Освобождение шпиона Корецкий Данил

— Я начальник отдела майор Евсеев, — сказал он. — Кто вы и что хотите сообщить?

— Майор Семаго… Сергей Михайлович, — буркнул в ответ Семга.

Коротким жестом Евсеев показал ему на кресло.

— Я вас слушаю.

Семга сел в кресло, посмотрел по сторонам, словно желая удостовериться в том, что они здесь одни. Потом наклонил голову, обхватил ее руками и некоторое время сидел так, слегка покачиваясь в кресле. Евсеев его не торопил.

— В общем так, — проговорил Семга из-под ладоней. — Я тут дел натворил, ёшкин кот… Хочу чистосердечно во всем признаться.

— Не вы первый, не вы последний, — сказал Евсеев. — Говорите.

Семга убрал руки, посмотрел на него. Худощавый, крепкий, интеллигентный, с каким-то не современным выражением лица. Порядочным, что ли? Семга не очень-то верил в человеческую порядочность.

— А что, вы в самом деле тут главный по шпионам?

— Приходилось работать по этой линии, — сказал Евсеев.

Семга открыл и закрыл рот. Последний рубеж, навсегда отсекающий его от нормальных, обычных людей — вот он, перед ним. Шаг, за которым бездна. Это было трудно.

— Я цэрэушникам информацию слил по нашей ракете, — произнес он с усилием. — По «Гвоздю», изделие под индексом «Х-291М»… Все, что смог достать, слил. А они мою Наташку убили, скоты…

Он вытаращил заблестевшие глаза, отер ладонью лицо и затрясся в беззвучном плаче.

— Ненавижу их… Скоты, сволочи…

Евсеев встал, налил в стакан воды из графина, подал ему. Семга отстранил его руку.

— А коньячку не найдется, майор?

— Спиртное не держу, — сказал Евсеев. И добавил: — А вы ведь тот самый Семаго из «Дичковской тройки», я не ошибся. Вы, Катранов, Мигунов. Верно?

У Семги отвалилась челюсть. Он даже плакать перестал.

— Откуда вы…

— Я вел оперативную разработку по делу Мигунова. Лично мы не встречались, вас уже следователь допрашивал… Но заочно все о вас узнал…

Повисла тяжелая пауза. Евсеев поставил стакан, сел на место.

— Мигунов сидит. Казалось бы, все на этом. Но проходит восемь лет, и ко мне приходите вы, Сергей Михайлович. Странно. Либо я не того посадил… — Евсеев быстро взглянул на посетителя. — Либо вы что-то вроде змея о нескольких головах — одну срубил, вторая кусается…

— Того посадили, того, — сказал Семга хрипло. — Только на второй все и кончится. Две головы. Катран к вам уже не придет, как бы там ни сложилось.

— Да, пожалуй, — согласился Евсеев.

Он положил перед собой чистый лист бумаги и ручку.

— Если хотите, я могу попросить, чтобы сюда принесли чего-нибудь… Коньяку.

— Нет, — сказал Семаго с неожиданной для самого себя решимостью. — Не надо ничего.

— Тогда давайте по порядку, Сергей Михайлович. С самого начала.

И Семга рассказал все — с начала и до конца. Последний рубеж пройден, шаг сделан, уже легче. Рассказал про отдых на Майорке, встречу в Москве, про камеру хранения в «Ашане»… И так далее. До гибели Наташки. Правда, про Родиона умолчал, не решился. Так, некий молодой человек по имени Боря, русский, познакомился с ним в ресторане «Палм Палас», оказалось — вербовщик… Потом он прилетел в Москву, 16 октября, кажется… Да, точно, 16-го… Тогда и продал душу дьяволу…

Родиона Семге было жаль. Он ведь помнил его, совсем пацана — тогда, на даче у Мигуна — он еще с какой-то девчонкой сидел, скромный обаятельный парнишка, так не похожий на обычных московских придурков, у которых вместо мозгов «Клинское» бултыхается. И пусть Родька явился первопричиной тех бед, что свалились сейчас на него, Семга не держал зла. Даже наоборот. Вот как будто он и вправду вместо сына ему… Короче, не было никакого Родиона, и все тут. А этого Борю не найдут, ну и хрен с ним!

