Летоисчисление от Иоанна Иванов Алексей

Глава 13

ИНОКИ

Серафим молился так истово, как никогда в жизни. Он знал, что за дверью Григорий Лукьяныч убивает митрополита. Но это только Григорию Лукьянычу кажется, что убивает. Душа бессмертна, её не убить. Никто не пересилит Господней воли. Ни Григорий Лукьяныч, ни государь Иоанн Василич. А там, за дверью, был посланец Господа.

Серафим никогда не чаял, что в жизни своей он сподобится вот так запросто говорить, касаться, приносить воды и хлеба тому, кого на землю направил сам Господь. Сейчас посланец уходил, настал предел его пребывания. Но зато Серафим отныне твёрдо знал, что Бог — не бабушкины сказки, не матушкины страхи, не поповская корысть.

Железная дверь кельи открылась, и вышел Малюта.

— Чего зажмурился, дурак? — спросил он у Серафима, плотнее запахивая полушубок и подтягивая пояс. — Умер твой узник. Угаром вы его заморили, не иначе.

Серафим беззвучно повторял слова молитвы, шевеля губами.

— Так? — грозно спросил Малюта, требуя подтверждения.

— Так, государь! — крикнул Серафим.

— Вытащи мертвяка и брось его в ров без погребения, — распорядился Малюта, уже не глядя на перепуганного стражника. — Я у ворот стоять буду, подожду, посмотрю.

Малюта отвернулся и пошёл прочь от кельи.

Серафим поднял ко лбу два пальца, чтобы перекреститься.

Руку Серафима вдруг перехватила рука Малюты. Григорий Лукьяныч мгновенно очутился лицом к лицу с Серафимом.

— Я сказал — вынеси и выброси, — внятно, тихо и страшно повторил Малюта. — Понял?

Серафим в ужасе мелко закивал.

Малюта отпустил его руку и опять пошёл прочь. Серафим глядел в спину Григорию Лукьянычу, пока тот не свернул за угол.

Серафим бросился в келью Филиппа.

Филипп, мёртвый, лежал на полу, разметавшись. Казалось, что он упал сюда с огромной высоты — и разбился. Растрёпанные волосы Филиппа были совершенно белыми. На лице застыло страдание, а неподвижные глаза остались открыты.

Серафим рухнул возле Филиппа на колени, осторожно опустил митрополиту веки, поднял и поцеловал безвольные руки митрополита, прижал эти руки к своему лицу и заплакал.

Успокоившись, Серафим встал, ухватил Филиппа под мышки и с трудом, почти волоком, потянул тело из кельи.

Серафим тащил митрополита по монастырскому переходу, но не в ту сторону, куда ушёл Малюта, а в противоположную. За поворотом у стены стоял большой кованый сундук. Не выпуская Филиппа, Серафим сдвинул сундук ногами. За сундуком в стене была низенькая дверка тайного хода.

Сгибаясь, Серафим волок митрополита по узкому каменному тайнику со сводчатым потолком. Здесь царила земляная темнота, но Серафим знал путь наизусть.

Проход закончился другой дверью. Стоя к ней спиной, Серафим забарабанил пяткой. Дверь открылась.

Тайник вывел в подвал под алтарём кладбищенской церкви. Здесь Серафима ждали два монаха.

Они приняли тело мёртвого Филиппа и бережно уложили в приготовленный гроб. Гроб накрыли крышкой и принялись заколачивать. Гвоздям на шляпки монахи подкладывали кусочки войлока, чтобы не стучать молотками на всё кладбище.

Потом монахи и Серафим на верёвках спустили гроб в могилу. Монахи вдвоём направляли изголовье гроба, а Серафим — изножье. Верёвки бросили вниз. Монахи сразу же взялись за лопаты. Рядом с могилой на холстине лежала большая куча земли.

Серафим встал у ямы на колени, глядя на гроб. Ему было страшно расстаться с Филиппом. Филипп был узником в оковах, но рядом с ним Серафим ничего не боялся. А сейчас сделалось страшно.

— Братцы, дозвольте, я на гроб его лягу, — шёпотом попросил Серафим у монахов. — Вместе с ним меня заройте.

— Не вводи во грех! — рассердился один монах. — Убирайся!

— Скоро нас всех к нему отправят, — сказал другой монах. — Дождись. Там и встретишься.

Монахи забрасывали могилу Филиппа землёй.

Конные опричники долго мёрзли у Святых врат монастыря. Они ёжились, били себя руками по плечам, ворочались. Усы, бороды и отвороты тулупов у них обросли куржаком. Кони топтались и фыркали.

А Малюта на коне ждал чуть поодаль. Он сидел в седле неподвижно, как влитой, и конь его стоял, не шелохнувшись ни разу. На Малюте не было даже изморози от дыхания.

Ничего не происходило.

Продрогшие опричники не решались побеспокоить Малюту вопросом, не напоминали о себе. Но вдруг сам Малюта встрепенулся и послал коня через мост и Святые врата в обитель.

Братия ждала во дворе с хоругвями, словно собиралась на крестный ход. Малюта на полном скаку врезался в толпу монахов. Под луной блеснула его сабля.

