Летоисчисление от Иоанна Иванов Алексей

Глава 8

РУССКИЙ МИТРОПОЛИТ

Чтобы видеть русского митрополита, даже солнце вышло из-за туч. А толпа уже с рассвета ждала владыку на площади перед Успенским собором — народ повалил, едва открыли ворота Кремля. Собор раздувало могучим гулом богослужения.

На паперти собора над толпой стояли бояре из тех, кому не хватило места в храме. Опричники, не допущенные в собор, усеяли гульбище теперь опустевшего царского дворца, что замыкал площадь перед собором. Каменное гульбище на столбах словно шагало через толпу, как сороконожка.

Иноверец Гришка Штаден сидел на ступеньке лестницы, что вела с гульбища, расчёсывал щёточкой усы и рассматривал варварскую архитектуру собора. Астраханский царевич Кай-Булат оседлал ограду и лузгал тыквенные семечки, сплёвывая шелуху на затылки толпы. Для иноверцев русские богослужения тянулись как зубная маета.

А рядом с сапогом Кай-Булата, притиснутая толпой к столбу, стояла Маша. В чужой огромной Москве беспризорная Маша попала в артель попрошаек. Попрошайки побежали в Кремль — ну и Маша с ними. Сейчас, открыв рот, Маша смотрела на паперть, где в дивном сиянии хоругвей поднялся над народом царский глашатай.

— Радуйтесь, люди московские! — протяжно кричал он, словно пел. — У церкви нашей новый митрополит — Филипп! Слава тебе, Господи!

Разномастная толпа завопила и засвистела. И Маша, оглядываясь, заплакала, не понимая почему. С Ивана Великого на толпу снизошло медно-медовое облако звона, и весь Кремль будто бы мелко и часто задрожал. С колоколен, звонниц и башен Кремля слепящими лоскутьями поплыл и закружился соловьино-зыбкий благовест.

Широко перекрестившись, глашатай едва слышно прошептал:

— Господи, спаси меня и помилуй!

А в соборе митрополит Филипп в полном облачении служил свою первую литургию. Голос Филиппа раскатывался над давкой, в которой, как простые смерды, были стиснуты и самые родовитые бояре, и самые ярые опричники — Малюта, Басмановы, Плещеев, Грязной, Очины, Вассиан. Простор оставался только для государя с женой — молодой чернокосой Марией Темрюковной.

На басовой мощи хорового пения всё вокруг словно бы медленно вздымалось, качаясь, как дым, и под сводами собора металась птица, точно обезумевшая в густом и слаженном рокоте мужских голосов.

Дух человеческий возносился и выгибал вверх своды и цветные арки собора, неудержимо увлекал за собою клубящиеся фигуры святых на росписях. А вслед за ними ввысь по лестницам бежали кремлёвские пономари. Над площадью золотыми пузырями всплывали в небо купола. Заострились, вытягиваясь, шатры башен и колоколен. С крыш сорвало птиц и подбросило к облакам, и в толпе рядом с Машей молодая баба, задыхаясь, воздела над народом ребёнка.

Вдруг вся толпа на площади поворотилась назад — Маше показалось, что все уставились на неё. Но это на гульбище появилась царица Мария Темрюковна. Она сбежала из собора по внутреннему переходу, а вместе с ней сбежали и опричники, которые помоложе, — братья Очины, Плещеев и Федька Басманов.

Царица хотела развлекаться. Дворцовые служки уже тащили припас для любимой потехи государыни: мешок с медной мелочью.

Толпа подалась к гульбищу, и Маша оказалась впереди всех.

Царица с крыльца видела запрокинутые лица толпы — одинаковые и алчные. Кай-Булат смотрел на смуглое восточное лицо красавицы Марии Темрюковны, ликующей от хищного предвкушения. Друг другу зеркалили пустолицые близнецы Очины. Ожило скучное лицо Штадена — иноземцу сулили редкое зрелище, и более всего в нём Штадена заинтересовало взволнованное, грязное и доверчивое лицо дурочки возле ноги Кай-Булата — лицо Маши.

