Обмани меня красиво Романова Галина
Сашка все знал. Она была почему-то в этом твердо уверена. Он никуда не ушел, а следил за ними — сидел где-нибудь поблизости в кустах и все видел и слышал. Слышал, как она стонала и кричала. Слышал, что ОН говорил ей и что она говорила ЕМУ. Господи! Почему ей так плохо от одной только мысли, что Сашке все известно?! Почему так тошно? Казалось бы, отчего? Случилось то, что она давно вынашивала в мыслях. Умирать в девственницах она уж точно не собиралась. Мужчина, о котором она мечтала, был ею любим и обожаем. Он все сделал как надо: был виртуозно опытен, внимателен и нежен. Тогда что же ее теперь так мучает?!
Лиза настолько погрузилась в свои мысли, что пропустила тот момент, когда Новиков и Лариска вынырнули из лесной чащи. Увидев их уже в метре от себя, она запаниковала. Что она им сейчас скажет? Она же ничего не сможет произнести, не разревевшись. Спасло ее то, что Лариска, не подходя к столу и не проронив ни слова, сразу ринулась в палатку, а Сашка какое-то время грелся у костра, сидя на корточках к ней спиной. И вот по этой его сгорбленной спине, понурым плечам и подрагивающим ладоням, которые он протянул к огню, Лиза поняла, что он все знает, знает и обязательно потребует от нее объяснений. Это она тоже поняла, разглядывая его затылок. Только вот что она станет ему говорить, Лиза не имела представления.
Она тихонько привстала с брезентового стульчика, намереваясь воспользоваться Сашкиной задумчивостью и незаметно скрыться в палатке, когда он тихо, но твердо потребовал:
— Сядь!
Лиза села и замерла. Сейчас начнется!..
Сейчас он будет оскорблять ее, орать на нее и, может быть, даже ударит. Потому что она, по его понятиям, предала его. Предала его любовь и все такое прочее…
Сашка орать не стал. Он поднялся с корточек, сунул руки в карманы куртки и какое-то время молча ее разглядывал, словно искал в ней теперешней семь отличий от той, которую оставил вечером у костра. Потом неспешно подошел к костру и, подхватив Серегин стул, сел рядом с Лизой. Сел совсем рядом. Так, что его плотное плечо, обтянутое яркой курткой, уперлось в ее плечо.
— Как ты? — неожиданно спросил он и скосил глаза на ее колени.
— В каком смысле? — Лиза растерялась, Сашка сказал совсем не то, что она ожидала услышать.
— Ну… — И тут Сашка, тот самый Сашка Новиков, которого она знала лет сто, наверное, как-то совсем по-детски всхлипнул и голосом, узнать который она не смогла бы ни за что, не сиди он сейчас рядом с ней, спросил: — Он не обидел тебя, Лиза?
— Саш, не надо! — Лизе стало так тошно, что, не будь сейчас за их спинами трех палаток со спящими в них людьми, она заревела бы в полный голос. Уткнулась бы в его плечо и заревела бы белугой, жалея и его и себя одновременно.
— Ты только скажи мне… — Он некрасиво хлюпнул носом и зачем-то принялся тереть глаза большими пальцами обеих рук. — Я убью его, если он… Мразь…
— Саш, не надо, — снова попросила она и неожиданно для самой себя поймала его руку и вцепилась в шуршащий рукав его куртки. — Я прошу тебя, ничего не надо.
— Хорошо. — Его широкая ладонь с тугими мозолями от бесконечных подъемов штанги и гантелей легла на ее руку и легонько сжала. — Как ты захочешь. И еще… Я хочу, чтобы ты знала…
Он молчал мучительно долго. Осторожно поглаживал кисть ее руки подрагивающими пальцами и ничего не говорил. Потом после десятого, наверное, по счету тяжелого вздоха сказал:
— Я хочу, чтобы ты знала… Мне плевать!
— Что?! — Она сразу испугалась и даже хотела выдернуть у него свою руку, но Сашка не позволил — грубо ухватил ее пальцы, сжал щепотью и не позволил.
— Я хочу, чтобы ты знала, — снова как заведенный повторил он. — Мне плевать на то, что между вами произошло сегодняшней ночью. Я любил тебя и буду любить всегда. Все равно какую, но любить буду.
— Саш, не надо! — теперь уже Лиза всхлипнула. Так больно и стыдно, как теперь, ей не было еще никогда.
