглядывал свои ногти. Полина облегченно выдохнула – о ней, похоже, на время забыли. Она перебирала варианты, как ей выпутаться из этой авантюры. Остаться один на один с классом она могла минут на десять, максимум на пятнадцать, уж никак не дольше двадцати. Эти дети пугали ее, они видели ее насквозь, знали, что она никакая не учительница, а безработная самозванка. Обычная неудачница.

«Скажу директору, извинюсь – ничего страшного, он, похоже, славный и добрый, он поймет». Она искоса поглядела на Галля, директор улыбался, слушая несколько человек сразу, разнобой голосов в ее голове сливался в упругий шум, она не понимала ни слова. На стене висела старинная гравюра с каравеллой, в углу картины щекастый пузан, изображая ветер, дул изо всех сил в тугие паруса. Там еще была какая-то затейливая надпись, но разобрать ее не удалось.

«Да-да, вот так, на всех парусах! Ну какая я, к лешему, училка?» От принятого решения сразу стало легко, Полина даже заулыбалась. Происходящее в классе странным образом отодвинулось на задний план, перестало иметь значение. Полина стала смотреть в окно, там собирался дождь, булочник прятал тележку с калачами под навес, порыв ветра задрал полосатую маркизу на кондитерской и заодно юбку у проходящей мимо дамы. Где-то сухо, как выстрел, грохнули ставни, улица потемнела, словно кто-то решил, что праздник кончился и пора гасить свет.

Настроение испортилось, ее расстроило, что придется уезжать в дрянную погоду. Ну и ладно, подумаешь, дождь, попыталась она подбодрить себя. Но вдруг поняла, что дело тут вовсе не в дожде. Просто ехать отсюда ей было некуда.

За окном хлынул ливень, капли бойко заколотили по жести карниза, ученики, вытянув шеи, уставились на улицу. Директор, поймав растерянный взгляд Полины, чуть улыбнулся и незаметно подмигнул.

15

«Скажу все как есть. – Полина сидела в кресле, разглядывая персидские узоры ковра на полу директорского кабинета. – Что я их боюсь, что я не умею преподавать, что все это учительство – глупая авантюра».

Директор закончил один разговор, тут же ткнул в селектор, попросил соединить с шерифом.

– Ну что ж ты, старик? Не ожидал… – Директор подбросил и ловко на лету поймал монету. – Сын твой сейчас на весь класс про зубы… – монета снова взлетела до потолка и шлепнулась прямо в ладонь. – Да я понимаю… Да понимаю…

«Этот томный красавец – сын того боровика в белой шляпе и лаковых сапогах?» – удивилась Полина, наблюдая за монетой.

– Ну что, испугались? – директор бросил трубку и, смеясь, обратился к Полине: – Решили бежать?

– Господин директор… – решительно начала Полина.

– Герхард, зовите меня Герхард. При детях можете мистер Галль, хорошо? А то все эти официальные церемонии только отвлекают от дела. Договорились?

Она кивнула и тут же пылко продолжила, словно боясь потерять кураж:

– Мистер Герхард… Галль… Я ж не учитель, я ж думала, будут дети, детишки, – она ладонью показала рост, отмерив два фута от пола. – Сказки Пушкина, «Записки охотника», белеет парус одинокий в тумане моря голубом… – Последняя фраза непроизвольно вырвалась на русском.

– О! – Герхард Галль вскинул брови. – Что это?

Она махнула рукой, закусила губу, боясь расплакаться. Опустив голову, сжала кулак до белых костяшек. Герхард быстро обошел стол, присел на корточки перед ней.

– Я все понимаю… – сказал он тихо, уверенность его голоса передалась Полине, ей вдруг показалось, что директор не только все понимает, но и знает, как это исправить. Герхард тронул ее руку, улыбнулся.

– Давайте лучше обсудим вашу программу, с каким кнутом и каким пряником вы шагнете в клетку к нашим хищникам в следующий раз. – Он усмехнулся. – Тигры, а?

На стене в простой деревянной рамке висела чья-то цитата:

«Я могу лишь сказать, что Святой Дух открылся мне, и я пережил огромное наслаждение Его любовью».

Директор, заметив ее взгляд, спросил:

– Вы в нашей церкви были уже?