Ну, а зато своего связного Семга сдал без малейших угрызений совести: и приметы, и марки машин, и номера, и способы связи, даже фоторобот составил. Он готов был даже сам на захват идти, только сказали, что это без надобности. А жаль! Он бы его своими руками удавил, гада, за Наташеньку…

* * *

г. Заозерск. Парк

Над парком ползли тяжелые тучи, кипящее ведьмино зелье. Ветер рвал полы плаща, забирался вверх по ногам. Анна пожалела, что не надела джинсы. Хотела надеть, но не надела. Все-таки джинсы — это не ее образ в данный момент. Мардж Коул джинсы не носит.

Она посматривала то на небо, то на аллею перед собой. Кто успеет раньше — дождь или мистер Воронов? Это он настоял на встрече в парке: опасается компрометирующей аудио- или видеозаписи. Наивный! Если надо, его и здесь запишут… А вот и он, легок на помине!

Воронов шел быстрым шагом, втянув голову в плечи, новая сумка через плечо. Ему так не шла эта походка. Полный, нескладный, неспортивный, одно плечо выше другого, будто «Труссарди» оттягивает.

«Надо сказать, чтобы перестал ее носить, — подумала Анна. — Лучше портфель. — Хороший портфель ему больше подойдет. Впрочем, мы же и подарили эту дурацкую сумку…»

Хотя ей, конечно, все равно. Да и ему, по большому счету, тоже. Комбинация складывалась слишком сложная, слишком подвижная, чтобы ясно разглядеть будущее этого человека. Что-то в тумане, расплывчатое, неясное. Натурализованный американец, говорящий с заметным русским акцентом, успешный писатель, головокружительный успех… Слишком маловероятно. Как выиграть джек-пот в лотерее. Воронову, до 34 лет прожившему на одну зарплату, джек-пот не светит как бы по умолчанию.

Только думать об этом сейчас не стоит. Вербовочная беседа — это святое, так учил Лернер. Нужно очистить себя от деструкций, цинизма, сомнений, унижающей собеседника брезгливости. Нужно верить в то, что у него все будет хорошо, гораздо лучше, чем прежде, что он делает правильный шаг… Тогда он и сам в это поверит.

«Ладно, — подумала Анна. — Все у тебя будет хорошо, Голодный Тюлень! Работа на нас принесет тебе счастье! Ты будешь мыться каждый день, и от тебя перестанет пахнуть потом. У тебя будут деньги, женщины, успех… Я верю в это, верю, верю!!» На самом деле верить в это, несмотря на все старания, у нее не получалось.

— Здравствуй…те, — отрывисто произнес Воронов.

Остановился перед ней, уперся взглядом куда-то в лоб.

— Здравствуй, Виталий, — сказала она и многозначительно улыбнулась, чтобы он вспомнил прелесть ее тела.

Ну вот, теперь самое время ему сказать: «Я согласен! Я готов, черт возьми!». Или пошутить насчет погоды. Ведьмы, шабаш, черти в аду, сделка с дьяволом — что-нибудь в этом роде.

Но Воронов как-то неприветливо замолчал.

И выглядит он плохо. Глаза бегают. Под глазами набухли синие мешки (не спал, что ли?). Рот сжат в тонкую линию.

«Откажет! — вдруг дошло до Анны. — Передумал! Вот так так…»

Она не была готова к такому повороту. На долю секунды даже почувствовала уважение — не сымитированное, не сгенерированное из соображений профессиональной этики, настоящее… К Воронову.

Но это быстро прошло. Она глянула по сторонам, оценивая обстановку. Наблюдения не видно. Впрочем, его и не должно быть видно. На случай форс-мажора у них с Лернером есть условный сигнал: достаточно опустить руку в карман с телефоном и нажать кнопку «1»…

— Так что? — спросил Воронов.

Анна отдернула руку и автоматически нарисовала на лице улыбку.

— В смысле?

— Я думал, мы обсудим детали… Как-то обговорим подробности… — На его напряженном лице появилось выражение неуверенности. — Или все отменяется?

— Ничего не отменяется, — сказала Анна. — Мне нужно ваше согласие.

Ей показалось, он вздохнул с облегчением.

— А-а. Так… — он махнул рукой. — Я согласен. Да, согласен. Я думал, это еще вчера стало ясно…

— Нет. Мы договорились, что вы все обдумаете и ясно выскажете свое решение, — сказала Анна.

— Да все понятно. Я подумал. Я все решил. — Он добавил торопливо: — Если, конечно, все чисто, без стрельбы…

— Никакой стрельбы, никаких трупов. Мы не уголовники.

