Летоисчисление от Иоанна Иванов Алексей
— Дура девка! — заворчал он на Машу. — Это для чистых странников горница, а не для отребья!
— Дядя Илидор, это же сам царь! — обиженно возразила Маша.
— Псарь тебе царь, — плюнул Илидор. — Ну-ка пошла отсюда!
Маша испуганно вскочила, схватила икону и бросилась из горницы вон. А вслед за Машей из-под лавки Иоанна стрелой вылетела собака и юркнула в приоткрытую дверь.
Илидор подошёл к лавке и стал рассматривать Иоанна.
— Тронуть-то страшно, ещё паршу подцепишь, — пробормотал он.
Илидор направился к печке и выволок из запечья кочергу. Он повернулся — и кочерга выпала у него из рук. На лавке вместо побитого нищего старика сидел и ухмылялся сам царь Иоанн.
— Господи, государь!.. — крестясь, ахнул Илидор.
— Так псарь или царь? — весело и лукаво спросил Иоанн.
Илидор обрушился на колени.
— Как же узнать тебя в этом рванье? — плачуще спросил он. — Прости, государь!..
— Посмотрю ещё, отче, прощать или нет, — предупредил Иоанн. — Если ты солгал Малюте про владыку и воевод — казню. А если не солгал… Где они?
— Провожу, государь! — истово пообещал Илидор.
В митрополичьем саду под яблонями стоял большой и длинный дощатый стол, а за столом на лавках сидели шестеро воевод и сам митрополит. На столе красовались корзина с яблоками и блюдо с мёдом. Воеводы и митрополит спокойно беседовали, брали яблоки из корзины, ножами резали их на дольки, обмакивали в мёд и ели. Всех укрывала пятнистая жёлто-зелёная тень солнечного полдня.
Иоанн появился словно бы ниоткуда. Он сутулился, мелко кивал и будто просил прощения, прижимая ладони к груди. Он ёрничал.
— Дозволите присоседиться, государи? — смиренно произнёс он.
Никто из воевод, застигнутых врасплох, не потерял лица, только ножи чуть дрогнули в руках. Воеводы и Филипп чинно положили ножи на стол, поднялись и поклонились царю.
Иоанн перелез через лавку и сел напротив Филиппа. Митрополит и воеводы стояли в молчаливом почтении. Иоанн быстро понял, что шутовство и самоуничижение — игра не для этого застолья.
Царским мановением руки Иоанн разрешил всем сесть.
Все сели, но по-прежнему молчали, не поднимая глаз. Иоанн взял из корзины яблоко и через стол потянулся к ножу Филиппа.
— Можно, отче? — с испытующей усмешкой спросил он.
Филипп подал государю свой нож ручкой вперёд.
Иоанн разрезал яблоко и обмакнул дольку в мёд.
Он — Исус. Но уже не прежний. Он — Исус второго пришествия. С тяжким опытом предательства, с горечью разочарования в человечестве, с терпкой мудростью Соломонова проповедника. В первый раз он приходил спасать. Сейчас он пришёл судить.
— Пятерых ещё не хватает, — задумчиво произнёс Иоанн. — И луны.
Филипп понял, что Иоанн говорит намёками.
— Ты о чём, государь? — Филипп тяжело свёл брови.
— О чём?.. — грустно улыбнулся Иоанн. — «Опустивший со мною руку в блюдо — этот предаст меня», — повторил Иоанн слова Христа с Тайной вечери. — Макайте яблочки, бояре. С медком-то слаще.
— Прости, государь, — согласно вздохнул Филипп. — Знаю, на заговор похоже…
При слове «заговор» воеводы поневоле убрали руки под стол — чтобы царя не смущала близость их рук к ножам. Но Иоанн сам бессильно махнул на воевод ножиком.
— Крамола, бояре, не в заговоре, — устало пояснил он. — Почему вот от меня спрятались?
— Государь, моя вина, — опять вместо воевод заговорил Филипп. — Бояре к тебе честно ехали. Это я их сюда сам затащил.
Иоанн обвёл воевод кончиком ножа.
— Но они-то ведь пошли к тебе… Потому что мне не верят.