А в соборе Иоанн упоённо любовался торжественным лицом Филиппа: это ведь он, царь, сподвигнул монаха на такое подлинное и высокое вдохновение, что оно ничуть не казалось нелепым в грубых, топорных, мужицких чертах Филиппа. Этот огонь зажёг царь, а не бог.

Филипп же видел вокруг себя просветлённые лица молящихся и отрешённые лица певчих. Видел наивно-самоотверженное, полное надежды лицо Малюты — как у вдовы на втором венчании. Видел усталое и мрачно-задумчивое лицо Басманова: уж не грехи ли свои вспоминал кромешник? Филипп видел и лицо Иоанна, обращённое к нему, — лицо, полное радости и отеческой гордости.

Митрополит взмахивал над толпой трисвечником, и от этого в мокрых глазах Филиппа над народом вспыхивал радужный нимб. Поднимая ветер, взмахивали руки соборян, осеняющих себя крестами. На колокольне звонарь тяжело махал языком огромного колокола, пока тот с гулом не поцеловал бронзовый подол. Рука Марии Темрюковны зачерпывала из мешка монеты и кидала их снизу вверх на толпу, как зёрна птицам, и птичьим крылом махал царицын рукав. И махала тысячей рук толпа на площади — ловила летящие деньги.

Мария Темрюковна бегала по гульбищу, швыряла милостыню и хохотала — понизу на площади толпа собачьей сворой яростно каталась за царицей. Федька Басманов, увлёкшись, запросто дёргал Марию Темрюковну за локоть и пальцем указывал, где в толпе утихала свалка. Царица метала туда горсти монет, подкармливая драку.

Маша ревела уже от страха, когда вокруг неё люди начали рвать и душить друг друга. Мимо Маши вверх на крыльцо из давки полезла обезумевшая баба в порванной одежде и распустившемся платке. Митька Плещеев пинком в грудь сбросил бабу обратно. Штаден изумлённо смеялся, наблюдая сверху, как народ безжалостно топчет упавшую бабу: кровавые пальцы бабы загребали снег между сапогами.

А пальцы Иоанна судорожно сжимали свечу так, что вдавились в мягкий воск. Стиснутые двоеперстием пальцы Филиппа чётко печатали кресты на его плечах. Пятерня Марии Темрюковны жадно загребала медные монеты, а с ладони Кай-Булата такие же монеты ручейком ссыпались в карман расписного бухарского одеяния.

Руки людей над площадью хватали пустоту, словно повешенный хлопал ртом, пытаясь глотать передавленным горлом. В чьё-то небритое горло и вправду вцепились чьи-то грязные клешни, а чья-то волосатая лапа с треском отрывала чей-то воротник, оттаскивая хозяина от рассыпанных по снегу денег. Толпа на площади крутилась водоворотом, раздирая слабых на лоскутья, а толпа в соборе волной пёрла к амвону, где Филипп благословлял паству. Малюта с Басмановым-старшим спинами удерживали народ, оберегая царя.

По скулам Иоанна бежали слёзы. Брызги святой воды летели с кропила Филиппа и сеялись на головы людей, как дождик. Медным дождём сыпались на взбесившуюся толпу монеты Марии Темрюковны. Дождевой тучей птицы клубились вокруг шатров кремлёвских башен.

Птица, метавшаяся по собору, ударилась в икону праздничного чина и, кувыркаясь, упала на головы людей. Иоанн упал на колени перед Филиппом и истово целовал одежду митрополита. Девушку-боярыню от духоты храма повело в обморок, и она повалилась на руки отца. На площади нищий коршуном рухнул на россыпь монет на снегу, и его, не заметив, тотчас затоптали. Молодая мать с младенцем на руках нагнулась за денежкой и уронила младенца под ноги толпе.

Маша завизжала, закрывая лицо ладонями, когда увидела кровь, и в это время в плечо её толкнул сапог Кай-Булата. Маша подняла глаза на опричника.

Кай-Булат усмехнулся, сунул руку в карман и выставил перед лицом у Маши кулак. Маша без мысли, по привычке, перенятой от попрошаек, тотчас сделала ладони ковшиком. Кай-Булат разжал кулак и насыпал Маше в ладони горсть копеек.