Напряжение исчезло, взгляд Воронова сфокусировался.

«Вот тебе и следак! Ввязывается в пособничество шпиону, но хочет избежать явной уголовщины… Что ж, вполне разумно…»

— А кто вы? — мрачно спросил он.

— Профессионалы, скажем так.

— Профессионалы — чего? В чем вы профессионалы?

— В проведении эксфильтрационных мероприятий, — сказала она почти не задумываясь. Собственно, так оно и было. — Я не хотела бы углубляться в эту тему, — добавила она, предваряя следующий вопрос. — В свое время вы все узнаете. Сейчас достаточно и этого.

— Ладно, — согласился Воронов. И напряженным тоном добавил: — Только у меня есть дополнительное условие…

Анна насторожилась, но виду не подала.

— Да, конечно, я слушаю.

«Чего он хочет? Оговорить суммы вознаграждения? Или параметры жилья? Или марку автомобиля?»

— Вы вчера говорили, чтобы я не рассматривал наши отношения, как романтичные, — волнуясь, произнес он. — Только, как деловые…

«К чему он клонит?» — подумала Анна. Но сделала вид, что ей все понятно.

— Гм… Ну, не совсем так… А в чем условие?

Следователь смотрел в сторону.

— Чтобы наши отношения строились не на строгом расчете, а на чувствах… Это возможно? Вы не замужем?

«Господи, да он влюбился! Ну, неужели он такой дурак?! А ведь его характеризуют как хорошего следователя!»

— Конечно, возможно! — застенчиво улыбнулась она. — Я закоренелая холостячка, но сейчас чувствую себя влюбленной… И почему, кстати, ты говоришь мне «вы»?

Воронов просиял.

— Это просто замечательно! Я не хочу брать с собой жену. Только дочку. Ты не против, если с нами будет жить Улька?

«Клинический идиот!»

— Ну, конечно! Я буду только рада!

Мешковатый, неуклюжий, Воронов вдруг обнял ее, прижал к себе и принялся целовать лицо — быстро и нервно, будто крошки склевывал.

— Не надо здесь, — остановила его Анна, освобождаясь.

— Извини, сорвался… Тут никого нет в такую погоду…

Где-то у самой линии горизонта, изломанной крышами заозерских «хрущевок», блеснула молния. Анна подняла воротник плаща и пошла в глубь парка — возможно, там ветер не такой сильный. Неожиданный «жених» пошел следом.

— Но я не придумал, как устроить побег, — виновато пробормотал он. — СИЗО хорошо охраняется. Четырехметровая стена, сигнализация, три ряда колючей проволоки, собаки… Я пытался составить подходящий план, но в каждом есть слабые места…

«А для этого у нас есть Лернер, — подумала Анна. — И в его планах слабых мест не бывает».

— План простой, — проговорила она. — Ты должен будешь провести следственный эксперимент, для чего забрать Мигунова из тюрьмы. Это реально?

Воронов задумался.

— В принципе, реально. Но он пожизненник… Его могут не выдать для следственных действий за периметр… Хотя у них нет инструкций особого режима. Здесь он, как обычный подследственный по делу об убийстве….

— Думаю, ты сумеешь решить этот вопрос, — Анна ласково погладила его по руке.

— Я постараюсь…

— Где ты будешь проводить это… действие? — спросила она.

— В управлении, конечно, — сказал Воронов. — У меня в кабинете. Или еще где…

— Кабинет маленький, — возразила Анна. — Он же должен будет бороться с чучелом, душить его, все это надо заснять на видео. Лучше — в учебном классе, точнее — на криминалистическом полигоне. Там просторно, двойная дверь, из-за которой в коридоре ничего не слышно, а главное — есть «черный ход» на улицу…

— Откуда ты все это знаешь? — изумился Воронов.

— Неважно. Важно, что знаю.

Следователь и будущий пособник шпиону смотрел на Анну новыми глазами. Теперь он видел перед собой опытного секретного агента в облике красивой и стройной женщины, как в голливудских фильмах.

— Дальше. Кто будет охранять Мигунова? — спросила Анна.

— Спецконвой, — сказал Воронов. — То есть специально сформированный наряд. Кого выделят. Обычные милиционеры. Это не те волкодавы, что охраняют пожизненников на «Огненном Острове»…

— Можешь устроить так, чтобы там оказались люди, хорошо тебе знакомые?

— Да какая разница? Я и так каждого мента в Заозерске знаю. И они меня знают… Я для них вроде как начальство: милицейские преступления — наша подследственность.

— Хорошо. Значит, с ними ты легко договоришься, — сказала Анна, улыбнувшись краешками губ.

— О чем? — спросил недоверчиво Воронов. — Взятки тут исключены, да и вообще, есть определенные границы…

— Ты их не перейдешь. Просто Мигунов не захочет показывать при посторонних, как он убивал сокамерника. Понятно? Ты попросишь конвой удалиться, и в комнате останетесь только следователь, подозреваемый и двое понятых. Конвоиры ведь послушаются тебя?

— Конечно, — сказал Воронов. — Но дальше-то что?

Навстречу им из-за поворота вышла компания молодых людей. Впереди шагал рослый парень, укрывая от ветра полой своей куртки девчонку в ярко-красных колготах, которая была на две головы ниже его. Остальные шли чуть поодаль, что-то вроде почетного эскорта. Поравнявшись с Вороновым и Анной, парень состроил восторженную гримасу и сказал что-то своей девчонке. Та рассмеялась. Воронов посмотрел им вслед. На куртке у парня было выстрочено: «U.S. Army Special Forces». Спецназ армии США. Символично…

На горизонте опять полыхнула зарница, на землю упали первые капли дождя.

— У него будет твой пистолет, — сказала Анна, когда компания прошла. — Мигунов отберет его у тебя. Старшему следователю ведь положено личное оружие?

— При особых обстоятельствах.

— Ты проводишь следственный эксперимент с убийцей. Чем не обстоятельство?

Анна посмотрела на небо, надвинула на голову капюшон.

— Конвой выйдет в коридор. Мигунов набросится, отберет пистолет. Прикажет лечь. Запрет дверь в коридор. Свяжет тебя и понятых. Затем переоденется… Да, скорее всего, ему придется одолжить чью-то одежду — твою или кого-то из понятых, что подойдет по комплекции. А потом он выйдет через черный ход, где его будет ждать машина. На этом твое участие в операции заканчивается…

Воронов знал, что его одежда Мигунову точно не подойдет. Мигунов выше его, шире в плечах, мускулистее… Несмотря на восемь лет, проведенных в колонии особого режима. И в том, что он, зек, сможет отобрать оружие у старшего следователя, сытого и здорового, в общем-то, мужчины — в этом не будет никакой натяжки. Они все правильно рассчитали. Воронова опять уколола непонятная ревность, обида. Она так спокойно об этом говорила, как о само собой разумеющемся…

— Ладно, Мигунов сел в машину и уехал, — произнес он сухо. — Это вы, положим, хорошо придумали. А что будет со мной?

Анна замедлила шаг, повернула к нему лицо.

— О тебе я тоже подумала, Виталий, — сказала она. — В первую очередь — о тебе.

Так беззастенчиво врать человеку, который рискует своей шкурой, нехорошо. Но от него зависит судьба операции, значит, врать — надо. Деструкция и цинизм в чистом виде. Хотя Лернер, как человек аккуратный, сделал соответствующий прогноз.

— В худшем случае тебя уволят из Комитета за халатность. А скорее всего, просто объявят строгий выговор. Это наиболее вероятно…

Она снова коснулась его руки — Воронов вздрогнул. Его как током ударило. Но руку не убрал.

— Будет трудно, Виталий, не спорю. Служебное расследование, неприятные вопросы, подозрения коллег. Только подозрения — не доказательства. Через месяц-другой все закончится, и ты сможешь вылететь в Москву или Владивосток. А оттуда — мы проложим маршрут в Штаты. Или, если захочешь, попутешествуешь по Европе. Ты сможешь себе это позволить. Самые лучшие гостиницы и рестораны, всякие удовольствия…

— Какие удовольствия ты имеешь в виду? — бросил Воронов. — Секс, наркотики? Дискотеки для геев? Что-то еще?

Анна пожала плечами.

— Зря ты так. В Европе есть не только это. «Ла-Скала», Прадо, зал «Олимпия», Колизей, Лувр, наконец. Карнавалы, фестивали, концерты, выставки — все это длится, не прекращаясь, круглый год, перетекает одно в другое… Это Европа, Виталий, это не Заозерск. Там — жизнь, там время летит со скоростью света…

— Мне ничего этого не надо. Я хочу долететь до места, и чтобы ты меня встретила. Именно ты!