Кромешникам не надо было ничего объяснять.

Они топтали и рубили монахов, а монахи метались по двору и падали под ударами. Кто-то полз, а кто-то оставался лежать. Кто-то пытался подняться, а кого-то тащили.

В самой гуще толпы на коне вертелся Малюта.

— Где мертвец? — рычал он, полосуя саблей вокруг себя по чёрным клобукам. — Где мертвец?

Игумен упал, сбитый с ног конём Малюты. Не находя слов, игумен тряс над собой распятием. Малюта поднял коня на дыбы. Игумен увидел, как ему на грудь падает огромное, словно небо, копыто коня.

Не всем из братии хватило твёрдости принять погибель от сабель и копыт. Монахи побежали меж всадников к Святым вратам. Среди бегущих был и Серафим. В рясе опричника он ничем не отличался от других монахов.

Опричники увидели, что уцелевшие монахи сбегают через Святые врата. Живых монахов на площади, усыпанной чёрными телами, почти не осталось. Опричники поворачивали коней к вратам.

На снежном, нетронутом, холмистом поле кладбища торчали под луной кресты, удвоенные тенями. Монахи, как вороны с перебитыми крыльями, бежали через погост к деревянной церковке, в которой от лампад светились окошки.

Всадники гнались за монахами, сшибая кресты, но кони вязли в сугробах, спотыкались об ограды.

Серафим бежал последним. Оглянувшись, он увидел самого Григория Лукьяныча. Огромный конь Малюты прыгал, будто заяц. Малюта отвёл руку с блестящей саблей, чтобы рубануть по спине Серафима. Серафиму показалось, что глаза Малюты горят углями ада.

Серафим взбежал на крылечко церкви. Он не успел и подумать про то, что старая бревенчатая церквушка — никакое не укрытие от мордатых кромешников с саблями и топорами.

Серафим обернулся.

— Не взять тебе его из алтаря нашего! — закричал он Малюте. — Не войдёшь в храм, сатана!

Серафим отпрыгнул через порог в церковь и захлопнул за собой шаткую дверь.

Глава 14

СПАСЕНИЕ

Двери кладбищенской церкви были загорожены лавкой. Удара плеча хватило бы, чтобы выбить и двери, и лавку, но опричники не ломились в храм. Маленькие слюдяные окошки жиденько засинели — начинался рассвет.

Монахи кучей лежали на амвоне и под иконостасом. Они пели. Среди монахов тут же были и умершие, но никто уже не мог разделить эту гору людей на живых и неживых.

— Разум неуразуменный разумети Филипп ища… — заводил мощный голос дьякона.

Лица монахов испачкала запёкшаяся кровь. Казалось, что эти люди все переломаны и разорваны на куски. Но мужские голоса звучали мощно, слаженно, едино, сильно и прекрасно.

— Господи, покажи нам Отца, глаголаше… — ревели голоса.

В куче монахов вдохновенно пел и Серафим.

— Ты же к нему: толикое время сый со Мною, не познал ли еси, яко Отец во Мне, и Аз во Отце есмь?

Старинные слова были едва понятны, но потому и дышали правотой: со времён Христа ничего в правде не изменилось.

— Исусе, очисти грехи моя! — взывал голос человека.

Монахи не шевелились.

— Исусе, отыми беззакония моя!

Неподвижная чёрная груда человеческих тел словно бы продолжалась большими тёмными иконами Деисуса, а над Деисусом — пророками, а над пророками — праздниками.

— Исусе, отпусти неправды моя!

Окошки становились всё светлее, словно прозревали от молитвы.

Опричники на кладбище у храма жгли костры и плясали вокруг, согреваясь. Монахи не выходили из церкви, а Малюта ничего не приказывал.

Церковка была обложена вязанками хвороста, снопами соломы и дровами из монастырских складов, выломанными из могил крестами.

Малюта на коне проезжал туда-обратно под низенькой монастырской стеной. Он ждал хоть чего-нибудь — просьбы монахов о пощаде, гонца от Иоанна, знамения.

Малюта вновь выехал за башню и увидел, что над Москвой показался край холодного, ледяного солнца.

— Огня под храм! — решился Малюта.

Опричники, ликуя, что закончился их студёный караул, потащили из костров головни, побежали к церкви.

Всовывая головни в сено и в хворост, опричники слышали, как за бревенчатыми стенами поют монахи:

— Исусе, надеждо моя, не остави мене!

Огонь охватил хворост и сено, побежал по наваленным дровам и кладбищенским крестам, прыгнул вверх по звонким брёвнам стен. Дыма не было, только дрожал воздух, и в нём играло и переливалось бледное солнце.

Бестелесный, прозрачный, янтарный вихрь пламени охватил весь храм. С кровли срывались горящие доски и плыли по воздуху, как по воде. Опричники отступали от церкви, не выдерживая жара. А из этого пекла гремели голоса:

— Исусе, помощниче мой, не отрини мене!

Малюта махнул рукой, и опричники побежали к своим коням.

Отряд опричников поскакал прочь от пустого монастыря и от пылающей посреди погоста церкви. А над истоптанным кладбищем из пожара разносилось:

— Исусе, Создателю мой, не забуди мене!