Воеводы подняли лица. Они не верили царю — но сейчас ещё можно было показать обиду на укор и тем успокоить подозрительность Иоанна. На эту малую уловку воеводы ещё были согласны.
Но Иоанн не клюнул. Видел он уже всё такое не раз.
— Нету веры в меня — нету и победы на войне, — просто сказал он. — И крамола не в заговоре, а в том, что в государя не верят. Еретик не тот, кто иконы рубит, а кто бесу поклоняется.
Иоанн снова отрезал дольку и макнул её в мёд.
Он наслаждался унижением воевод. И он хотел доломать Федьку.
Если Федька по тупости не может его понять — тогда пусть слепо идёт следом, как Малюта. Малюта ведь не спрашивает, виноват кто или нет. Велено терзать — и терзает. И Федька так же должен. Царь его с Соловков вызвал не думать, а благословлять.
— А про тебя я, Филипушка, дознался, кто ты таков и чего с тобой делать. — Иоанн гнул Филиппа на излом. — Писания Матфея помнишь? «Поражу пастыря, и рассеются овцы стада».
Филипп не помнил Писания слово в слово, как Иоанн. Ему не по плечу было тягаться с государем в учёности. Но Филипп уловил, что царь намекает на Иуду… или на сатану?
— Государь, с кем ты меня сравнил? — вспылил Филипп.
Разрезая яблоко, Иоанн легко нанёс следующий удар:
— Опять от Матфея: «Исус говорит ему — ты сказал»!
Иоанн сделал ударение на слове «ты». Получалось, что Филипп сам же и назвал себя Иудой.
— Прости, государь… — вдруг хрипло заговорил воевода Головин. — И ты, владыка, прости… За всех говорю, бояре?
Воеводы молча кивнули. Им ясно было, что царь готов загубить и того, кто пытался их спасти. Собою рисковать им было не впервой. А подставлять другого — совесть не позволяла.
Иоанн увидел, что сейчас воеводы заступятся за митрополита и не дадут ему согнуть Федьку так, чтобы потом не распрямился.
— Ладно, воеводы, — сказал Иоанн, будто простил все грехи. — Тогда приглашаю вас на пир в свой Опричный дворец. — Иоанн взял из корзины ещё одно яблоко и потёр о рукав, словно готовился к пиру. — Вот уж кто не явится — тот верно будет изменник!
Иоанн подбросил яблоко и ловко поймал его, как скоморох.
— Не обидишься, Филипушка, что гостей твоих, как Жигимонт, переманиваю? — ядовито спросил он и катнул яблоко через стол к Филиппу.
Яблоко со стуком пробежало по доскам и упало с края стола, но Филипп поймал его в падении и осторожно положил обратно на стол.
Глава 2
ГОСТИ
На площадке перед Львиными воротами Опричного дворца двумя рядами лицом друг к другу выстроились конные опричники, словно почётная стража. Опричники были одеты в рясы и монашеские клобуки. За лукой седла у каждого торчал черенок метлы.
Посередине левого ряда среди опричников-монахов в мужской одежде по-мужски сидела в седле царица Мария Темрюковна.
Шестеро воевод без суеты спешились и угрюмо оглядели опричников. Пройти во дворец воеводы могли только между двумя их рядами. Царь опять что-то придумал. Ничего хорошего от выдумки царя воеводы не ждали, но не идти тоже не могли.
Первым решительно пошагал грузный Бутурлин, а за ним гибкий Шуйский, потом — Салтыков, Колычев, Нащокин и Головин.
— Храбрецы идут, Жигимонта ведут! — звонко закричала Мария Темрюковна, глядя на воевод.
Воеводы смотрели в землю.
— Изменники! — кричала Мария Темрюковна, ожидая приближения воевод. — Вы не мужчины, а зайцы! Государя своего позорите! Воин побеждает или умирает, а вы псы — хвосты поджали и спрятались!
Бутурлин поравнялся с царицей. Мария Темрюковна вытащила из-за луки седла длинную метлу и ударила Бутурлина по голове.
— В гости пришли! — глумливо крикнула царица. — Срамцы!
Опричники тоже вытаскивали мётлы.
Воеводы склонили головы, но крепились — не ускоряли шаг. Опричники хлестали их по затылкам, по плечам.