— Пожалела небось уже сто раз, — с пониманием хмыкнул он, посмотрев на нее глазами побитого пса. — Зная тебя, нетрудно догадаться. Но ты, Лизка, не переживай. Плевать мы на него, крутого, хотели. Где он сейчас?
Она немного помедлила с ответом, потом все же обронила:
— Спит, наверное, в своей палатке.
— Конечно, что же ему теперь еще делать, как не спать! Сволота! — Сашка осторожно высвободил свою руку, откинул полу куртки, без лишних разговоров накрыл ею Лизу, укутал ее и прижал к себе. — Не переживай, Лизок. Я тебя в обиду не дам.
«Что я делаю?! — запоздало всполошилась Лиза, пригревшись у Сашки под мышкой. — Я не должна с ним так вот сидеть обнявшись. Это неправильно будет понято, и прежде всего самим же Сашкой. Возомнит опять что-нибудь такое, напридумывает себе, а мне что потом делать?! Я со своими чувствами еще до конца определиться не могу, где уж тут в его эмоциях разобраться! Нужно немедленно встать и уйти в палатку. Лариска наверняка уже десятый сон видит, мне тоже отдохнуть пора. Немедленно встать и уйти!..»
Но удивительное дело, рядом с Новиковым ей было так тепло и покойно, так поразительно не хотелось думать ни о чем дурном, что Лиза все медлила и не уходила.
Было очень тихо, как бывает только в предутренние часы. Ночная темнота заметно поредела, сделавшись сизой, лишенной непроницаемой плотности. Ветер, еще час назад неистово трепавший молодую листву, неожиданно стих, и деревья, всю ночь простонавшие под его сильными порывами, окружили место их стоянки безмолвными привидениями. Костер почти прогорел, лишь слабо вспыхивая тлеющими углями и пуская вверх жидкие струйки дыма.
У Лизы начали слипаться глаза. Еще немного, и она непременно бы уснула прямо вот так, сидя на складном брезентовом стульчике, обнявшись с надежным, как скала, соседом Сашкой Новиковым. Но неожиданно ее что-то испугало. Какое-то едва уловимое движение за их спинами заставило ее резко отпрянуть и насторожиться. Не было слышно ни хруста веток под ногами, ни шуршания одежды, но она могла поклясться, что минуту назад что-то услышала.
— Ты что-нибудь слышал? — отчего-то шепотом спросила она у Сашки, который тоже, кажется, задремал и теперь отчаянно моргал, пытаясь продрать глаза.
— Нет, а что? — Он встал и оглянулся, тут же с хрустом потянулся и затряс головой. — Бр-ррр, спать так хочется! Ты что такая испуганная?
— Сама не знаю. — Лиза застегнула «молнию» на куртке под самый подбородок и сунула руки глубоко в карманы. — Я почти уснула, а потом это…
— Что «это»? — Новиков широко, с подвыванием, зевнул. — Приснилось, что ли, что?
— Нет, не приснилось. Нет, хотя… Не знаю я… — Она беспомощно заозиралась по сторонам: полог у палатки, где полчаса назад скрылся Звонарев, был откинут. — Серега где?
— Так он вышел. — Сашка принялся размахивать руками вперед-назад, будто мельница. — Минут десять назад вышел и двинул к роднику. Ты точно уснула, раз не видела, как он выходил. Еще кулак мне показал и что-то прошептал беззвучно, наверное, тебя не хотел будить, а то бы опять начал орать. Ступай ты, Лизка, спать. Завтра идти далеко и долго. Вернее, уже не завтра, а сегодня. Давай, давай, спишь, как лошадь, стоя.
— Серега ушел? А потом? — Она все силилась понять, что ее так испугало, и не могла.
— Что потом, Лиз? — Кажется, Новиков начинал раздражаться. — Потом ты вскочила, будто тебя оса укусила.
— И все?
— И все!
— А за минуту до того, как меня оса укусила, ты ничего не слышал? — продолжала настырничать Лиза, потому что могла поклясться, что что-то такое слышала.
— Нет, знаешь! И придумать ничего не могу и не хочу, даже для того, чтобы угодить тебе. Иди спать, сказал! — Новиков взял ее за плечи, повернул лицом к их с Лариской палатке и легонько подтолкнул. — Иди! Скоро подъем, а у тебя вокруг глаз словно углем нарисовано. Отдыхай!