– Нет, к сожалению, нет. Только снаружи. – Полина смутилась. – Очень внушительно.

– Заходите непременно! У нас Библейские чтения, дискуссии… Иногда такие баталии случаются. – Герхард хмыкнул и по-боксерски, кулаком потер подбородок. – Я сам иногда веду дискуссии, модерирую. Заходите, непременно заходите… Кстати, заодно и познакомитесь с родителями наших тигров. Каждый вечер в пять, кроме воскресенья и…

– И среды, – закончила Полина.

– И среды… – смеясь, повторил он.

На улицу Розенкранц опускались ранние ноябрьские сумерки: полдня лил дождь, а когда наконец распогодилось, у солнца едва хватило духу позолотить края уползавших на восток туч да подкрасить розовым кресты на кладбище. Красные листья налипли на глянцевый асфальт, как переводные картинки, Полина старалась на них не наступать.

Она уже подходила к дому. Сунув сумку под мышку, достала ключ. Поднимаясь по ступеням, она услышала шум с соседнего крыльца. Она повернулась – старик-сосед, поскользнувшись, неуклюже взмахнул руками, пытаясь то ли взлететь, то ли поймать ручку двери. В последний момент он уцепился за поручень, но скользкое после дождя дерево подвело, и дед с грохотом скатился по ступеням. Полина непроизвольно засмеялась, злорадное «так ему и надо» сменилось стыдом, а после испугом – старик не двигался. Он лежал на бетонных плитах дорожки, выставив вверх кадык и поджав под себя ногу. Другая штанина была пустой.

Полина, не отрывая взгляда от пустой штанины, медленно спустилась вниз. Наклонилась над стариком, опасливо вглядываясь в серое лицо. Дед простонал и открыл глаза.

– Ух, курва мач… – просипел он.

От него разило спиртным, Полина отстранилась.

– Дай руку. – Старик, кряхтя, приподнялся на локте. – Башку не расшиб? – спросил он. – Крови нет?

– Нет. Вроде. – Полина нагнулась, старик ухватил ее за шею, вместе они выпрямились, старик крякнул, вцепился в перила. Он оказался неожиданно легким, Полина запросто могла бы поднять его, как ребенка, и донести до двери, но сосед ловко, по-крабьи, подтягиваясь и прыгая на одной ноге, сам вскарабкался на крыльцо. Полина, поддерживая его, поднялась вместе с ним. Рядом с креслом-качалкой лежал протез – в черный ботинок маленького, почти детского размера была вделана стальная штанга, которая оканчивалась пластиковой культей тошнотворно телесного цвета с путаницей кожаных ремешков, напоминавших сбрую. У двери стоял костыль; сосед, кряхтя, дотянулся до него, толкнул дверь. Оттуда пахнуло прокисшими окурками.

После улицы внутри было темно, как в чулане. Усадив старика в разлапистое кресло, Полина вернулась на крыльцо, брезгливо отставив руку, принесла протез и положила рядом со стариком.

– Эй, – сосед, морщась, тер локоть, – курево подкинь, вон пачка на столе.

Полина молча принесла пачку. Старик, прикусив сигарету зубами, быстро зашарил по карманам.

– Мать твою… – пробормотал, добавил громче: – Там, на кухне, спички.

Полина вернулась, гремя коробком. Старик глубоко затянулся, закрыл глаза. Полине невыносимо захотелось курить. Старик выпустил дым и жадно затянулся опять. Полина отвернулась.

Гостиная казалась огромной. Высокие потолки с лепниной по углам, люстра, закутанная в тряпку, похожую на саван, широкие доски темного паркета на полу. Сквозь три узких окна за пыльными шторами едва пробивался свет. Обои – золотые узоры на неясном фоне, выцвели, местами отклеились и свисали драными полосами, обнажая грязную побелку. В комнате почти не было мебели: в углу стоял темный низкий комод, из выдвинутого ящика которого свисал белый рукав рубахи, на стене рядом с жирным пятном, похожим на профиль турка, висела фотография, а над ней парадная сабля с золоченым эфесом. В другом углу стоял ломберный стол с инкрустацией и ожогами от окурков, рядом – длинная и неудобная на вид софа.

– Чего стоишь? – с грубой веселостью сказал дед. – Закуривай!