— Салтыков Петька, причешу метлой!
— И Шуйскому Ваське по роже!
— Бутурлину особо — не поймали тебя ляхи!
— И Колычеву!
— И Нащокину по щекам!
— И Головину по голове!
Метла разодрала Салтыкову скулу. Не стерпев, Салтыков схватил метлу и выдернул из рук опричника. Подняв голову, он увидел над собой Марию Темрюковну.
— Кого лаешь, государыня? — гневно прохрипел Салтыков.
Царица в бешенстве завизжала и вздыбила коня.
— Ты хоть в штанах, да ещё не государь! — в отваге отчаянья выкрикнул Салтыков.
Мария Темрюковна схватила метлу у Плещеева, своего соседа.
— Как говоришь, холоп? Как смотришь? — с силой тыча метлой в лицо Салтыкову, завопила царица. — Как смотришь на государыню?!
Лицо у Салтыкова вмиг покрылось кровью. Салтыков согнулся, закрывая ладонями глаза. Колычев бросился к Салтыкову и обнял его за плечи, прикрывая собою.
Другие воеводы не выдержали. Под градом ударов, оставляя позади Салтыкова и Колычева, они побежали к воротам дворца.
Глаза Салтыкова залила кровь — а может, они вытекли. Салтыков стонал. Иван Колычев торопливо вёл друга сквозь полутёмный проезд на дворцовый двор. Зачем? Колычев уже не успел подумать об этом.
Он вынырнул на свет и понял, что жизнь его закончилась.
Главное крыльцо Опричного дворца застилал алый ковёр, сбегающий вниз по ступенькам. На ковре стоял трон, а на троне сидел государь — гневный и торжествующий. Он желал судить, а не миловать, и рядом с ним ожидал приказов Малюта.
На дворе ворочалась огромная орущая куча людей — почти чёрная от монашеских ряс опричников. Опричники валили и вязали воевод.
— Пропали мы, Петя, — сказал Колычев Салтыкову. — Обманул царь!
Колычев бережно посадил друга на землю и отбежал в сторону, вытаскивая из ножен саблю. Ему нужен был простор, чтобы сойтись с врагами для рубки. Живым отдаваться он не хотел.
Из проезда на двор скакали конные опричники, что встречали воевод у входа. Они огибали Колычева, и только Алексей Басманов придержал коня и спрыгнул на землю, тоже вытаскивая саблю.
Кряжистый, крепкий Басманов умел рубиться не хуже боевых воевод. Колычев кинулся на него, но Басманов только уклонялся, отбивая сабельные удары, а сам не нападал.
Ивану Колычеву не хватило мгновения понять, что Басманов просто отвлекает его внимание. Колычев оглянулся, но слишком поздно. Сзади на него набросили сеть. Опричники были уже со всех сторон. Рывок сети бросил Колычева на землю. На воеводу, хватая за руки, упало сразу несколько врагов.
Алексей Басманов тоже навалился на Колычева коленями, сквозь ячею сети ножом разрезал руку воеводы и вытащил саблю Колычева с окровавленным крыжем. В ячеях сети Басманов видел искажённое, полное муки лицо воеводы.
— Лёгкой смерти захотел, рожа сучья? — хмыкнул Басманов.
Связанных воевод опричники били ногами, пока воеводы не перестали сопротивляться, а потом потащили по земле к раскрытому зеву подвального окна. По дощатому помосту воевод скатили в застенок Малюты.
Здесь уже ждали кузнецы.
Иван Колычев почувствовал, как на руки и на ноги ему надели железные кольца. Кузнец присел над Колычевым на корточки, заклёпывая оковы молотком. За коленом кузнеца Колычев увидел лежащего Шуйского, которого тоже замыкали в железо.
— С царского пира не уйдём своими ногами… — прохрипел Колычеву Шуйский.
Глава 3
ЦАРСКИЙ ЗВЕРИНЕЦ
Солнце палило отвесно. Посреди пустой площади Опричного дворца, просторной и залитой светом, стояли безоружный монах и полусумасшедшая девушка — одни, как последняя правда мира.