— Конечно! — энергично кивнула Анна. — К этому времени я обустрою квартиру, приготовлю все необходимое: посуду, одежду и обувь для тебя. Кстати, возьми!

Она протянула Воронову небольшой сверток.

— Спрячь, — повторила она. — А то промокнет.

Воронов быстро, словно боясь обжечься, сунул сверток в свою сумку.

— Здесь двадцать тысяч долларов и банковская карточка на твое имя. На карточке пятнадцать тысяч — ею расплачивайся, когда выедешь за границу.

— Я понял.

— Запомни, главное в операции — точность, — продолжала Анна, стряхивая с челки капли дождя. — Точность буквальная, посекундная. На этом все держится. Ты назначаешь следственный эксперимент на ближайший четверг, на 9-00. Это старт операции. Ровно в девять вы уже должны быть в этом твоем полигоне, без конвоя. Ты, Мигунов и понятые. Да, понятых подбери не слишком умных, а главное — не героических… Понял, что я имею в виду?

Следователь кивнул.

— Продумай все заранее, перестрахуйся там, где это необходимо. Тщательно проинструктируй Мигунова. У вас будет тридцать минут. В 9-30 к черному ходу подъезжает машина. Ждать она не сможет, поэтому Мигунов точно в это время должен выйти на улицу. Никаких задержек! Это очень важно. Ты понял меня?

— Понял. Я все понял, не дурак. Все может накрыться в момент — меня порвут на куски… И деньги никакие не нужны будут… Может, ты опять пригласишь меня на кофе?

Анна обреченно вздохнула. «Но теперь начнем с душа», — подумала она.

А вслух с радостной готовностью сказала:

— Конечно, дорогой! Пошли, ты весь вымок…

Воронов прикрыл глаза и провел ладонью по мокрому от дождя лицу. Его жидкие рыжие волосы потемнели от влаги, сосульками прилипли к голове.

* * *

г. Москва. УФСБ

— Ну, что там у вас? — спросил Евсеев с порога.

— Есть списки пассажиров, товарищ майор!

Лейтенант Пушко рванулся было встать из-за стола, Евсеев жестом усадил его.

— Рейсы из Парижа и Брюсселя 16 октября, утренние и вечерние! Взяли еще один, мадридский, он в Брюсселе иногда делает промежуточную посадку, так называемый «шортейдж», чтобы добрать пассажиров на свободные места… В данный момент занимаемся обработкой полученных данных, товарищ майор!

Пушко очень гордился своими знаниями и своей предусмотрительностью. И еще, наверное, своим «полисменским» ростом 192 см — уж больно он любил вскакивать. Впрочем, в Академии учат строго соблюдать субординацию…

— Может, он и не самолетом летел, Юра, — проворчал Кастинский из-за своего компьютера. — Может, поездом, или машиной, или на пароме в Питер…

По старой памяти капитан Кастинский называл Евсеева просто по имени. Когда-то, уже давно, они вместе работали в этом кабинете — Евсеев, Ремнев, Кастинский. Витя Ремнев погиб в 2002-м при задержании американского шпиона, Евсеев быстро получил майорские звезды и пересел в отдельный кабинет, а Кастинского за глаза зовут «пятнадцатилетним капитаном». В том смысле, что скоро как пятнадцать лет в одном звании.

— Семаго говорит — самолетом, — отозвался Евсеев, хотя сам думал о том же самом.

— Мало ли, что они говорят… Ну, вот я нашел подходящих, дальше что? — Кастинский откинулся на спинку кресла, пальцем поманил к себе Евсеева. — Целых два Бориса. Смотри.

Евсеев подошел. Лицо и руки Кастинского, подсвеченные монитором, казались бело-синими, как у киношного вампира. На экране висели несколько окон, заполненных мелким текстом, — списки пассажиров авиарейсов. Манипулируя «мышкой», Кастинский увеличил одно из окон и выделил желтым две фамилии.

— Вот они, Юр… Швейко Борис Николаевич, 1968 года рождения, Москва… Второй — Бузыкин Борис Леонидович, 1981 года, Пенза. Оба прилетели из Брюсселя 16 октября утренним рейсом в 6-20.

— Швейко в сторону, староват. — Евсеев выпрямился, сложил руки на груди. — Семаго сказал, вербовщику на вид не больше тридцати… Второй подходит. Посмотри, есть ли что по нему в нашей базе.

— Момент.

Кастинский произвел несколько переключений, подождал.

— В базе отсутствует, — сказал он и щелкнул клавишей, возвращая окна на место.

— Тогда пробивай по общей базе, — сказал Евсеев, разглядывая списки через плечо Кастинского. — Бузыкин, Бузыкин… Знакомая фамилия — а?

— Так точно, товарищ майор! — громко подтвердил Пушко. — Я тоже сразу заметил — Бузыкин! У меня ухо чуткое!

— Бузыкин — это из «Осеннего марафона», — со вздохом пояснил Кастинский. — Кино такое было. Советское. Там, где «тостующий пьет до дна». И «коза кричит нечеловеческим голосом».

— Точно. Молодец, Виталик, — похвалил Евсеев. — Вот ты им и займешься, этим Бузыкиным. Копай все, что по нему есть, потом ко мне… Да, проверь рейсы в Пензу. Вдруг окажется, что он улетел домой в тот же день…

Зазвонил телефон, Пушко быстро взял трубку, прокашлялся и с чувством собственной значимости пробасил:

— Старший лейтенант Пушко на проводе!

Евсеев улыбнулся, вспомнив себя, молодого неоперившегося лейтеху, сидящего за тем же столом. Неоперившийся, а раскрутил «Дичковскую тройку», вычислил Мигунова…

— Юр, а если все-таки не шестнадцатого? — сказал Кастинский. — Если раньше на день, на два? Что-то мне Бузыкин не катит, если честно. Какой-то он несерьезный. Вербовщик из Пензы… На кой ему упала эта Пенза?

— Да ни на кой, в том-то и дело, — согласился Евсеев. — И вполне может статься, что не шестнадцатого. Семаго оговорился, что Борис этот перед встречей еще к родительнице своей успел заскочить. Значит, не прямо из аэропорта к нему помчался… Погоди…

Евсеев посмотрел на капитана.

— Что это получается? Значит, родительница живет в Москве. А сын — в Пензе. Странно. Обычно бывает наоборот.

— Говорю, не лежит у меня душа к Бузыкину этому, — пожаловался Кастинский.

— Ладно, сперва давай по Пензе пошерстим, а потом будем дальше смотреть. А то зароемся в Борисах этих…

Евсеев выпрямился и хотел идти, но вдруг остановился, зацепился взглядом за монитор. Что-то там померещилось ему. Маленькие буковки, как черные мушки, сложились в зловещий узор… Это тоже он видел в фильме. Только не в «Осеннем марафоне», конечно, в другом. В фильме ужасов.

— А ну-ка увеличь мне парижский список, — попросил он Кастинского. — Нет, вот здесь, выше. Стоп. Вот здесь.

Он прикрыл глаза, помассировал пальцами веки. Нет, ему не показалось.

— Никого не узнаешь? — сказал он Кастинскому. — Место 35 «си».

Кастинский посмотрел.

— Упс-с… — выдохнул он.

Тридцать пятое место «си» в самолете, выполнявшем рейс «Париж — Москва» 16 октября, занимал пассажир Мигунов Родион Сергеевич.

— Блин, Юр… — Кастинский возбужденно хохотнул. — Я ж сперва не сообразил, это… Ха-ха! Думал, это тот самый Мигунов и есть, типа с того света откинулся!.. Ну, с Сибири, в смысле!

Он хлопнул себя по коленям.

— Это ж сын его, да? Сынуля родной?

— Да, похоже, его сын, — сказал Евсеев задумчиво.

— Хрен его знает, — Кастинский почесал затылок.

— А что такое? — подхватился Пушко, переставший к тому времени басить в телефон. — Кто такой Мигунов?

— Даже фамилию не стал менять, сукин кот, — Кастинский зло оскалился. — Гордится, значит, папашей своим… И чего он вдруг решил в родные края наведаться? Соскучился?

— Нет. Не думаю, что соскучился… — Евсеев прошелся по кабинету, подошел к двери. — Ты вот что, Виталик. Я сейчас вернусь. А ты Бузыкина проверь по-быстрому… Улетел он в свою Пензу или нет. Если улетел — леший с ним, побоку его пока что. И раскопай мне все по Родиону Мигунову. Сын шпиона, учился за границей, его еще выпускать не хотели, я за него чуть ли не ручался: мол, сын за отца не отвечает! Короче, все дела в сторону — Мигунова давай мне, понял?

Оказалось, что в Москву Мигунов-младший приезжал в составе делегации ОБСЕ на саммит «Москва-Брюссель», проходивший с 17 по 20 октября прошлого года. Фото его — вылитый отец! — имелось как на сайте ОБСЕ, так и на сайте Совета Европы, в разделе «Экспертный совет Комиссии по правам человека». Родион Мигунов значился там как эксперт категории «В», помощник главы Экспертного совета.

16 октября в 15–25 наружные камеры видеонаблюдения зафиксировали похожего на него молодого человека, входящего в подъезд дома, где проживает Семаго. Вышел он в сопровождении Семаго и его сожительницы Натальи Колодинской в 19–04.

Он появлялся там еще дважды — 18 и 20 октября, оба раза с подарочными пакетами в руках, с цветами… И оба раза покидал этот гостеприимный дом вместе с Семаго и Колодинской, после чего все трое садились в поджидавшее у подъезда такси.

Как удалось выяснить на том же сайте Совета Европы, Родион Мигунов участвовал во многих мероприятиях, устраиваемых этой организацией. В частности, он прочел несколько лекций на ежегодной конференции СЕ по правам человека в Пальма-де-Майорка, проходившей в середине сентября. Именно в это время, именно в Пальма-де-Майорка отдыхали Семаго и Колодинская… И там же, по показаниям Семаго, в ресторане «Палм Палас», он познакомился с мифическим вербовщиком Борисом!

А когда стали рыться в компьютерном фотоальбоме Семаго, то нашли интересные снимки: Семаго в обнимку с Родионом на фоне моря, Родион с Колодинской на корме яхты, все трое за столиком в ресторане… Никакого Бориса на фотографиях испанского отдыха не оказалось: только Семаго, Колодинская и Мигунов-младший!

— В этом мире случайностей нет… — многозначительно процитировал откуда-то Кастинский, знаток советской классики.

Он взял со стола чашку с эмблемой ФСБ — щитом и мечом, заглянул. На дне имелся липкий коричневый ободок. Кастинский понюхал ее, включил кофейник, сел.

— Просто Семаго пожалел его, — вслух сказал он. — И хотел вывести из игры.

* * *

— Не хотел его впутывать в это дело, да поймите же вы меня, наконец!

В комнате для допросов сыро и довольно прохладно. Но Семаго краснел и потел, то и дело вытирая лоб рукавом рубашки. Он едва не плакал. Его легенда о вербовщике Борисе развалилась, как карточный домик. Ему было стыдно, он расстроился, расклеился, как в день своего визита на Лубянку с повинной.

— А по-моему, это Мигунов вас впутал, а не вы его, — заметил Евсеев. — Причем он именно что — хотел. И хотел даже очень.

— Так ведь… — Семаго растерянно заморгал. — Он ведь только жить начинает! У него ж бабы, наверное, до сих пор нет!..

Евсеев сдержал улыбку. В устах Семаго это звучало, как если бы Мигунов был героем войны, инвалидом войны и вдобавок беременным на восьмом месяце.

— Он то учился как проклятый, то работал… Тоже как проклятый! Он же глаза себе сломал об науку эту, об учебники, он же так хотел в люди выбиться! Сам! Своим умом! Он хороший пацан, просто судьба так сложилась!

Семга перевел дух и добавил:

— В конце концов, ведь не он же техдоки по «двести девяносто первому» слил… Это я виноват, дурак старый, не он…

Дурак, тут Евсеев спорить не стал бы. Загнал себя в угол и упорно не хочет оттуда выходить, сопротивляется как может. Но Евсееву он был симпатичен. И желание выгородить молодого Мигунова было, в общем-то, понятно. Чисто по-человечески. Но розыск и следствие такими категориями не оперируют.

— Вы явились к нам с повинной, Сергей Михайлович. Явились добровольно. Чистосердечно во всем признались… — Евсеев облокотился на стол, придвинувшись к Семаго. — А в юриспруденции есть такое понятие, как «деятельное раскаяние». Деятельное, понимаете? Согласно статье 75-й, оно может служить поводом для освобождения от уголовной ответственности. Подумайте над этим, Сергей Михайлович.

Семаго подумал и слегка переменился в лице.