В ясном утреннем небе над Москвой по четырём сторонам небосвода еле заметно замерцали фигуры четырёх огромных Ангелов с серпами в руках. Ангелы взмахивали крыльями, и по улочкам Москвы, клубясь, неслась лёгкая позёмка.

— Исусе, Пастырю мой, не погуби мене! — пели в погибающем храме погибающие монахи.

Храм начал рушиться. Осела и разъехалась охапкой горящих брёвен колокольня. Отломился купол, огненным клубком покатился по кровле и упал на землю, разбившись на языки пламени. Блещущие трещины продольно прорезали стены церкви — и стены в облаке искр посыпались вкривь и вкось.

А в этом костре, как прежде, не умолкали живые голоса:

— Исусе, Сыне Божий, помилуй мя!

На месте храма громоздилась чудовищная груда чёрно-алых углей, по которой ещё бегали рваные лоскутья огня. Но над углями, будто парус над кораблём, высился огромный иконостас, сияющий золотом окладов и ликов во всей силе и славе.

Это вокруг алтаря, над могилой Филиппа, словно бы невидимая рука очертила спасительный круг-оберег. В его пределах и оказался иконостас — и все монахи, что лежали под ним и пели.

Глава 15

ОДИНОЧЕСТВО ДЕСПОТА

Иоанн приехал в пыточный городок на рассвете. К его приезду всё уже было готово.

Плотники всё достроили, опричники навесили все верёвки, завязали все узлы и наточили все топоры. Брёвна, доски, обрезь, щепу, стружки — всё увезли. Горели костры, возле которых грелись стражники и палачи. Митька Плещеев и Васька Грязной для тепла тузились друг с другом на кулачках.

Готовы были и приговорённые. Их уже свезли в городок и развели по местам. Мужики и бабы — избитые, окровавленные, в рваной одежде, без шапок и платков — кучами сидели возле столбов и плах. Лица у приговорённых были измученные, покорные, страшные.

Кай-Булат прохаживался между смертников, приглядывался к бабам, а если какая нравилась ему, то наклонялся и за подбородок поднимал вверх лицом.

Братья Очины топтались возле больших винных бочек. Выбить пробку молотком они не решались, а потому ножом процарапали между клёпок щель и подставляли под капли резные ковшики.

Царский помост застелили ковром, а в кресла царя и царицы положили медвежьи шкуры. Иоанн и Мария Темрюковна, оба в шубах, уселись на свои места, и сверху государя и государыню вместе с креслами одели в другие шубы.

Невыспавшийся, хмурый Малюта стоял за царскими креслами и держал в руке метёлку из павлиньих перьев — обметать плечи государей от снега.

Два опричника, сгибаясь от натуги, занесли на помост мешки с медными деньгами и бухнули к ногам Иоанна.

Возле заострённых и обледенелых кольев в одних рубахах стояли бородатые бояре со связанными сзади руками. Босые ноги бояр посинели, но бояре не двигались, надеясь замёрзнуть насмерть прежде казни.

К высокому столбу привязали истерзанного пыткой Вассиана, поставив его пятками на перекладину. Вассиан был без сознания. До колен его доходила куча дров, приготовленных для сожжения еретика.

Иоанн молчал, ожидая народ, и глядел на раскрытые ворота пыточного городка. Ворота были пусты. Иоанн ждал. В ворота осторожно прошмыгнула собака, но люди не шли.

Под виселицами-глаголями Генрих Штаден заботливо проверял узлы петель на шеях осуждённых. Глядя вверх, Штаден дёргал за верёвки, проверяя их на прочность.

У палаток со съестным Алексей Басманов хозяйственно заворачивал в платок десяток горячих пирожков. Федька глазел по сторонам и жевал сладкую ватрушку.

Иоанн ждал людей. Ждали опричники. Ждали приговорённые к смерти. Но ворота стояли пустые. И улица за ними тоже была пуста.

Иоанна и Марию Темрюковну заносило снегом. Малюта устал смахивать его метёлкой. Иоанн зашевелился под ворохом одежды, стащил с руки варежку и принялся рвать завязки шубы, словно ему сделалось жарко.

— Где мой народ? — прошептал он.

Под безоблачным рассветным небом раскинулась огромная Москва — снежные крыши, шатры, купола, деревья, колокольни… Позёмка заметала улицы, на которых с восхода не появилось никакого следа — ни человеческого, ни санного. Льдом затягивало проруби на реках. Не шумели кабаки. В храмах не звонили к заутрене. Бабы не судачили у колодцев. На торгах не гомонили толпы. Не было даже дымов из печей. В безлюдной Москве по запертым курятникам пели петухи.

В пыточном городке опричники разметали сугробы на помостах. Среди страшных столбов и кольев крутились вихри позёмки. Снег хлестал Иоанна по глазам и уже не таял на лице Марии Темрюковны.

Иоанн раздёрнул шубу на груди, сбросил шапку, наклонился вперёд и, раздувая жилы, отчаянно закричал этому пустому городу:

— Где мой народ?!