— Государь, я виноват, — в тишине громко и смело говорил Филипп. — Я сам воевод к себе позвал. Хотел укрыть их, пока ты перебесишься.
Филипп называл вещи своими именами, обращаясь к здравому смыслу Иоанна. В пленении воевод митрополит как ясным днём видел всю нелепость царских подозрений и всю жестокость царской кары. Филипп хотел растолковать это царю. Разве же так плетут заговоры? Неужто не нужны преданные воины? Царь должен всё понять!
— Не было заговора, государь. Помилуй невиновных!
Все гульбища и переходы Опричного дворца, укрытые тенью, были усеяны опричниками в монашеских рясах и клобуках. Сам Иоанн сидел в кресле на крыльце.
— А может, был заговор, а, Филипушка? — спросил Иоанн. Его негромкий голос разносился не хуже голоса Филиппа. — Если не при тебе уговаривались, значит, чистые?
— Верю им, — веско ответил Филипп.
Он держал Машу за руку, а Маша держала икону Богородицы.
— Тебе больше верить некому? — хмыкнул Иоанн. — Бога и царя не хватает?
Филипп смутился. Кромешники в сумраке переходов и гульбищ Опричного дворца сейчас казались ему упырями, что боятся солнца. Но царь-то сидел на свету!
Иоанн, кряхтя, поднялся с кресла, бочком спустился с крыльца, подошёл к Филиппу и погладил Машу по голове.
— А её зачем привёл?
— Она при том бою была, — пояснил Филипп. — Пусть на твоей же иконе поклянётся, что воеводы бились честно.
— Грех дитю про кровь напоминать, — осуждающе проворчал Иоанн. — Здравствуй, внученька! Всё с тобою моя икона?
— Матушки Богородицы лик, — прошептала Маша, прижимая икону.
Иоанн выхватил у Маши икону, благоговейно поцеловал облезлое поле внизу и вернул девчонке доску.
— Зверушек разных любишь кормить? — ласково спросил Иоанн и взял Машу за руку. — Или лучше с бусками, серёжками поиграть?
— Зверушек… — едва слышно ответила Маша.
— А я, Филипушка, не буду ни судить, ни миловать, — словно мимоходом, сказал Иоанн Филиппу, — Мы лучше с внучкой по дворцу погуляем, зверьков посмотрим. Ты сам суди. Снова мои бармы надень.
Иоанн повернулся и по-стариковски медленно пошагал к дальнему крылечку, уводя с собою Машу.
В застенке в углу отгородили решёткой закут, и здесь держали воевод. Малюта поднял повыше лучину, чтобы видеть лица узников.
— Спрашивать у вас, братцы, мне нечего, — задушевно сказал он. — Я просто совет хочу дать. Смерть — она быстрая, а мука бесконечна.
Воеводы сидели на земляном полу, навалясь на стены. Скованные руки и ноги узников были неловко вывернуты. Избитые лица обросли бородами. Сквозь рваную одежду белели тела. Воеводы молчали.
— Эй, — позвал Малюта.
Из темноты появился опричник, поставил скамеечку и светец. Малюта всунул лучину в светец и тяжело опустился на скамеечку.
— Устал, — пожаловался он воеводам. — Притулюсь вот рядышком… Ребята, прибавь огня, отсюда ничего не видно.
На углях печи затрещали и загорелись смоляные огневища, засунутые опричниками. Застенок осветился.
Перед решёткой бояр на полу лежала пара брёвен, сколоченная скобами. Вдалеке под лестницей хрюкали два борова, а на них, скрутив свиньям уши, верхом сидели улыбающиеся братья Очины. Сверху на ступеньках примостился любопытный Генрих Штаден. Татарин Кай-Булат спокойно точил нож о камень стены. Плещеев, звякая, вынимал из бадейки орудия Малюты и примеривался, взвешивая в руках разные клещи.
Другие опричники вытащили огневища из печи и начали втыкать их в железные кольца, вмурованные в каменную кладку стен.
— Знаете, кто вас выдал, бояре? — спросил Малюта и сделал знак.
Откуда-то из тёмного угла два опричника выволокли голого монаха Илидора. Руки монаха были связаны, во рту торчал кляп.
Малюта кивнул, и опричник выдернул кляп.