Глядя на Кай-Булата, Маша беззвучно шевелила губами, пытаясь произнести слова благодарности. Но Кай-Булат вдруг наклонился, бесстыже сунул Маше в рот пальцы и ощупал зубы, как у лошади.

Видно, зубы ему не понравились. Он распрямился, вытирая руку о халат, рассмеялся, спрыгнул с ограды на ступени лестницы и пошагал наверх. Маша смотрела в спину Кай-Булату и словно молилась, сжимая копейки между ладонями.

Царица и её свита уходили с гульбища.

Но толпа на площади не успела перевести дух. Под завывания рожечников раскрылись двери собора, и на паперть поплыли монахи с хоругвями, иереи, опричники, бояре — все красные, как после бани. В полном облачении, в митре, с трисвечниками в руках, впереди всех выступал Филипп. Толпа взвыла.

Оттёртые епископами, Малюта Скуратов и Алексей Басманов смотрели, как царь Иоанн, будто мальчик-послушник, несёт за Филиппом край его покрывала.

— Эй, Лёшка, — шепнул Малюта. — Шибко много этого попа…

— Сумеем сократить владыку, — заверил Басманов.

— Государь у нас один, на всех его не хватит, — добавил Малюта.

— Видишь вон того монаха? — Басманов кивнул на высокого, носатого чернеца. — Илидорка. На такой случай и прикормлен.

Малюта понимающе кивнул.

А Филипп с высоты соборной паперти трисвечниками благословлял растрёпанную, взбаламученную толпу на площади.

Вдруг вдали, у лестницы с гульбища, он увидел Машу — маленькую, перепуганную, молитвенно сложившую перед грудью ладошки. Трисвечники вздрогнули в руках Филиппа.

Филипп растерянно оглянулся, но рядом с ним были только епископы с благостными и непроницаемыми лицами.

— Мне слугу… слугу за человеком послать… — едва слышно сказал епископам Филипп.

— Не ломай порядок, владыка, — углом рта жёстко ответил один из епископов.

Филипп беспомощно снова посмотрел на дальний край площади. Маши там уже не было.

Её за плечо под лестницу затащил какой-то дюжий парень с рваной щекой. Маша глядела на парня непонимающе, виновато и всё сжимала между ладошек денежки. А парень ухмыльнулся и вдруг хлопнул Машу по ушам.

Маша вскрикнула и схватилась руками за голову. Монеты упали в снег. Парень присел и загрёб медяки вместе со снегом.

— Дура, это Москва, — снизу насмешливо пояснил он Маше. — Держи башку руками!

Глава 9

ПРИЗРАКИ

В опочивальне Иоанна всегда толклось много слуг. Красивая пожилая женщина взбивала пуховые подушки на большой царской кровати под сенью. Здесь же, на кровати, как бревно, лежала на спине толстая девка-дура с распущенными волосами — грела постель.

Стройный светлокудрый отрок с пышным задом и сочными девичьими губами менял свечи перед иконами. На скамеечке вдоль стены сидели старухи-сказочницы. Рядом слепой старик-гусляр бережно протирал тряпочкой гусли. В углу, пыхтя, боролись друг с другом два карлика.

Часть опочивальни была отгорожена занавеской. Здесь рядом с заиндевевшим окошком на стене висел целый иконостас, а возле него стоял небольшой аналой. Водрузив на аналой книгу, одноглазый Вассиан на коленях негромко бубнил священный текст, но изредка прерывался и смотрел в щёлочку занавески.

Царица Мария Темрюковна за руку ласково втягивала в опочивальню Иоанна.

— Пойдём, Ваня! — звала она. — Соскучилась я по тебе!..

Иоанн нехотя поддавался, но вдруг услышал бубнёж Вассиана и вспомнил, что сегодня Филипп надел митру. Иоанн не хотел своим блудом с царицей подвергать риску свою победу с митрополитом.

— Да ну к бесу! — спохватился он и развернулся к выходу. — Не тот день сегодня! Грех!