– Спасибо, я не… – Полина запнулась. Быстро, словно боясь передумать, вытянула сигарету из пачки, зажгла. От первой затяжки голова поплыла, нервотрепка сегодняшнего дня разлилась тяжестью по телу, Полина оглядела комнату и устало села на крышку комода, незаметно заправив белый рукав обратно в ящик.

– Тадеуш Стобский зовут, – старик сипло представился, стряхнув пепел на грязный дубовый пол. – Можно просто Тед.

– Полина… Рыжик, – ответила Полина и тоже стряхнула пепел себе под ноги.

– Чи пани муви по-польску? – ухмыляясь, хмуро спросил дед.

Полина отрицательно мотнула головой. Поглядела на люстру в балахоне, подумала, что похоже на повешенного карлика.

Докуривали в тишине. Тед Стобский, морщась от дыма, бросил окурок на пол и придавил ботинком. Полина так поступить не решилась, она сунула бычок под струю воды и кинула в мусорное ведро.

– Ну, я пойду, – Полина попятилась к выходу. – Если что… чего-нибудь купить… вы не стесняйтесь. Я с удовольствием.

Тед мрачно закивал и отмахнулся.

– Да, ладно, ладно…

Она улыбнулась, раскрыла дверь.

– Эй, слышь? – позвал старик. – Как тебя… Полина. Погоди…

Она повернулась, стоя на пороге.

– Как тебя занесло сюда? В этот… Данциг… – с отвращением проговорил дед.

Полина ждала, что он скажет дальше.

– Первый город, который захватил Гитлер, назывался Данциг. Порт в Польше. Оттуда война началась. Это наш город – польский, понимаешь?

Полина пожала плечами.

– Ты думаешь, там кладбище? – старик ткнул пальцем в окно. – Нет. Тут везде кладбище, везде. Этот город на костях стоит. На костях и крови. Бесово место… Сначала конкистадоры, испанцы. Эти всё золото искали…

Старик засмеялся, потом закашлялся.

– Золото, мать их… Перебили всех индейцев, после сами от болезней передохли. Золота так и не нашли. Из Вирджинии сюда перекочевали племена чероки, это лет триста назад. Ну а потом, когда белые от побережья решили двинуть на юг, – он корявой смуглой рукой показал, откуда и куда двигали белые. – Перед караванами поселенцев отправляли карательные отряды. Артиллерия против стрел и луков – сама понимаешь, много так не навоюешь. Недобитых чероки отправили в резервации, в Арканзас. Половина индейцев умерла по дороге. Ну а после сюда вся эта немчура потянулась.

Он мрачно усмехнулся:

– Вот такой вот город Данциг.

16

«Он сеял зло без наслажденья, И зло наскучило ему». Чутье не подвело Полину – именно Лермонтов помог ей в самом начале ее робкого учительства. Мрачный романтизм, инфернальная желчь, безответная любовь русского лейб-гусара оказались созвучны проблемам американских подростков. Их завораживала неприкаянность эгоиста Печорина, кровожадность наивных горцев, дуэльная пальба на фоне заснеженных хребтов, тусклое сияние дамасских клинков, шелест перепончатых крыльев тоскующего демона, сонные туманы в долинах, короче, вся та мишура, что интересует все поколения при переходе из детства непонятно куда.

Постепенно Полина перестала бояться своих учеников, они оказались все-таки детьми, вопреки вполне убедительной маскировке под взрослых людей. Учительство даже начало ей нравиться, если не считать легких приступов отчаяния, когда класс выходил из-под контроля и урок шел вразнос, превращаясь в базар, балаган, изредка в ад.

Почти все девицы, не считая долговязой Долорес Ригс, были влюблены в сына шерифа, чернявого красавца Михаэля Ленца. Даже высокомерная отличница Хильда кидала томные взоры в его сторону из-под толстых очков. Сам Ленц не отдавал предпочтения никому и был со всеми одинаково флегматично приветлив. Полину Ленц раздражал, она получала тайное удовольствие, если ей удавалось как-то уязвить его, подловить на неточности или ошибке. Знала, что это нехорошо, но ничего не могла с собой поделать.