— Господи, да за что меня-то?! — отчаянно завопил монах.
Воеводы молчали, как волки в клетке.
— Доносчику первый кнут, — сказал Малюта с суровым назиданием. — Смотрите, бояре. Его мука — вам наука.
Опричники повалили Илидора спиной на брёвна.
— Верой же и правдой!.. — рыдал Илидор, извиваясь.
Опричники ненадолго прикрыли собою монаха, чем-то застучали, и дикий крик ударил под потолок застенка. Опричники поднялись и расступились, показывая Малюте свою работу.
Илидор был растянут во весь рост и приколочен к брёвнам гвоздями сквозь ладони и лодыжки. Малюта кивнул в одобрение.
— Григорий Лукьяныч, милостивец! — визжал от боли Илидор, бесстыже дёргаясь голым телом.
— Когда крику много, толку мало, — по опыту заметил Малюта. — Настоящая мука молчит. Вот как вы, бояре… Митюша, заткни его.
Плещеев подошёл с клещами и пощёлкал их клювом перед лицом Илидора. У монаха от ужаса вытаращились глаза. Илидор уже не заорал, а накрепко стиснул челюсти. Но Плещеев вдавил монаху в рот клещи, ломая зубы, нашарил, подцепил и вырвал язык.
Илидор замычал, задыхаясь и кашляя кровью.
— Булатка, — позвал Малюта. — А теперь ты покажи боярам, как у вас непокорных казнят.
Кай-Булат, трогая лезвие ножа пальцем, мягко приблизился к Илидору. За Кай-Булатом братья Очины за уши тянули свиней.
— В Астрахань — вот так, — пояснил Кай-Булат.
Он наклонился над распростёртым монахом и вспорол ему живот. Илидор захрапел, как спящий. Кай-Булат схватил свиней за уши и ткнул рылами в кровавую борозду развороченного живота.
— Жри маханину! — велел он боровам.
На лестнице шумно вздохнул восхищённый Штаден:
— О-о… Гроссе варварский казнь!
— Государю служить — значит делать, что он велит, — пояснил воеводам Малюта. — А государь велит вам быть изменниками.
Воеводы молчали. Они видали и кровь, и ужасы, и смерть. Но вот так — чтобы свиньи жрали кишки живого человека…
Колычев обнимал Салтыкова, у которого вместо глаз были два чёрных кома запёкшейся сукровицы.
— Славно, Петруша, что ты ослеп, — тихо сказал Колычев.
— Моя служба — казнить, — объяснял Малюта. — Это, бояре, тоже — не пряники облизывать. Но я служу государю честно. И вы отслужите честно. Будьте покорны. Решил он, что вы — изменники, ну и умрите, как изменникам должно. А спорить, бояре, не надо. Сами видите.
Царский зверинец занимал обширный подвал. Едва Маша вошла, всё вокруг захлопало и закружилось стаей голубей. Царские голубятники прикормили птиц и приучили жить в подвале.
Маша сначала испугалась, а потом засмеялась. Сжавшись, вздрагивая, она стояла и жмурилась, а голуби садились ей на плечи и на голову. Иоанн любовался Машей.
— Ты, внученька, им по нраву, — ласково заметил Иоанн.
— Это матушки Богородицы птички, дедушка, — ответила Маша.
Иоанн вдруг ухнул, как сова, и, приседая, завертелся на месте, размахивая руками. Голуби взвились, мечась во все стороны.
— Страшный я? — грозно спросил Иоанн.
— Не страшный! — весело ответила Маша.
Иоанн снова взял её за руку и повёл вдоль клеток.
Они посмотрели на зайцев, на рысь, на баранов с крутыми рогами, на львицу, на заморского павлина. Но Машу больше всего поразило колесо с белками. Такого Маша никогда не видела.
Заворожённая, Маша долго смотрела на потешный бег белки, пока белка не юркнула из колеса в дырку своего домика.
— Чудо-то какое, дедушка! — восторженно прошептала Маша, глядя на Иоанна сияющими глазами.
Медвежий загон был обнесён толстыми брусьями. Один из медведей стоял у бруса и шумно нюхал воздух.
Маша спокойно просунула в проём руку и погладила медведя по носу. Иоанн оторопел.