За занавеской Вассиан сокрушённо покачал головой и на аналое согнул две тонкие восковые свечки, слепив их крестиком.

Иоанн уже шагнул прочь из опочивальни, как сзади раздался грохот упавшего шкафчика-поставца и дикий женский крик. Иоанн в испуге оглянулся. За плечами царя тотчас появились две бородатые рожи стражников.

На кровати с плетью в руках стояла разъярённая царица.

— Нет у меня господина, горе мне! — в отчаянии закричала она.

За своей занавеской, продолжая чтение, Вассиан улыбнулся и ленточкой-закладкой книги тихонько шлёпнул по углу аналоя.

Мария Темрюковна вытянула себя плетыо по спине.

— Заколите меня лучше кинжалом! — взвыла она, мотая косами.

Толстая девка-дура тихо сползала с кровати из-под ног царицы.

— У господина моего кругом враги, он жену одну не оставит! — надрывалась Мария Темрюковна и через плечо снова ожгла себя плетью, выгнувшись от боли.

Пожилая красивая женщина пятилась от кровати к образам, закрываясь подушкой.

— Господин мой сам с женой на ложе возлежит, сам учит свою жену! — Мария Темрюковна хлестнула себя через другое плечо и заплясала на постели.

Старухи-сказочницы повалились с лавки на пол. Слепой гусляр уронил гусли и впустую шарил вокруг себя руками. Златокудрый отрок прижался к стене и плакал. Карлики, пыхтя, ползли под кровать.

— Господин мой как булат, нет от него пощады никому, и мне пощады нет!.. — визжала царица, охаживая себя плетью вперекрест.

Возле аналоя Вассиан, читая книгу, злорадно улыбался. Не глядя на свои руки, он пальцами завязывал ленточку-закладку в узелок.

Иоанн широко ухмыльнулся, прямо в сапогах полез на кровать и выхватил плеть из руки Марии Темрюковны, занесённой для удара.

— …Я увидел под жертвенником души убиенных за слово Божие… — Полночью, при крохотном огоньке свечи, за занавеской в царской опочивальне Вассиан вслух читал Откровение Иоанна Богослова.

Царь Иоанн проснулся, открыл глаза. Он лежал навзничь, а его обнимала спящая Мария Темрюковна.

— И возопили они громким голосом… — бубнил Вассиан.

Сейчас, на дне полночи, Иоанн был наедине с собой — и со всей вселенной. Ушли игра, лукавство, обман. Всё было ясно и зримо.

Храпела дура-девка. Слуги вповалку спали под стеной — и старухи, и гусляр, и карлики, и отрок-любодей. Не спали только Иоанн и Вечная Книга. Ибо только они понимали, что всё уже началось.

Мир медленно скручивался, как свиток. Сколько ему оставалось? Сколько насчитали ересиархи из Новгорода — два года? Три?.. Дьявол уже пришёл на землю. И Христос тоже пришёл. Но кто их найдёт?

Псы были только у Иоанна, царя православного. Бестрепетный Малюта — чтобы искать сатану. А простодушный Филипп — чтобы искать Христа. Найти сатану проще, да и ошибка не страшна: невинно убиенные спасутся. Но вот Христа найти трудно. Здесь ошибиться нельзя. А Христос, видно, и сам пока не знает, кто он, где он, зачем он здесь. Это ничего: Иоанн отыщёт его и приведёт к венцу.

Только вот сатана вредит… Вон как лампады горят мёртвой синевой… Опять явились демоны — смущать дух Иоанна…

В углу за занавеской Вассиан закрыл дочитанную книгу, опустился на пол под аналой, прижался спиной к стене, закрыл глаза и приподнял обе руки со скрещенными для заклятия пальцами.

Иоанн сел на постели. В опочивальне, полной людей, никем не замеченные, в изножье кровати стояли пятеро мертвецов. Это были казнённые давеча бояре. Их раздутые бледные рыла были печальны. Перед собой на вытянутых руках бояре держали серебряные блюда.

— Обманул, Митька! — гневно прошипел Иоанн призракам. — Сам пришёл — и других привёл?

— Помилуй нас, государь, — тихо попросил один призрак.

— Возьми языки наши блудливые, — попросил другой.

Иоанн увидел, что на блюдах мертвецов лежат и чуть шевелятся вырванные человеческие языки.

Иоанн зашарил вокруг себя руками. Из-под подушки он вытащил большое медное распятие, а из-под бока царицы — плеть.

— Господин мой… — забормотала во сне Мария Темрюковна. — Дай поцелую тебя… Не убегай…

Иоанн, не спуская глаз с призраков, осторожно слез с кровати. В левой руке, как нож, он сжимал крест, а в правой руке — плеть. Призраки скорбно глядели на Иоанна.

— Прими на себя вину нашу… — прошелестел ещё один.

Призраки поклонились царю.

— Демоны вы! — ответил Иоанн. — Всё я знаю! Не успели вы при жизни меня сгубить — теперь мёртвые явились! Тошно вам?

Иоанн козлом прыгнул на призраков через угол кровати. Но призраков на прежнем месте уже не было. Теперь они мерцали на другой стороне опочивальни.

— Не прогнать тебе нас, — пояснил кто-то из них.

— В смраде душа твоя…

— Какой грех на мне? — взбесился Иоанн. — Что опередил я вас? Казнил вас раньше, чем вы меня предали? Плевал я на вас!

Иоанн по-разбойничьи харкнул на призраков.

— Тьфу! Тьфу! — плевался он. — И живых вас не боялся, и на мёртвых плюю!

Он хлестнул мертвецов плетью — и ременный хвост пролетел сквозь бестелесных призраков, сбив с поставца кувшин. Призраки закачались от удара, как водоросли.

— И крестить не стану, так сгинете! — заорал Иоанн, махая плетью. — Не ходите ко мне!

Спящие слуги разом проснулись от звона разбившегося кувшина. Старушки заохали, отрок заплакал, девка-дура замычала.

Мария Темрюковна спросонок сгребла одеяло, отыскивая Иоанна.

— Государь?.. — охнула она и завизжала: — Стража!..

Мертвецы исчезли. Но разъярённый Иоанн кинулся пороть и слуг, и царицу.

— Тихо всем! — орал он. — Спать! Спать!

Глава 10

ЛЯХИ

Маша сидела в траве на берегу лесного озерка и, сняв платок, переплетала грязную косу с верёвочкой вместо ленты. Платье на Маше тоже было грязное и рваное, и платок весь в дырах. Рядом с собою Маша поставила на землю и прислонила к комлю берёзы грязную и потёртую икону Богородицы.

Сквозь деревья краснел закат и малиново отражался в озере.

— Господи, пособи, Господи, пособи… — без смысла повторяла Маша и глядела на икону. — Устала я, матушка. Поесть мне хочется…

С первыми оттепелями Маша убежала из Москвы. Несколько месяцев она бродяжничала от города к городу, от села к селу. Где она очутилась сейчас, она не знала.

— Ты меня завтра к людям приведи, хорошо? — попросила Маша у иконы. — Я тебе петь буду всю дорогу…

Маша ходила по дорогам одна, а ей казалось, что с матушкой. Матушка её — это Богородица, вот она на дощечке нарисована. Разум осиротевшей девушки и сознание воображённой девочки разошлись порознь, и рядом с девочкой Машей появилась Дева Мария.

Захрустев ивняком, на берег озера вышел медведь. Он помотал башкой, принюхиваясь, — но Маша давно пахла только лесом. Медведь успокоился, опустил голову и полез в озеро. Маша оглянулась.

— Мишка, ты куда полез? — тревожно закричала она медведю, словно зверь был дворовой скотиной. — Там топко!

Медведь бесшумно плыл сквозь отражения берёз.

— Матушка, прогони его, утонет же дурачок! — потребовала Маша от иконы.

Медведь встал на мелководье на лапы и пил.

— Не слушаете меня — и не надо! — обиделась Маша и на медведя, и на Богородицу.

Маша сердито завязала платок, забрала икону, переползла под куст и стала укладываться спать, сунув икону себе под голову. К медведю Маша повернулась спиной.

Медведь вылез из воды и принялся отряхиваться. Брызги полетели и на Машу. Маша приподняла голову.

— Мишка, не шуми там! И не брызгай на меня!

Маша снова улеглась, закрыла глаза и забормотала:

— Господи, пособи, Господи, пособи… К людям меня выведи, матушка… Есть хочется…

Маша проснулась от страшного хруста ветвей и села, ничего не соображая. Из кустов на Машу выломился жуткий, огромный человек с длинным ножом в руке. Человек шатался и ухмылялся. Обомлев, Маша выставила перед собой икону — свою защиту.

Человек сделал шаг к Маше и рухнул ничком. На спине у человека торчал плавник из оперённых стрел. Маша завизжала, вскочила и бросилась в лес.

А лес, оказывается, был полон таких же, как она, людей — бегущих и кричащих. Где-то ржали кони, трещало, звенело, бабахало. Люди были в кольчугах, с цветными щитами и в шеломах. Были в красных стрелецких кафтанах с рядами застёжек и в заломленных колпаках с опушкой. Были в каких-то странных панцирях и в железных шапках, выгнутых пирогами. В руках люди держали кривые сабли, длинные мечи, копья, бердыши, тяжёлые ружья, луки, самострелы.

Маша заметалась, сжимая икону, споткнулась о лежащего в траве человека и упала бы — но мимо пробегал лысый дедушка с секирой, и он подхватил Машу под мышку.

— Деда!.. — закричала ему Маша.

— Беги, родная! — крикнул в ответ дедушка, толкая Машу вперёд.

Огромными птицами над Машей и над дедушкой выросли два всадника, все в железе и в перьях, с голыми иноземными лицами. Один всадник рубанул дедушку саблей. Маша юркнула под брюхо коня другого всадника — как тогда, на своём подворье.

Всадник-птица полетел за Машей, распахнув крылья. Маша неслась к дяденьке с большим ружьём. Дяденька целился, казалось, прямо в Машу. Грохнул выстрел, и убитый всадник тяжко грянулся о землю рядом с Машей. Дуло ружья у дяденьки-стрелка дымилось.

Дяденька бросил ружьё, махнул Маше и побежал между деревьев. Маша неслась за ним. Под ноги вывернулась дорога.

По дороге скакала лошадь, запряжённая в телегу. В телеге стоял мужик в кольчуге и бил лошадь кнутом. За мужиком сидели несколько окровавленных людей, и все они стреляли из луков куда-то назад.

— Прыгай в телегу! — крикнул Маше усатый лучник.

Но лошадь так страшно всхрапнула на Машу, что Маша шарахнулась в кусты. А дяденька, бросивший ружьё, нырнул в телегу к стрелкам. Маша побежала рядом с телегой по обочине.

Дорога повернула, и за поворотом что-то с треском загрохотало. Испуганная лошадь не стала поворачивать и напрямик ринулась в лес. Телега передком врезалась в деревья и застряла между стволов, а все люди, что были в телеге, покатились по кустам.

Кто-то из них встал, а кто-то — нет. Усатый лучник поднялся и, шатаясь, побежал вперёд. Его мотало от дерева к дереву. Маша теперь бежала за ним.

Они вдвоём вылетели на поляну. Через поляну им наперерез с копьями в руках валила большая толпа бритолицых парней в петушиных одеждах. Среди них на коне скакал и махал саблей ужасный человек с железной головой и с длинной синей фатой.

Копьё воткнулось усатому лучнику в бок, и усатый упал, а Маша очутилась среди злых голорожих парней. Она бежала вместе с ними, и парни ничего не могли сделать ей — в тесноте нельзя было развернуть копьё. Парни лишь толкали и пихали Машу, но Маша не падала.

Человек с железной головой на коне догнал Машу и пнул сапогом в затылок. Маша ткнулась лицом в землю и выронила икону. Вокруг затопали ноги, а Маша не двигалась. Она с хрипом дышала и слышала, как совсем рядом кричат, беспорядочно толкутся, злобно звенят и что-то рушится вкривь и вкось. Маша только подтянула к себе икону.

Вдруг в лесу всё в лад затарахтело. Маша подняла голову. Сейчас она лежала словно бы совсем не на той поляне, на которой упала. Безбородые парни куда-то подевались. По вытоптанной траве бегали русские дядьки с мечами. Через дальний орешник люди в куцых синих кафтанах выкатывали пушки на высоких и тонких колёсах. Среди пушек шагали, задирая колени, барабанщики, и на конях ехали важные иноземные бояре под распущенными хоругвями.

Пушки запукали, и поляну словно подмело градом. Затряслись деревья, роняя листву. Дядьки с мечами повалились друг на друга. К Машиному лицу подкатился железный шарик и обжёг щеку.

Маша поползла к лесу и залезла между толстых корней большого дерева. А возле пушек опять закричали и зазвенели. Барабаны перестали тарахтеть. Маша выглянула. В орешнике мелькали новые люди, которые размахивали руками и орали. Упала хоругвь.

Маша сжалась, как могла, и закрылась иконой — словно затворила дверь в свою каморку.

Трое воевод остановили коней под толстым старым вязом на краю поляны, заваленной убитыми.

— Жив, Иван Борисыч? — весело спросил у Колычева Шуйский. — Я видел, двое на тебя насели!..

— Оба и легли, — хмыкнул Иван Колычев. — Бутурлин, ты ещё с башкой?.. Что же ты, боров, не спешился перед пушками?

— Я скорее бесу поклонюсь, чем ляху! — отдуваясь, пробурчал толстый Бутурлин и начал расстёгивать ворот на побагровевшей шее.

На дальнем краю леса снова показались польские солдаты в сизых жупанах. Гибкий, подтянутый воевода Шуйский тотчас спрыгнул с седла и наклонился к убитому пищальнику, что лежал в траве. Подняв пищаль, Шуйский быстро проверил заряд, уткнул в землю болтающийся сошник, прицелился и пальнул по врагам.

За воеводами в глубине чащи бежали русские стрельцы. Там всё тряслось от ругани и криков.

— Назад, братцы!

— В роще вся сила у ляхов!

— Пушки!..

— На тот берег отступайте!..

— Страсть как наших навалили!

— Бегите за мост, Жигимонт на загривке!

Из чащи к воеводам у вяза выехали ещё два всадника — Салтыков и Головин, тоже воеводы.

— Колычев, ты? — удивился Салтыков. — Берегут тебя черти!

— Не устоять нам в лесу, — мрачно сообщил Головин. — Ляхи сейчас пушки выкатят. Надо за мост.

— До моста — можно, — согласился Бутурлин. — Дальше — нельзя. Я после Орши, бояре, позора больше не хочу.

— Удержим мост — не пустим Жигимонта в Полоцк, — согласился Колычев, — Мост — ключик к замочку…

Колычев сбился, вдруг заметив между корнями вяза грязную девочку с иконой. От взгляда Колычева Маша сжалась ещё сильнее.

— Я слышал, к мосту Нащокин с пищальниками отошёл, — сказал Головин, вытаскивая из-за шиворота набившиеся ветки.

— Отобьёмся на мосту, — решил за всех Колычев. — Собирайте людей, бояре. С богом!

Он перекрестился. Воеводы тоже торопливо покидали на грудь кресты, повернули коней и поскакали в гущу леса.

Колычев, оставшись один, спрыгнул с седла и встал над Машей.

— Господи, тебя-то как сюда занесло, коза? — негромко спросил он.

Не дожидаясь ответа, Колычев наклонился и схватил Машу под мышки. Маша завизжала и поджала ноги. Колычев боком плюхнул её в седло, подскочил на стремени, ловко приподнял Машу, сел сам и усадил девчонку перед собой поудобнее, прижав к себе рукой.

Маша зубами впилась Колычеву в руку.

— Ну-ка мне тут!.. — рявкнул воевода и встряхнул девчонку.

Глубокая речка сверкала под утренним солнцем рябью лёгкого ветерка. Два берега соединял бревенчатый мост на сваях.

На низком луговом берегу сгрудились телеги отступившего русского обоза. Здесь лежали раненые, бродили кони, суетились обозники. Маша спряталась ото всех за ивой у края воды, стащила с себя платок и обмотала им икону, чтобы матушка-Богородица не видела этих страстей.

А на высоком берегу кипел бой. Пешие стрельцы бердышами и секирами отбивались от конных польских гусар. Среди русских на конях были только воеводы — Колычев, Бутурлин, Шуйский, Нащокин, Салтыков и Головин.

Маша не спускала взгляда с Колычева, который вывез её к мосту.

Стрельцы и воеводы прикрывали отход русского войска. Через мост торопливо ковыляли раненые ратники. Обозники перебегали обратно и на себе вытаскивали обезноженных. По краям моста торчали пищальники и вразнобой бабахали по гусарам.

В недалёком редколесье на вражеском берегу замелькали синие солдаты. Там поляки выкатывали пушки. Рассыпалась дробь барабанов. Гусары поворотили в сторону. Пушки дали залп.

Картечь вздыбила измятую траву, взрыла край обрыва, вспенила речку. С моста в воду повалились убитые. Воеводы закричали, указывая саблями на мост. Стрельцы, пригибаясь, начали отступать. А картечь со свистом мела и мела по берегу и по реке.

Толпа стрельцов сорвалась бы на бег и ратники потоптали бы друг друга, но воеводы держали строй, как поплавки — сеть, и не давали стрельцам бежать. Русские отходили в порядке.

Маша увидела, как в мелколесье, откуда палили пушки, что-то заблестело, замелькало пёстрым. Оттуда донёсся торжествующий гул голосов, и русский берег отозвался нестройными воплями ужаса:

— Жигимонт! Жигимонт!..

Из редколесья один за другим выезжали новые всадники — в блистающих доспехах, в шлемах с перьями, в богатых цветных плащах, с маленькими гербовыми щитами, со знамёнами в кистях и со штандартами на пиках. Где-то среди всадников был, значит, и сам польский король Сигизмунд.

Наверное, это он, Жигимонт, указал рукой на мост — и сразу сотня бронированных рыцарей сорвалась и поскакала к реке, опустив копья с вьющимися на ветру вымпелами.

Русское отступление вмиг превратилось в бегство. Воеводы уже ничего не смогли поделать и поскакали вместе с толпой.

А Колычев держался среди последних. Он вертелся на коне, орал, стегал плетью направо и налево, но стрельцы его уже не слышали. Побежавшие ратники огибали беснующегося воеводу, прикрываясь руками от его ударов. Рыцарская лава приближалась. Людской поток поневоле увлекал Колычева к мосту.

— Рубите мост, черти! — кричал Колычев тем, кто уже перебрался через реку.

Но снова затявкали польские пушки. Сбитые картечью стрельцы яблоками посыпались с моста в реку. Несколько обозников с топорами выскочили на отмель к сваям, но их всех посекло наповал. Конь под Колычевым взвился на дыбы, заржал и боком полетел в воду.

— Матушка, спаси и сохрани дяденьку! — за ивой отчаянно заскулила Маша, разматывая платок с иконы.

Рыцари были уже совсем близко. Если они переберутся через реку, они порубят всех. А на мосту оставались только убитые. Порывы картечи двигали мертвецов по кровавому настилу. С русского берега никто не решался приблизиться к мосту.

Колычев вынырнул, снова погрузился, опять вынырнул и рывком достиг мелководья. Выбравшись по пояс, ои поднял со дна топор убитого обозника и набросился на сваю моста в одиночку.

Маша поднялась во весь рост, вытянула руки с иконой и показала Богородице, как воевода рубит опору.

— Погуби Крестом Твоим борющия нас, да уразумеют, како может православных вера, молитвами Богородицы, едине Человеколюбче! — закричала Маша слова молитвы.

Пушки замолчали: рыцари были уже прямо у моста. Вокруг Колычева вода бурлила от щепок, как только что от польской картечи.

Маша бросилась к реке и положила икону на волну. Икона поплыла. Польские рыцари выехали на мост. Колычев, хрипя, навалился плечом на подрубленную сваю. Он давил, но ему не хватало силы сломить опору.