Случались и темные дни. Иногда, без особой причины, на нее нападала меланхолия, она сладострастно погружалась в самоистязание: жизнь проходит, сочится бесцельно, ни надежд, ни перспектив. В лучшем случае она состарится в этой дыре, в худшем ее выгонят и ей некуда будет податься.

В добропорядочном Данциге Полина чувствовала себя вызывающе одинокой, местные жители напоминали укомплектованные наборы: все были пристроены в пары, в семьи, в группы. Неприкаянным был лишь хромой сосед-поляк, который считался почти официальным изгоем и был терпим городской общественностью лишь как назидательный образец морального и физического падения человека.

Впрочем, Тед Стобский оказался не таким уж законченным негодяем. На самом деле он был майором военно-воздушных сил, бывшим вторым пилотом (если пилоты бывают бывшими или вторыми) истребителя F-4 «Фантом», ногу он потерял в самом конце вьетнамской войны. Историю эту Полина слышала уже раза четыре, дважды эта история стала центральным сюжетом ее ночного кошмара, полнометражного и цветного. У старика был сын по имени Грэгори, где-то в Калифорнии, но Тед о нем говорить не любил.

Раз в два месяца Теду доставляли «паек». Утром в среду, собираясь в школу, Полина видела из окна ванной, как к соседскому дому беззвучно подкатил черный пикап. Шофер выгрузил из багажника несколько безымянных коробок, проворно заволок их на крыльцо, воровато озираясь, прыгнул в машину и, пыля, исчез за кладбищенской оградой.

– Зиг боится через город ездить, – объяснил вечером старик. – Его лавку и так поджигают каждый год.

«Паек», доставленный утром, был распакован, он состоял из дюжины бутылок «Джек Даниелс» и пяти блоков сигарет «Кэмел». Солдатских, без фильтра. Полина вспомнила, что именно эти сигареты ее соседская подружка Лори воровала у отца, потом они тайком забирались на чердак и там учились курить взатяжку. У Лори была своя система: набрав полный рот дыма, нужно было удивленно воскликнуть: «Ой, мама!»

Полина перемыла у старика всю посуду, нашла в кладовке швабру и ведро и уже хотела вымыть пол, но старик сказал, что если она не прекратит суетиться, то он двинет ее костылем. Сошлись на венике, после Полина протерла пыль. Старик тянул бурбон, утонув в своем кресле, время от времени хмуро напевал:

Дальше этого куплета дело не продвигалось, старик замолкал, курил, потом мрачно затягивал песню снова. Иногда вместо Нэнси возникала Кэрол или Сюзан, Полина подумала, что, может, в этом и был смысл данного музыкального произведения.

В соседней комнате, обставленной, как кабинет, с дубовым письменным столом, медной лампой под толстым плафоном зеленого стекла, книжными полками и мертвым телевизором Полина открыла шкаф. В пустой черной утробе висела парадная форма, настолько белая, что ей показалось, что материя сияет. Полина потрогала бронзовые трилистники в петлицах, медали – она насчитала шесть, витые из золотых ниток аксельбанты, шевроны с блестящими пропеллерами и звездами.

На книжных полках, столе, телевизоре стояли пластмассовые модели военных самолетов, какие обычно дарят мальчишкам на Рождество в пестрых коробках с надписью «Собери сам!». Полина улыбнулась, спросила. Старик, смутясь, закашлялся, чертыхаясь, отмахнулся.

Через неделю она принесла ему коробку. Молча протянула, старик с хмурой торопливостью разодрал хрустящую подарочную бумагу.

– Матка боска! Это ж…

В коробке была сборная модель истребителя «Фантом» для детей от восьми до пятнадцати лет. Дед медленно поднял голову, посмотрел Полине в глаза. Она засмеялась, чтоб не заплакать. Горло противно сжалось, она отвернулась, подошла к стене, сделала вид, что разглядывает фотографию рядом с парадной саблей.

Сборка модели истребителя прошла не совсем гладко, руки старика тряслись, мелкие детали выскальзывали из пинцета, крошечные шасси, пулеметы разбегались по столу, Тед злился, костерил глаукому и отчаянно матерился по-польски.

– Вот сюда, гляди, – дед тыкал желтым корявым ногтем в брюхо «Фантома». – Вот прям сюда гуки влепили нам ракетой… Мы только отбомбились, а за день до этого Дюк Каннинхем сбил свой третий «Миг». Я был ведомым у Дюка, мы уже шли на базу, когда с севера появились четыре гука. Мы тогда все пытались завалить полковника Нгуена Туна, вьетнамского аса, – Тед засмеялся. – Потом оказалось, что никакого Туна не было, его придумали косоглазые комиссары.

Полина знала историю наизусть.

Ракета земля-воздух прошла по касательной, но управление заклинило. На горящем истребителе им удалось дотянуть до океана, где их могли подобрать сторожевые катера Второго флота. Катапультироваться над джунглями было самоубийством или грозило пленом, что было немногим лучше. Тед передал в эфир координаты и вслед за первым пилотом вылетел из кабины. Парашют едва успел раскрыться, но вода смягчила удар. Вынырнув, он увидел, как на горизонте вспыхнул огненный шар, потом долетел тугой гром – там взорвался их «Фантом». Тед отстегнул парашют, спасательный жилет, включил аварийный проблесковый маяк, первый пилот Самми Аткинс из Сан-Диего барахтался метрах в двухстах на север. Тед, экономя силы, начал неспешно грести к нему. Вода была спокойной, волны медленно катили в сторону туманной береговой полосы. Тед был уверен, что катера появятся до захода солнца. Тут Самми замахал руками и что-то закричал – Тед решил, что он заметил катер. Это были акулы.

Полина торопливо закурила, обхватив колени и уткнув в них подбородок. Старик закурил тоже и глухим безразличным голосом продолжил:

– Сколько их приплыло – десять, двадцать? Они водили хоровод, постепенно сжимая кольцо. Я видел их острые спинные плавники, блестящие, словно отлитые из тугой резины. Для страха нужна информация, я вырос в Теннесси, Самми – на берегу Пасифика, он был в курсе. Когда они подобрались вплотную, Самми достал табельный кольт и выстрелил себе в голову. Акулы разорвали его на моих глазах. Вода бурлила розовыми пузырями, над нами орали чайки – они тоже рассчитывали поживиться; через пять минут все было кончено. Думаю, эти пять минут и спасли мне жизнь, Самми Адамс спас мне жизнь.

Старик затянулся и зло придушил окурок в пепельнице.

– Самми Адамс и моя трусость. Мне тогда показалось, что вокруг меня не меньше сотни акул, кровь привлекла всех окрестных тварей. Они кружили вокруг, пялясь своими мертвыми, как пуговицы, глазами. Я достал пистолет, начал стрелять в акул. Пули не причиняли им вреда, я считал выстрелы; когда остался последний патрон, я сунул ствол себе в рот.

Тед замолчал, поглядел Полине в глаза:

– Знаешь, я не смог нажать курок.

Он заморгал, отвернулся.

– Потом появился катер береговой охраны, ребята крошили акул из крупнокалиберного пулемета. Когда меня вытащили на палубу, нога болталась на сухожилии, из бока был выдран клок мяса, в руке я продолжал сжимать свой кольт. Самое забавное – в обойме не осталось ни одного патрона, я просто обсчитался. Так что даже если бы у меня хватило духу спустить курок… – Тед хмуро ухмыльнулся и покачал головой. – А через неделю в госпитале Лам Шон я услышал по радио Никсона, президент сказал, что война была ошибкой.

Старик помолчал, потом вдруг спохватился:

– Что ж ты, холера ясна, номера на фюзеляж лепишь? На крылья, на крылья надо!

Полина, охнув, попыталась отодрать, но клей уже намертво прилепил кусочки прозрачного целлофана к корпусу «Фантома».

17

В воскресенье Полина наконец собралась в церковь. Уходя, Полина заметила, что колготки поехали. Она уже решила плюнуть и остаться дома – больше всего хотелось забраться обратно в постель и продрыхнуть до полудня. Собрав остатки воли, она вернулась наверх и переоделась.

Служба уже началась, Полина, стараясь не шуметь, протиснулась в дверь. Орган между фразами вздыхал, словно страдал астмой, звуки в высоком регистре получались резкие, почти визгливые, но как только вступил хор, Полина перестала это замечать. Детские голоса, поначалу робкие, постепенно окрепли, зазвучали округло и нежно, перекликаясь с собственным эхом, они поднимались чуткими волнами и уплывали вверх. Полина подняла голову, сквозь витражи утренний свет разноцветными полосами врывался в собор, наполняя воздух мерцающим звоном.

Она устроилась сзади, рядом никого не было, прихожане прилежно заняли первые ряды. Опустившись на жесткую скамейку, она застыла, разглядывая желтые, синие и красные пятна, ползущие по каменным узорам дальней стены, по гипсовым ликам неизвестных святых, по складкам на их хитонах. Орган загудел басом, тугим и мощным, Полина ощутила звук низом живота, из хора вдруг выпорхнул прозрачный фальцет и, взлетев на невообразимую высоту, принялся плести хрустальные кружева: «Прими, Святый Отче, Всемогущий Вечный Боже, сию непорочную жертву, которую я, недостойный раб Твой, приношу Тебе за бесчисленные грехи мои…»

Голос, беззащитный и одинокий, парил где-то в высоте, подпираемый хрипатыми аккордами органа и гудящими басами хора. У Полины в горле встал ком, она непроизвольно всхлипнула.

– За грехи мои, – повторил хор, словно эхо от грозы прокатилось вдали.

– За грехи мои… – прошептала Полина, вытирая глаза ладонями. – За грехи…

Стало вдруг легко и горько, но, главное, бесконечно радостно, будто какая-то ложь, которая ее долго мучила, наконец раскрылась. Она ощутила стыд, но одновременно и свободу, она пыталась разобраться, что с ней творится, откуда этот восторг, пыталась не упустить какие-то нити, она чувствовала, что решение прячется совсем рядом.

На приделе, прямо над алтарным престолом, сияли золотом ковчеги и дароносицы, сакральные чаши, посередине стоял крест, но не распятие, а простой деревянный крест. Кто-то в долгих белых одеждах и островерхом капюшоне тихо вышел из ризницы, опустился перед престолом на одно колено. Сделав несколько крестных знамений, он легко поднялся, дошел до конца придела, взял большую книгу в сияющем окладе, поцеловал ее и раскрыл.

– Евангельскими изречениями да изгладятся наши прегрешения. – Сильный баритон перекрыл хор и орган, Полина с удивлением узнала голос школьного директора. Пропев Символ Веры, он снял парчовый покров с чаши, вознес хлеб. Музыка и пение оборвались, эхо испуганно шарахнулось меж стен и стихло.

– Непорочную жертву прими, – повторил Герхард Галль, Полина поразилась чистоте директорского баритона. – Всемогущий Вечный Боже, за грехи наши, бесчисленные и неоткупные. К доброте твоей уповаем, недостойные в раскаянье, омертвевшие в пороке. Святый Отче, прости нас, грешных, дай избавление.

Орган загудел, хор стройно запел: «Прости нас, грешных, дай избавление». Прихожане подхватили, громко и старательно, но вразброд, они с шумом опускались на колени, крестились, Полина тоже встала на колени и начала креститься, повторяя: «Прости нас, грешных, дай избавление». Кто-то, всхлипывая, зарыдал в голос. Герхард, с хмурым, бледным лицом, стоял перед престолом, белый и торжественный, он, протянув руки к пастве, держал чашу и хлеб.

Служба закончилась, мальчишки с серебряными подносами пошли по рядам собирать пожертвования. Полина, не стесняясь слез, вынула десятку, положила в ворох мятых купюр. Церковь наполнилась гулом приглушенных голосов, кашлем и сморканием, люди потянулись к выходу. Высокие двери распахнулись настежь, с улицы сразу потянуло стылой свежестью, а когда Полина вышла наружу, небо вдруг налилось серым и оттуда повалили крупные тяжелые снежинки. Полина, улыбаясь, подставила лицо, снежинки были похожи на холодный гусиный пух.

Вернувшись домой, она поднялась наверх. Села на кровать, не отрывая взгляд от окна, от беззвучно кружащего снега. Она боялась расплескать это внезапное чувство тихого счастья. Ей казалось, что неосторожный жест, громкий звук могут в два счета разрушить состояние странной гармонии, состоящей из душевного покоя и болезненной легкости, какая бывает после трудного выздоровления.