— Эк!.. — охнул он, — Ты осторожней, внучка!..
— Мишки меня не укусят, дедушка, — беспечно ответила Маша. — Я когда по лесу ходила, на меня мишка выбежал, зарычал. А матушка на мишку платочком махнула, он поклонился и упятился. Матушка сказала мне, что меня мишки не тронут.
— Какая матушка? — удивился Иоанн. — Ты же вроде сирота.
— Моя матушка, — уверенно ответила Маша. — Она со мной везде ходила. Она меня жалела, кормила, а я ей песни пела. Я не сирота!
Иоанн с подозрением оглядел Машу.
В душе его зрело могучее подозрение, которое ему начинало казаться прозрением. Блаженная бродяжка, чистая душа… Неужели и вправду бесплотная Дева ходила вместе с ней по земле? А с кем ещё ходить Деве? И кто ещё сможет увидеть Деву?
— Какая матушка с тобой ходила? — осторожно переспросил он.
И Маша бестрепетно пояснила:
— Да Богородица же!
Глава 4
СТРАШНЫЙ СУД
— Всё мы тебе уже приготовили, владыка, — ухмыльнулся Алексей Басманов. — Федька, давай печать!
В Тронной палате Опричного дворца, полном дьяков и кромешников, Филиппа усадили на трон и придвинули под ноги любимую царскую скамеечку. На столике по правую руку выложили бумаги, поставили чернильницу. Федька Басманов вытащил из кармана царскую печать и, дохнув на неё, потёр о рукав, а потом грохнул печать на столик, словно чару выставил.
— Суди давай! — весело сказал он, как говорят «Наливай!»
— Видишь, сестрёнка, вон те ворота дворца моего? — наклоняясь к Маше, тихонько, словно по секрету, спрашивал Иоанн.
Открыв рот, Маша смотрела на ворота, где был изображён телец.
— А напротив них других ворот нету! — прошептал Иоанн.
Маша оглянулась — и вправду, противоположная стена Опричного дворца была без ворот. И отчего-то это было страшно.
— Когда Конец Света настанет, Исус Христос в те ворота зайдёт, а выйти не сможет! И будет он здесь вечно с нами жить!
Маша потрясённо оглядывала площадь Опричного дворца.
Иоанн опустился перед Машей на колени и дрожащими руками поправил на ней одежду.
Иоанн чувствовал такое вдохновение, в каком он мог увлечь за собой даже сонмы ангелов. Эта девочка была как слуховое окошко в небосводе. Если она признаёт в нём, Иоанне, брата — это будет уже не игра, а святая истина.
— А скажи, сестрёнка… — трепетно и робко шептал Иоанн, — когда к тебе матушка приходила, при ней сынка её ты не видала?
— Виновны мы, владыка. Признаём, — угрюмо говорил Шуйский, не глядя в глаза Филиппу.
Алексей Басманов развалился у стены на лавке среди дьяков и слушал допрос с интересом и с ленцой.
— В чём же вы виновны, бояре? — изумлённо спросил Филипп.
— Во всём виновны! — отрезал Бутурлин. — Мы Жигимонту сдались, а он нас отпустил.
— Гляди, сестрёнка. — Иоанн гладил ладонью каменную стену. — Во всём дворце наружу ни одного окна нету! Почему?
— Почему? — испуганно повторила Маша.
— Потому что мир закончится! — торжествующе объявил Иоанн. — Не на что смотреть снаружи будет!
— Денег Жигимонт посулил, чтобы мы государя отравили, — говорил Нащокин. — Виновны мы.
— Не верю, бояре! — крикнул Филипп, вставая с трона. — Вижу ведь — терзали вас, чтобы вы себя оговорили!
— Очи мне в драке вышибли, когда брали нас… — глухо возразил Салтыков. — Пытки не было… Сами голову кладём.
— И все погибнут? — едва не плакала Маша. — Всё пропадёт?
— Не всё, сестрёнка! — с торжеством провозгласил Иоанн. — Этот дворец останется, а в нём — спасённые! — Иоанн снова пригнулся к Маше. — Я тебе одной скажу, а ты обещай никому не повторять…
Читать бесплатно другие книги:
