Летоисчисление от Иоанна Иванов Алексей

Глава 5

САРАНЧА

Измученная впечатлениями Маша уснула на лавке в библиотеке Иоанна. Государь бережно накрыл Машу своим халатом, вынул у неё из рук икону и поставил в головах.

Поздно ночью в библиотеку вошёл Филипп.

Иоанн сидел в кресле возле открытого окошка. В окошке сияла луна. Иоанн держал на коленях книгу. То ли он читал при лунном свете, а то ли и без всякого света помнил книгу наизусть.

Филипп уже не находил слов для государя. Всё было сказано — и всё вывернулось наизнанку. Слова расплылись, как рыбы. Филипп ничего не смог опровергнуть. Но он верил, что воеводы неповинны. И эта вера была сильнее всех доказательств их вины.

Иоанн глядел на Филиппа мёртвыми, серебряными глазами.

— Чего домой не идёшь, Филипушка? — шёпотом спросил Иоанн.

— Не могу, — бессильно покачал головой Филипп. — Помилуй воевод.

— Ты же сам их вину признал, — робко и виновато напомнил Иоанн.

— Не верю суду своему, — твёрдо ответил Филипп.

Иоанн печально улыбнулся и осторожно переложил книгу на ближнюю полку. Потом встал и приблизился к Филиппу, потянулся к уху митрополита.

— Ты осудил, я осудил, это уже не важно! — едва слышно выдохнул он, словно открывал страшную тайну. — Все виноваты, Филипушка!

Филипп только открыл рот возразить, как вдруг Иоанн прижал палец к губам и зашипел:

— Тсс!

Филипп непонимающе глядел на государя.

— «Из дыма вышла саранча на землю…» — зашептал Иоанн.

Он смотрел на Филиппа круглыми, блестящими глазами. Филипп чуть отпрянул от государя, будто от сумасшедшего, но Иоанн мягко и требовательно взял Филиппа за руку. Иоанн рассказывал картину Откровения так, словно видел сам наяву.

— «По виду своему саранча была подобна коням, приготовленным на войну; и лица же её — как лица человеческие; и волосы у ней — как волосы у женщин…»

Иоанн мягко потянул Филиппа к окошку, и Филипп не осмелился воспротивиться. Его душу всколыхнул чистый, детский ужас.

— «На ней были брони, как бы железные… — на ходу шептал Иоанн. — У ней были хвосты, как у скорпионов…»

Иоанн передвигался на цыпочках. Спрятавшись за простенок, он пальцем указал Филиппу в окошко.

Филипп выглянул.

Во дворе Опричного дворца, шурша, как берестяная, ворочалась огромная Саранча. Её змеиный хвост с хрустом царапал по кирпичной стене загнутым жалом. Под луной на Саранче тускло сиял воинский доспех. Ветерок шевелил длинные вьющиеся чёрные волосы.

— «Власть же её была — вредить людям пять месяцев»! — завершил Иоанн.

По крышам крылечек и по гульбищам Саранча полезла на верхний ярус Опричного дворца. Мимо лица Филиппа пронеслась волосатая лапа с когтями. Саранча вдруг остановилась на полпути, изогнулась сверху вниз и посмотрела на митрополита.

У Саранчи было нежное, прекрасное, ужасное лицо царицы Марии Темрюковны.

Филипп окаменел.

Саранча внезапным хлопком растопырила во все стороны жёсткие надкрылья и длинные, узкие, прозрачные крылья с тёмными прожилками. Затрещав крыльями, Саранча, как демон, взлетела в звёздное небо.

Глубокой полночью Генрих Штаден услышал в подвале Опричного дворца какие-то глухие завывания. Не выдержав зуда любопытства, Штаден решил всё-таки выяснить, в чём там дело.

Стражник на входе спал. Штаден спустился по каменной лесенке и приоткрыл дверь подвала.

В большой подвальной палате, освещённой свечами, на коленях стояло множество опричников в монашеских рясах. Они истово молились на странный иконостас — беспорядочную пестроту икон, повешенных прямо на стену.

Штаден услышал голос Иоанна:

— Молю ти ся, грозный посланниче вышняго царя, воевода…

Прищурившись, Штаден разобрался: посерёдке стены темнела икона Спаса, а остальные образа окружали её кольцами — сонмами.

— Весело возриши на мя, окаяннаго, да не ужаснуся твоего зрака и весело с тобою путешествую… — надрывно гудел Иоанн.

В одеянии игумена царь стоял прямо под Спасом, впереди всех.

— Плачася и вопию, воевода небесного царя! — нестройно отозвались опричники.

Штаден на корточках уткой подобрался к последнему ряду.

— Грозно восхождение твоё, да не вскоре растлите мене грешнаго, но весело и тихо наной мене смертною чашею…

Опричники вразнобой кланялись, все как заколдованные. Крайним был Федька Басманов. Штаден тихонько подёргал его за рукав. Федька очумело обернулся.

— Чёрная месса государя вашего есть? — лукаво спросил Штаден.

— Молчи, Гришка! — перепугался Федька. — Это Канон Ангелу Грозному воеводе!

— Великий, мудрый хитрец! — вдруг отчаянно закричал Иоанн. — Никто же не может твоея хитрости разумети, дабы скрылся от твоея нещадности!

— Государь сам этот Канон сложил, — оглядываясь то на Штадена, то на иконостас, прошептал Федька. — Убирайся отсюда — растерзают!

— Святый ангеле, умилися о мне окаяннем! — грянул Иоанн.

— Мудрый ангеле просвети ми мрачную мою душу! — залаяли опричники. — Своим светлым пришествием!..

Штаден трижды переплюнул через плечо и задом пополз обратно к двери, пока его никто не заметил.

— Да во свете теку во след тебе! — гулко лаяли опричники.

Глава 6

МЕДВЕЖЬЯ КАЗНЬ

Иоанну хотелось, чтобы тех, кого он назначил на казнь, карала какая-то высшая сила, стихия. Это означало бы, что приговорённые и вправду изменники, прогневившие небеса. И ещё это означало бы, что вселенная действует не только заодно с государём, но и по воле его.

В центре двора Опричного дворца врытыми кольями была выгорожена площадка с крепкими воротами. По площадке, принюхиваясь и взрыкивая, ходили пять бурых медведей. Между кольями ограды оставались просветы, и вдоль частокола кучами сбилась дворцовая челядь, глазеющая на зверей.

Иоанн сидел в своём любимом кресле, которое стояло на крыльце, покрытом ковром. Рядом с Иоанном столпились лучшие его люди — Басмановы, Очины, Плещеев, Грязной, Вассиан, Кай-Булат, Штаден. Малюта Скуратов держал на руках хроменького сыночка Гаврилушку. Но ближе всех Иоанн подтянул к себе Филиппа.

Измождённый, почерневший Филипп угрюмо оглядывал переходы и гульбища дворца, усеянные кромешниками в монашеских одеяниях. В руках кромешники держали луки.

Рядом с собой в кресло Иоанн втиснул Машу. Её одели как на пир, обвесили бусами и золотом. Только облезлая икона в руках Маши никак не вязалась с богатым нарядом.

— Хороши? — любуясь медведями, спросил Иоанн Филиппа.

— Государь… Не надо… — в который раз сказал Филипп.

— Не нравится тебе, Филипушка, свой суд — вот тебе суд Божий! — с деланым простодушием возразил Иоанн.

На дворе зашумели. Из дверей подвала стражники потащили шестерых воевод — Бутурлина, Шуйского, Колычева, слепого Салтыкова, Нащокина и Головина. Ворота в частоколе приоткрыли, вытолкнули воевод к медведям и затворили створки на могучий засов.

Филипп перекрестился.

— Не испугаешься, сестрёнка? — заботливо спросил Иоанн у Маши.

— Боюсь… — созналась Маша.

— Там враги мои, — пояснил Иоанн. — Выглядят людьми, а сами звери. Вот пусть с мишками и дерутся.

— Жалко их…

— Ты у меня добрая выросла, потому тебя мишка и не тронул, — проворковал Иоанн. — А они злые. Им поделом. Давай покрепче обниму, чтобы не боялась…

Иоанн обнял Машу — как будто сам за ней укрылся.

Филипп вдруг воочию увидел, что душа его друга Вани — детская, и она прячется за Машу как за старшую сестру. Прячется от грозного старческого разума царя Иоанна. А разум, порабощая душу, придумал дивную и дикую повесть о Конце Света. И душа мальчика хочет уцелеть — а потому согласна на всё, даже на бармы Царя Небесного.

Сквозь просветы между кольев воеводам просунули рогатины. С гульбищ опричники начали стрелять по медведям тупыми стрелами. Медведи заревели, ярясь.

— По трое, бояре! — крикнул Шуйский товарищам.

По трое — так бились на рукопашных, в свалках. Самый надёжный способ выстоять в сумятице пешего сражения.

Ощетинившись рогатинами, воеводы прижались друг к другу спинами: Шуйский, Головин и Нащокин — и Колычев, Салтыков и Бутурлин. Медведи ходили кругами, примериваясь к людям.

Бурый с чёрными подпалинами зверь попробовал задеть лапой Головина, и Шуйский со стороны тотчас воткнул медведю в бок свою рогатину. Взревев, медведь встал во весь рост. В брюхо ему ударили рогатинами Головин и Нащокин. Медведь повалился, как меховая башня. Воеводы кинулись добивать его. Но тотчас сзади на Головина упал другой медведь и лапой скатал воеводу в кровавый ком.

Дворец взвыл от ужаса и восторга.

— О, государь, — смеясь, сказал Штаден, — ты есть новый Нерон!

— Молчи, немец, — оборвал Малюта. — А то самого за колья кинем.

Федька Басманов наклонился к Штадену и тихо спросил:

— Гриша, а кто это — Нерон?

Штаден сделал большие глаза и многозначительно поднял палец.

— Молтчи! — насмешливо повторил он.

Два медведя с двух сторон приближались к троице Колычев — Бутурлин — Салтыков. От слепого Салтыкова пользы при обороне не было. Тряся рогатиной, Бутурлин отбежал — он на себя подманивал одного зверя и оставлял Колычеву другого. Колычев рогатиной пытался попасть медведю в морду.

Вассиан пронырнул между опричников к Филиппу.

— Посмотрим, отче, станет ли кто Даниилом во рву со львами? — заговорщицки спросил он.

— Гореть тебе живьём, еретик, — не оглядываясь, ответил Филипп.

Шуйский и Нащокин рогатинами забивали медведя, который рвал Головина. Медведь осел, ткнувшись мордой в кровавую грязь, но другой зверь облапил сзади Шуйского.

Маша отвернулась и сунулась лицом в плечо Иоанна, чтобы не видеть двора и зверей за частоколом. Иоанн гладил Машу по дрожащему плечу.

— Ничего, ничего, сестрёнка, — успокаивал он. — Так им…

Колычев отвлёкся, отгоняя медведя ударами рогатины в морду, и слепой Салтыков остался один. Он нелепо махал рогатиной в пустоте, кружась на месте. Медведь мягко приблизился к нему сзади и лапой смял воеводу.

Алексей Басманов молча толкнул Ваську Грязного плечом и показал три пальца — предложил биться об заклад. Грязной сощурился на схватку и кивнул в знак согласия. Опричники быстро и незаметно хлопнули по рукам.

Колычев вытеснил медведя ближе к Бутурлину. Бросив своего зверя, Бутурлин повернулся и вогнал рогатину в бок медведю Колычева. Медведь повалился.

На гульбищах и крылечках опричники вопили, свистели, визжали.

Нащокин поскользнулся в луже крови и упал на спину. Он нелепо взмахнул рогатиной, и медведь выбил её, отшвырнув в сторону. Зверь навалился на лежащего воеводу всем весом и словно взрыл его лапами. Из-под медведя вылетела оторванная человеческая рука.

— Смотри, сына, как медведи злодеев рвут, — говорил Малюта Гаврилушке, поднимая ребёнка повыше.

Площадка, огороженная кольями, была вся вскопана ногами и лапами. Её покрывали пятна бурой грязи, куски мяса и человеческих тел. Косматыми кучами громоздились три убитых медведя. Оставались два медведя — и два человека, Бутурлин и Колычев.

Филипп оглянулся на Иоанна. Государь был в ярости. Этим израненным холопам, конечно, не справиться с двумя медведями, они сдохнут… Но они не пожелали сдохнуть сразу, положив рогатины на землю. Они сражались — сражались не с медведями, а с царской волей!

Филипп понял, что государь хотел обрушить на приговорённых нечеловеческую кару. Но потоп или огонь с небес Иоанну были не по силам. А с медведями кара вышла недостаточной. Устрашающий гнев великого государя обернулся зверством самодура в шапке Мономаха.

Бутурлин и Колычев одинаково поднимали медведей на рогатины.

Опричный дворец неистовствовал.

Маша не выдержала и снова стала глядеть на схватку.

Колычев продавил рёбра зверя и с хрустом вогнал рогатину чудищу в грудь. А медведь Бутурлина ударом лапы сломал рогатину и рухнул на воеводу.

Колычев свалил своего зверя и выдернул оружие, поворачиваясь к медведю Бутурлина — к последнему медведю. И зверь не стал рвать раздавленного врага, а двинулся на Колычева.

Филипп стоял неподвижно и медленно крестился, умоляя Господа спасти Ваньку, который, хромая, шёл навстречу медведю.

Маша как птица забилась под рукой Иоанна. Государь хотел прижать её, но Маша вырвалась и синичкой слетела по ступеням крыльца. Худенькая, она легко проскользнула между кольев ограды.

Воевода Иван Колычев, еле держась на ногах, нацеливал в грудь зверя окровавленные зубья рогатины. Раненый медведь, хрипя, встал на задние лапы.

И вдруг между человеком и зверем оказалась Маша. Она подняла перед собой икону, показала медведю и отважно закричала:

— Тебе, зверю, матушка Богородица!..

Ударом лапы медведь смахнул Машу.

Облезлая икона, сверкнув золотой искрой, перелетела частокол и брякнулась на ступень крыльца.

Маша неподвижно лежала в кровавой грязи, как платок.

Медведь упал на все четыре лапы, отвернул от Колычева и набросился на Машу.

В нерушимом беззвучии дворца, полного людей, Филипп сошёл по ступеням вниз и поднял икону.

Иоанн вскочил с кресла.

— Останься со мной! — что было сил закричал Иоанн Филиппу.

Но о чём Филипп теперь мог говорить с этим злым мальчиком?

Толпа слуг и опричников раздвигалась и кланялась, пока Филипп тихо и отрешённо, с иконой в руках, проходил вдоль частокола к открытым воротам Опричного дворца.

Филипп в одиночку шагал по улочкам Москвы к своему подворью. К груди он прижимал икону Маши. Он не замечал, что его ладонь и грудь испачканы кровью с иконы. Он не замечал, как поодаль за ним робко едет его возок.

Возница стоял во весь рост и молча размахивал руками. Так он беззвучно приказывал всем, кто шёл навстречу Филиппу, разойтись в стороны и не беспокоить владыку. Люди боязливо расступались, крестясь, а потом оглядывались. Никто никогда не видел у владыки такого страшного и напряжённого лица.

Филипп шёл мимо крылечек и поленниц, мимо часовен и виселиц, ступал по вымосткам над лужами, по торцовым мостовым. Он добрался до ворот своего подворья и застучал по доскам деревянным молотком, привязанным на верёвочку. Взгляд Филиппа случайно упал на икону. Богородица плакала.

Монах Еремей открыл владыке калитку. Филипп прошёл через двор, поднялся на крыльцо, миновал сени и горницу и вступил в свои покои. Он смотрел только на икону. Её надо было поставить в киот.

Киот митрополита был величиной с небольшой иконостас. Филипп перекрестился, поцеловал икону Маши и поглядел на свой киот. Иконы киота сверкали, словно осыпанные бисером. Это плакали все образа владыки.

Глава 7

ПРЕДЕЛ СМИРЕНИЯ

Косоглазого Серафима Кошкина приняли в опричники только неделю назад. И батюшка не отпускал, и матушка плакала, и с братом он подрался — но убежал из дома и теперь жил в Опричном дворце.

Сейчас, в чёрной рясе и в клобуке, Серафим стоял на службе в Успенском соборе рядом с самим Григорием Лукьянычем Скуратовым. Григорий Лукьяныч полюбил Серафима. А рядом — рукой подать — молился и сам государь. Было ради чего гневить отца с матерью.

Служба завершалась. Все устали. Серафим, крестя лоб, незаметно с трепетом поглядывал на Иоанна. Лик у царя от трудов был серым, очи налились кровью, персты дрожали. Тяжело было государю.

Серафим поглядывал и на митрополита, но с ненавистью. Это он, злобный поп, довёл царя до печалей. Рожа у попа мужицкая, глаза волчьи, лапа — не креститься, а младенчиков душить.

Митрополит закрыл книгу на аналое.

Толпа в соборе подалась вперёд под благословение.

Первым стоял государь, за ним — Григорий Лукьяныч, и уже третьим — Серафим. А любимчики государя — Басмановы, Грязной, Плещеев, Вассиан-расстрига — уже все вслед за Серафимом.

Но поп и не подумал о государе. Отвернувшись к иконам, поп молился, а государь смиренно ждал. Была бы Серафиму воля — он бы этому попу повернул башку назад за бороду, чтобы поп увидел царя.

— Отче… — тихо и слабо позвал Иоанн.

Филипп продолжал читать молитву, словно не услышал оклик Иоанна. Народ тихонько загомонил, поняв, что Филипп готовит вызов.

— Государь перед тобою, владыка, — негромко и спокойно напомнил попу Григорий Лукьяныч.

Поп продолжал смотреть на образ Спаса.

— Не туда смотришь! — не выдержал и прошипел Серафим.

Митрополит положил на грудь последний крест и тяжело развернулся. Грубое лицо митрополита совсем окаменело.

— Не вижу я государя! — нагло объявил поп и поглядел царю в глаза. — Не могу узнать его ни в одеждах этих, ни в делах царских!

— Опомнись, Филипушка! — печально предостерёг попа государь.

Сказал бы государь — Серафим через миг рвал бы горло попу.

Но поп и ухом не повёл на предостережение.

— Все мы смертны, Иван Васильевич! — звучно, на весь храм с амвона произнёс он. — Помнить надо о суде Божьем!

Вот — лжа от попа! Сам про суд Божий говорит, а к помазаннику Божьему — одно презрение. Кто первый-то забывает о Боге?

— Не время ты выбрал напоминать! — милосердно укорил Иоанн.

— Знаю, государь, — согласился Филипп, — да боюсь, не дашь ты мне другого времени!

Серафим увидел, что государь встрепенулся, отгоняя усталость.

— Оглянись, чего ты с державой творишь? — загремел Филипп. — Все мы под твоим законом ходим, а ты и Божьего закона над собой иметь не хочешь!

Филипп и сам не ведал, откуда у него берётся такое красноречие.

— Я здесь бескровную жертву приношу, а за алтарём людская кровь рекой льётся!

Храм слушал Филиппа в ангельской тишине.

— Ты сам за грехи у Господа прощения просишь, но других и без греха казнишь!

Вся Москва знала то, о чём говорил Филипп. Знали все, кто был в храме. Но не правда была нужна. Нужен был пример служения правде словом. Нужно было само слово — как граница между светом и тьмой.

Серафим всё слышал — и ничего не понимал. Он не желал знать никаких иных слов, кроме царских. А разве должны быть чьи-то иные слова?.. Серафим хищно следил только за движениями Филиппа — за руками его, за губами. А смысл речи попа был Серафиму не важен.

Иоанн распростёр руки, показывая на опричников вокруг себя.

— Лучше, владыка, тебе заодно с нами быть, чем с боярами-изменниками! — предупредил Иоанн.

Серафиму показалось, что государь не грозит, а милостиво зовёт к себе заблудшего сына. Серафиму показалось, что государь раскинул руки, чтобы обнять своих слуг — и его в том числе. Серафим готов был прямо сейчас убить попа или умереть за государя.

— Я не про бояр говорю, а про твою душу! — напрямую ответил Филипп. — Я замолчу — так камни этого храма возопят!

Филиппу уже невыносимо было многомудрое лукавство царя. Вот и опять его горечь пастыря царь назвал боярским страхом. Сколько же можно? Неужто вот просто так, даже без Страшного суда, даже без Святого Писания, не понятно — нельзя резать людей! Нельзя душить правду! Нельзя забывать о державе и ждать Конца Света!

Иоанн отлично понял Филиппа — и это было самым страшным разочарованием. Опять про кровопийство, про невинных, про душу? Опять Федька пытается объяснить его сложность простыми, как поленья, вещами! Не дал Бог ума постигнуть — так не лезь судить! Не умаляй чужого творения своими мужичьими, посконными мыслями!

Федька должен замолчать! Не потому, что сеет смуту. Не потому, что обличает. Плевал на это Иоанн. Федька должен замолчать, потому что он не способен увидеть в Иоанне отваги разрушать старые миры и дара созидать новые. Он оскорбляет Иоанна-творца, Иоанна-Исуса.

— Речено в Откровении, — как и Филипп, загремел Иоанн, — «се, гряду скоро, держи, что имеешь, дабы кто не восхитил венца твоего»!

— Что мне венец, если совесть обуглена? — Филипп на амвоне захрипел, будто бес, облитый святой водой. — Миру погибель только от твоего окаянства придёт! В чём слава твоя, государь? Ты всему свету показал, что ад мы несём в себе!

«Ад мы несём в себе!» Какова гордыня! Разве Федька может вообразить себе ад страшнее, чем парилка в бане по-чёрному? Только от гордыни своей он гневит государя! Доиграется! Это ведь ему, митрополиту, надлежит быть смиренным и терпеливым, а не государю. Для государя гнев — как бич для погонщика, как меч для воина.

— Ещё слово — и живьём сожгу! — взвизгнул Иоанн.

Филипп на миг задохнулся, обводя взглядом людей в соборе. Все смотрели на него — и никто ему не верил. Если бы верили, Филипп увидел бы это по лицам. А на лицах был один лишь страх.

— Христос с нами, кого убоимся?! — воззвал Филипп.

Он выкрикнул это на весь храм, надсаживая грудь. Его крик кубарем заметался под арками и сводами собора. Но все неубоявшиеся здесь были только бестелесными образами на стенах.

— Низлагаю тебя, крамольник! — завопил Иоанн. И вмиг ему наконец-то стало легко и свободно, — Нет больше у меня митрополита!

Может, государь и не посмел бы натравить опричников на Филиппа. Но Серафим, как пёс, сорвавшийся с привязи, сам наконец-то ринулся на амвон и с наслаждением ударил попа кулаком в скулу.

Филипп повалился. Собор ахнул. А другие опричники уже лезли на амвон бить и пинать поверженного митрополита.

Ватага опричников бежала по улочкам деревянной Москвы, как свора бесов. Опричники свистели, вопили, улюлюкали, кукарекали, визжали. Встречные ездоки разворачивали повозки и неслись прочь. Прохожие шарахались в стороны. За заборами взахлёб лаяли псы.

В гуще опричной ватаги близнецы Очины, Вассиан и Серафим за оглобли тащили по лужам дровни-волокушу. В дровнях лицом вниз лежал Филипп в изодранной рясе.

Рядом с дровнями и позади дровней скакали конные кромешники. В руках они держали длинные мётлы — хлестали ими Филиппа по спине и замахивали на уличной грязи след от дровней митрополита.

Серафим бежал с оглоблей под мышкой и чувствовал, что он ещё никогда не был таким счастливым и свободным. Никто не может так блажить посреди улицы, а он может. Никто его не остановит, все ему поклонятся. Никакая девка больше не фыркнет в ответ на его улыбку: к кому, дескать, лезет косой? Теперь не над ним смеются, а он смеётся над всеми. Потому что он — в братии, у которой игумен — государь.

Над тесовыми кровлями домов поднялись белые кряжистые башни монастыря, его купола и колокольни. За крайними домами встали невысокие стены обители с проездом под иадвратным храмом.

Хрипя и задыхаясь, ватага опричников прогремела волокушей по бревенчатому мосту над неглубоким рвом и сквозь Святые врата с разгону влетела в монастырь.

Филиппа затащили в подвальную келью и кинули на каменный пол. Серафим хотел пнуть Филиппа, но Алексей Басманов оттолкнул ретивого кромешника. Тогда Серафим принялся трясти решётку на окне, проверяя на прочность, — так пёс, покусав незваного гостя, ещё в ярости треплет его брошенную при бегстве шапку.

— Отсюда не удерёт, сатанаил! — радостно заверил Серафим.

— А ты и покараулишь, — трезво и спокойно сказал Басманов.