— Саш, я честно что-то такое слышала, — настаивала Лиза, но к палатке все же пошла. — Знаешь, будто ветром каким-то холодным кто в затылок дунул.
— Это, Лизок, привидение, — вынес вердикт Новиков, вползая в свою палатку, и уже оттуда недовольно пробурчал: — Вот Звонарь, вот свинья! Мало ему своего спальника, он еще и мой весь растрепал. И в вещах моих рылся, гад! Ну, придет сейчас, в морду точно дам…
Лариска спала, уткнувшись в надувную подушку и натянув на самые глаза вязаную шапочку. Замерзла, наверное. Лиза подтащила надувную подстилку поближе к ней, завернулась в пуховый спальник и, тесно прижавшись всем телом к ее спине, закрыла глаза. Дремота тут же сделала свое дело. Приглушила все звуки извне, превратив их в неясный размытый шум. Лизе слышалось и не слышалось, будто мимо их палатки прошуршали чьи-то шаги. Потом кто-то кричал и даже вроде бы ругался. А драка ей уж точно приснилась. С какой стати кому-то драться в такое-то время?.. А потом стало тихо-тихо и она уже ничего не помнила и не ощущала, а когда проснулась, то первое, что услышала, это страшный, пронзительно-визгливый вопль Лариски Сальниковой:
— Господи ты боже мой!..
Лиза заворочалась, зажмурилась покрепче и попыталась накрыть голову подушкой. Ничего не получилось. Подушка была маленькой, а Сальникова визжала все противнее и громче, так что пришлось Лизе подниматься и, проклиная все походы на свете, выползать из палатки.
Костер все еще пыхал редкими струйками дыма. На столе остались стоять нетронутые кружки с чаем, с тем самым, который она готовила к возвращению ребят. Значит, никто еще не завтракал и вряд ли вообще просыпался. Почему же тогда Сальникова разоралась с утра пораньше… хотя, судя по солнцу, время упорно движется к полудню.
— Эй, ребята. — Лиза подошла к соседней палатке и громко произнесла: — Тук-тук-тук! Вы здесь или нет?
Послышался шорох, потом недовольное бормотание Новикова, и вскоре его голова вынырнула из прорези палатки на улицу.
— Чего тебе? — Он хмуро смотрел на Лизу опухшими со сна глазами и, кажется, совсем позабыл о том, что говорил ей у костра несколько часов назад. Во всяком случае, в том недовольстве, которое он не пытался от нее скрыть сейчас, она не увидела и тени доброжелательности.
— Мне-то ничего, а Лариска воет! — вспыхнула мгновенно под его прищуренным взглядом Лиза. — Что ты уставился на меня, Новиков?! Не слышишь разве?!
— Слышу, и че? Лягушку увидала или мышь. Она мне ночью всю плешь проела своими закидонами. Пускай орет.
Он попытался снова исчезнуть в спасательном нутре своего походного жилища, но Лиза успела ухватить его за воротник свитера и настойчиво потянула из палатки на улицу.
— Слушай, Новиков, я не знаю, что именно она там делала ночью в лесу. Я знаю одно: нормальный человек в нормальных условиях не будет так орать с утра пораньше.
— Чего ты хочешь, Лиза, от меня конкретно? — Новиков выполз из палатки, встряхнулся по-собачьи всем телом и резким прыжком встал на ноги. — Я не собираюсь ее утешать. У нас вон полна палатка утешителей, которые покруче будут. Пойди и разбуди их.
Будить никого не пришлось. Минуту спустя полог тренерской палатки пополз в сторону и все трое ее обитателей выбрались на свет божий.
— В чем проблема? — хмуро поинтересовался Виктор, он подошел к Лизе и Новикову первым.
— Хотелось бы знать! — Лиза растерянно развела руками. — Лариска орет уже минут десять.
— Где она? — Виктор повернул голову в ту сторону, где надрывалась в воплях Сальникова. — У родника, кажется. Она там одна?
— Не знаю. — Лиза быстро переглянулась с Сашкой и запоздало поинтересовалась: — А Серега здесь?
— Нет его. — Новиков отчего-то быстро спрятал глаза, начав изучать свои носки, в которых стоял прямо на голой земле, забыв надеть кроссовки. — Мы тут с ним поспорили немного часа три назад.
— Поспорили?! — Только что подошедший Михаил скептически поднял брови. — Когда мы с Виктором добрались сюда, вы вполне конкретно били друг другу фейсы. Даже пришлось вас как бы разнимать. Или я что-то не так понял?
— Да нет. — Новиков замялся. — Драки не было. Просто…
— Просто что? — быстро и уже совсем другим, начальствующим тоном спросил его Виктор.
— Мы немного не поняли друг друга в момент соревнований…
— Которые ты благополучно за всех сумел сорвать? — снова перебил его Виктор и, уже обращаясь ко всем присутствующим, приказал: — Всем оставаться на своих местах, я сейчас. Идем вместе, Миша.
Они вдвоем ушли. А они трое — Сашка, Лиза и мужчина ее мечты, смотреть на которого сейчас было выше ее сил, — остались ждать.
Время потянулось бесконечно медленно. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем Сальникова замолчала. Значило ли это, что Виктор с Михаилом дошли до нее или нет, можно было только догадываться. Над поляной повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь звуками пробудившегося после ночи леса. Костер совсем прогорел и серел теперь огромным пятном неприглядного заброшенного пепелища. Ветер, утихомирившийся под утро, снова принялся трепать молодую листву.
Лиза смотрела в сторону тропинки, ведущей к роднику, и ждала. Там что-то случилось, в этом она была почти уверена. Какой бы ни была идиоткой Сальникова, так дико орать без видимой причины она бы не стала.
Верить в то, что Лариска стала жертвой сексуальных домогательств Звонарева и потому подняла всех на ноги, Лизе хотелось, даже очень хотелось, но это было бы слишком хорошо. А там, у родника, хорошего ничего быть не могло. Недаром у Лизы еще вчера так тоскливо заныло сердце, когда они ходили туда с экскурсией.
— Рацию, срочно! — не своим голосом закричал Виктор, как только его макушка появилась над срезом оврага.
— Что случилось?! — кажется, вопрос они задали все втроем одновременно.
Он, не отвечая, влетел на поляну, тут же выхватил из рук Новикова рацию и принялся орать в потрескивающий передатчик:
— У нас несчастный случай! Немедленно высылайте вертолет! Немедленно!!! Нет, через полчаса может быть поздно! Немедленно, я сказал! Наши координаты…
Он быстро объяснил, где их нужно искать и на какой поляне должен опуститься вертолет, потом отключил рацию.
— Ну, все… — Виктор помолчал, напряженно вглядываясь в какую-то одному ему видимую точку, потом поднял глаза на Сашку и со злобным прищуром произнес: — Ну что, Новиков, доигрался?
Сашка дернулся всем телом, но тут же независимо вскинул подбородок:
— В каком смысле — доигрался? Что не так-то? Где Сальникова со Звонаревым? Чего она орала-то?
— Сальникову приводит в себя Михаил. Думаю, что с ней все обойдется. А вот Звонарев… — Виктор вполне отчетливо выругался, проклиная свою невезучесть. — А вот Сереге… Лежит у самого родника с вывернутой шеей.
— Он жив?! — спросил за всех Сашка, потому что никто более говорить был не в силах. — Он дышит хотя бы?!
— Пока да, но как долго это продлится, не знает никто. — Виктор обежал глазами поляну, остановил взгляд на нетронутом чае и с небывалой тоской изрек: — Парню не повезло, это точно. А он так хотел победить в этом конкурсе…
— Вы сказали, это несчастный случай? — с трудом произнесла Лиза, ее лихорадило с такой силой, что она начала заикаться.
— Следствие установит. — Виктор остервенело затеребил щетинистый подбородок. — Сначала эти двое дерутся и поливают друг друга на чем свет стоит, потом одного из них находят со сломанным позвоночником! Никому не кажется это странным?
Отвечать никто не стал. Мужчины насупленно молчали, а Лиза потихоньку плакала. До нее только теперь начало доходить, что со Звонаревым случилась страшная беда, что он не выйдет больше к чаю и не попросит ее приготовить хоть что-нибудь, что больше не будет злобствовать и бубнить за ее спиной. И что теперь он уже никогда не станет победителем и не попадет в институт, поступить куда ему так хотелось. Стала объяснимой теперь и Ларискина истерика. Она, видимо, пошла к роднику умываться и наткнулась там на Звонарева, лежащего почти у самой воды с неестественно вывернутой шеей. Все для Лизы стало почти понятным, кроме одного: при чем тут Сашка?!
— Следствие разберется, — пробубнил Виктор, подталкивая Новикова к распахнутой вертолетной двери полчаса спустя. — Был ли это несчастный случай или Звонареву кто-то помог, разберутся те, кому за это деньги платят.
И все… Вертолет, отвратительно вращая свистящими лопастями, поднялся с поляны и улетел, увозя Звонарева, запеленатого по самые брови в корсеты и бинты, и Сашку, который, кажется, так ничего и не понял.
Глава 6
— Иришенька, миленькая моя, ну съешь хоть что-нибудь. — Полными слез глазами Полина смотрела на сестру и, помешивая в тарелке молочную рисовую кашу, без конца повторяла: — Ну нельзя же так, пойми! Ты целую неделю почти ничего не ела. Посмотри, в кого ты превратилась!
— Плевать.
Ирина окинула взглядом кухонный стол. Содержимое водочной бутылки почти иссякло, сыр с кружочками колбасы успел подсохнуть. Повсюду на столе пепел, в пепельнице гора окурков. Сколько же дней она сидит на этой кухне и заливает свое горе? Сразу и не скажешь. Сначала были похороны, и ее Антоха, с которым она срослась, как оказалось, кожей и костями, лежал в красивом полированном гробу. Он лежал там в новеньком костюме, носить которые при жизни терпеть не мог, совершенно чужой и отрешенный и от нее, и от всего остального мира, в котором он оставил ее теперь совсем-совсем одну. Его неживое лицо и тело ничуть не казались ей страшными. Все это принадлежало ее Антохе, как она могла его бояться? Она помнила, смутно, правда, как сидела у его гроба, как расчесывала то и дело его волосы и поправляла крохотную подушечку под его головой. На нее шикали, ругались, даже пытались увести, но она никого не слушала и не видела никого, кроме Антохи.
Потом его вынесли из дома, погрузили в катафалк и спустя час засыпали двухметровым слоем сырой глинистой земли. И все… И его теперь уже не стало и вовсе — никакого: ни живого, ни мертвого. Остался один неопрятный холм земли с грудой венков и живых цветов. И больше ничего. А, нет, еще осталась она сама — вдова Ирина — с памятью, которую хотелось выкорчевать из себя вместе с ноющим сердцем и гудящими от мыслей мозгами.
Зачем?! Почему?! Она же так… так любила его! Только потеряв, поняла, как сильно она любила своего непутевого Антоху.
С трудом высидев на поминках и едва не захохотав истерически в момент длинных лицемерных речей, Ирина уехала к себе домой. Там, не разуваясь, она прошла в кухню, достала из холодильника бутылку водки, нарезала сыра, колбасы, хлеба и начала пить. Сколько же времени, интересно, она уже пьет? Если верить Полинке, то неделю. Но та могла в эту неделю включить и похороны, и дни, предшествующие им. Господи, какой вздор! Какое это все сейчас имеет значение?! Неделя или две, какая разница! Что это изменит?! Ее облик? Так ей на него плевать. Что ее по-настоящему заботило, так это почти физическая боль оттого, что Антохи больше никогда не будет рядом. Все внутренности выворачивались наружу, и их жгло так сильно, что это было похоже на изощренную инквизиторскую пытку.
— Потому что водку жрешь уже неделю! — вклинился тут же в ее мысли плаксивый голос сестры.
Ага, оказывается, она обо всем этом размышляла вслух. Уже хорошо. Значит, говорить все же не разучилась.
— А я, может, хочу умереть. — Ирина уронила хмельную голову на скрещенные на столе руки и глухо забормотала: — Что мне теперь, Полин? Что делать-то, спрашиваю?
— Но не спиваться же, Ирина! — Сестра тяжело опустилась на соседнюю табуретку и всхлипнула. — Антоха погиб из-за вина, теперь ты начинаешь тоже…
А вот этого ей говорить совсем не следовало. Глупая безмозглая ее сестра совсем не понимала, какую больную тему она только что затронула. И совсем даже не понимала, как тяжело нести Ирине на себе тот крест, который оставил ей после себя Антоха. Но Полина этого, кажется, и вовсе не понимала, а сидела и беспрестанно кудахтала о гибельном действии на женский организм спиртных напитков.
— А ну пошла-ка ты отсюда, сестренка, на хрен, поняла?!! — вдруг рявкнула на нее Ирина совершенно чужим и абсолютно трезвым голосом. — Быстро! Просто поднялась сейчас и ушла!
— Как ушла?! — Изумительной синевы глаза Полины мгновенно налились слезами. — Ты что, совсем рехнулась? Как ушла?!
— Ногами, мать твою!!! Встала и потопала к двери! — Ирина уже орала во все горло, плохо понимая, почему и за что орет на Полинку, но остановиться оказалось очень затруднительно, и она продолжала орать уже в спину убегающей из ее квартиры сестры: — И не ходите ко мне никто, и не опекайте! Мне ни до кого сейчас! Мне нужно еще во многом разобраться, мать вашу!
Дверь хлопнула оглушительно громко. Хлопнула, отсекая все то доброе, что было между сестрами до сего времени, и водворяя в Иринином доме гнетущую пугающую тишину.
Пускай, решила она, поднимаясь с табуретки и выходя из кухни. Пускай все идут от нее куда подальше. Ей нужно побыть одной и постараться, чуть приглушив боль, начать думать над тем, о чем она думать до сегодняшнего дня не могла.
В том, что Антоху убили, Ирина не сомневалась ни одной минуты. Глупые, жирные, прикормленные патологоанатомы могли сколько угодно вешать ей лапшу на уши о том, что смерть наступила в результате отравления метиловым спиртом. Это не было правдой. Антоху убили! Убили не по-глупому — в пьяной драке, не в состоянии аффекта, а вполне планомерно и умышленно. Кому-то он сильно помешал, что-то такое накопал, чего накопать не должен был ни в коем случае. Как он ей сказал, перед тем как уйти из этого дома навсегда?..
Кажется… Черт, почему слезы бегут по лицу, не останавливаясь, почему мешают ей вспомнить слова, которые он говорил тогда?! Почему в памяти только его лицо с трогательной тенью вины в глазах, а слов не слышно?! Что же он сказал?..
Ага, вот! Точно! Он сказал: «Кто старое помянет, тому глаз вон, а кто забудет — тому оба». Что имел в виду? Что-то же имел, улыбался тогда загадочно, и еще… еще поцеловал ее так горячо и крепко, что у нее до сих пор голова кружится от того поцелуя. И еще прощения у нее просил за все… Он что-то знал — это факт. Он был умным мужиком, ее Антоха, и всегда чувствовал, где дурно пахнет грязными деньгами, потому и спаивали его, притупляя бдительность. А тут он даже пить не стал. Почему? Чем так не понравился ему его клиент, что он даже с ним не выпил? И главное: кто этот самый клиент?
Промокнув слезы рукавом черной кружевной кофты, которую на нее, словно на манекен, надела Полинка неделю назад, Ирина села на диван и, подтащив к себе телефонный аппарат, набрала номер, который давно поклялась забыть.
Долго не подходили. Потом трубку сняли, уронили, грохнув ею обо что-то, и затем самый сиплый и самый противный из всех на свете голос прохрипел ей в ухо:
— Алло. Я на проводе.
— Привет, — невнятно пробормотала Ирина; прокашлялась, поняла, что вышло не очень понятно, и снова произнесла: — Привет.
— Да понял я, не повторяйся. — В трубку гадко хмыкнули. — Чего нужно-то? Антошу твоего отыскать, что ли, снова?
— Не нужно. — Она не понимала, что дает ей силы говорить с этим человеком. Может быть, неприязнь, которую она к нему питала, может быть, острое желание докопаться до истины и найти виновников гибели ее мужа, но Ирина не бросила тут же трубку и не обругала хама, а примирительно пробормотала: — Хватит, а?.. Без тебя тошно, не до твоих острот сейчас, Давыдов.
— Не переживай, найдется твой Антон Великолепный. Ээ-эх, Ирка, а стоило оно того? Кстати, ты звонишь всякий раз, как я о тебе вспоминаю. Только-только вот подумал, и тут ты со своим звонком. Судьба, не находишь?
— Не нахожу. — Ирина скрипнула зубами, изо всех сил борясь с искушением вернуть телефонную трубку на место. — Давыдов, ты будешь и дальше ерничать или послушаешь все же меня?
— Излагай! — великодушно разрешил ей Давыдов, тот самый Димка Давыдов, с которым она так и не дошла до загса, а ведь собиралась и даже заявление подала, а потом удрала от него с Антохой в Сочи…
— Мне нужна твоя помощь, Дима, — начала Ирина, не зная, с чего начинать изложение своей просьбы.
При этом ей нужно было постараться не разреветься, не начать проклинать свою судьбу, а заодно и бедного Давыдова… Не ринуться снова в кухню, чтобы залить горе водкой.
— Я это уже понял, Ариша. — Только противный Давыдов мог так исковеркать ее имя. — Просто так, потому что соскучилась, ты не позвонишь. Я же сказал: излагай. И помни о моем драгоценном времени, дорогая.
Три, четыре… Ира набрала полную грудь воздуха и резко выдохнула затем со словами:
— Антон мертв, Дима.
Трубка снова вырвалась из рук Давыдова, загромыхав обо что-то. Давыдов отчетливо чертыхнулся и чем-то заскрипел. Ирина тут же представила себе его холостяцкую берлогу со старым продавленным диваном, с горами грязной посуды и давно не мытым полом — ее едва не замутило. Когда человек научится жить как человек, а не как аморальный отщепенец? Уже под сороковник, уже погоны подполковника на плечах, седины в голове на троих хватит, а все тот же…
— Ир! — рявкнул он ей в самое ухо так, что она вздрогнула. — Он что, опился?
— Заключение выдали именно такое.
Больше всего Ирина боялась сейчас, что он, как и Полинка, примет эту версию на веру, с облегчением вздохнет и начнет уговаривать ее не ломать дров или не делать глупостей, что, в принципе, одно и то же.
«Если он так сделает, положу трубку и тут же забуду о нем — теперь уже навсегда», — решила Ирина, с замиранием сердца ожидая его реакции.
— Но ты думаешь, что это не так, и поэтому звонишь мне, чтобы я помог тебе разобраться в этом дерьме и нашел того мерзавца, который отправил на тот свет Антона Великолепного?
Давыдов начал так называть ее мужа после того, как Ирина, загибая пальцы, перечислила ему все преимущества Антона перед ним. Одним из эпитетов был «великолепный». Димка тогда молча все это выслушал, поинтересовался походя, как отдохнули на море, и ушел. Никаких тебе сцен, никаких тебе выяснений отношений. Брякнул «пока» — и ушел. Ирина не видела его долгое время, как-то пару раз звонила по острой нужде, в основном по рабочим проблемам. Он ни разу не отказал ей в помощи, но всякий раз подчеркнуто интересовался Великолепным, возведя это прилагательное в разряд имен собственных.
— Ирка! — заорал ей в ухо Давыдов, снова перепугав ее. — Ты чего там затихла? Я прав?
— Да.
— Понял… — сразу успокоился он, услышав ее голос и удостоверившись, что она не брякнулась в обморок и не выпила сейчас яду, решив отправиться следом за своим Ромео. — Ты откуда звонишь?
— Из дома, мой адрес…
— Да знаю я твой адрес, — перебил он ее, хмыкнув чему-то своему. — Как давно это случилось?
— Неделю назад. Потом были похороны. А потом… — Она все же не выдержала и заплакала. — А потом, Дим, я… Я не могу это выносить… Мне так больно… Ты просто не представляешь, как может быть больно…
— Ну, это ты, допустим, брешешь, Ариша. Больно как бывает, я узнал гораздо раньше тебя. Ну, это все детали — Давыдов прямо в трубку протяжно зевнул. — Ты чем там сейчас занимаешься?
— Водку пью, — ответила Ирина запросто.
— Не понял! — Было очевидно, что такого ответа он не ожидал. — Как это?
— Мелкими глотками, Давыдов. Пью и закусываю сигареткой. Потом снова пью и снова закусываю. — Ирина мелко захихикала, размазывая слезы по лицу все тем же рукавом кружевной кофты.
— Помогло? — насупленно поинтересовался он.
— Нет, если честно. Знаешь, как в том анекдоте: я все пью, пью, а мне все хреновее и хреновее. — Она помолчала, выравнивая дыхание, потом спросила: — Что мне делать, Давыдов?
— Ждать. — Он снова зевнул. — Щас я побреюсь и приеду. Всю ночь бандитов ловил. Спал я, когда ты позвонила. Подождешь?
— Да, — ответила Ирина и положила трубку.
Странное дело, но ей стало чуть легче. Она устала от соболезнований, утешений и мягких увещеваний. Ей нужна была жесткая мужская встряска. Именно это мог ей дать сейчас Давыдов. Представив себе, как он врывается в ее квартиру со свежими порезами от бритья на скорую руку, благоухающий резким запахом терпкого одеколона и с неизменной сигаретой в левом углу рта, она невольно улыбнулась. Пусть уж лучше сейчас рядом с ней будет грубый, неотесанный Давыдов, чем изнывающая от жалости и сострадания сестра. Ей этого сейчас не нужно вовсе. Она была полна всем этим целую неделю. Ей сейчас нужно другое… кстати, к его визиту не мешало бы привести себя в порядок.
Ирина вошла в ванную, стянула с себя всю черную одежду и с отвращением сунула ее в машинку. Включила душ и, прибавив горячей воды, влезла в ванну. Нужно все сделать как можно быстрее: вымыться, высушить голову и одеться. Не следует, чтобы Димка заставал ее врасплох. Не стоит провоцировать его нездоровое воображение. Она с остервенением растерла себя полотенцем, высушила волосы и, пробежав на цыпочках голышом в свою спальню, открыла шкаф. Так, больше никакой черноты! Серые джинсы, темно-серый свитер. Ирина оделась и, немного поломавшись, подошла-таки к зеркалу. Увиденное ее не воодушевило. Лицо осунулось и утратило привычный цвет. Глаза ввалились и казались намного темнее, чем были на самом деле. От постоянных слез нос и губы припухли. Одним словом, состояние ее физиономии оставляло желать лучшего.
— Ничего, переживет, — буркнула Ирина, адресуя свое недовольство Давыдову.
Отошла от зеркала, села в глубокое кресло, уронила голову на подлокотник и закрыла глаза.
Уснуть бы сейчас и ни о чем не думать: ни о гибели Антона, ни о причинах, погубивших его, ни о Давыдове, которого увидеть было очень нужно, но страшно не хотелось, — но Ирина знала, что не уснет. Сна у нее не было целую неделю. Было странное полузабытье, сквозь которое она слышала все звуки, раздающиеся в квартире. Слышала, как тикают часы, как включается и отключается холодильник, как гудит лифт в подъезде и громко хлопают чьи-то двери. Разве можно такое состояние назвать сном? Нет, конечно…
Дверной звонок слабо тренькнул один раз и тут же залился протяжным переливом. Так мог звонить только Димка Давыдов. Это было своего рода его визитной карточкой. Сейчас вот, например, если она замешкается, он стукнет носком ботинка в дверь и снова начнет терзать дверной звонок.
Все так и случилось. Димка пнул ни в чем не повинную дверь ногой и начал названивать теперь уже без остановки.
— А ты не меняешься, — против ожидаемого, Ирина еще сохранила способность язвить. — Еще пару минут, и начал бы колошматить в дверь кулаками.
— Начал бы. — Давыдов переступил порог ее квартиры и прикрыл за собой дверь. — Ты одна?
— А тебе кого надо? — Ирина, вспомнив, что так и не убрала в кухне следы своих посиделок, быстро пошла туда и уже из кухни крикнула: — Есть будешь?
— А тебе как хочется? — Оказывается, Димка шел за ней след в след и шумно дышал ей теперь в самый затылок. — Если хлопотно, то не нужно ничего.
— А если без проблем, то?.. — Ирина смела весь мусор в мусорное ведро, протерла стол тряпкой, застелила его скатертью.
— То я сожрал бы что-нибудь. Только кофе не предлагай. У меня от него сегодняшней ночью чуть глаза не повылезали. — Давыдов сел на место Антона в углу, совсем не подозревая о том, как ей стало неприятно оттого, что кто-то занял его место.
Ирина раскрыла холодильник наугад. Было там что-то или нет, она не знала. Она к нему неделю точно не подходила. Оставалось уповать на любимую заботливую Полинку. Зря, конечно, она обидела сегодня сестру. Но ничего, переживет. Вечером нужно будет позвонить и извиниться, если Полина к тому времени сама раз десять не позвонит.
Содержимое холодильника порадовало глаз. Давыдову повезло, что у нее такая заботливая сестра, — все, что душе угодно: в морозилке с десяток коробок с замороженными бифштексами, рыбой, пиццей и прочей ерундой, почти готовой к употреблению. Сыр, колбаса, овощи, даже молоко с кефиром обнаружились.
— Что конкретно ты хочешь? — озадачилась такому гастрономическому изобилию Ирина.
— Щас бы супчику, да с потрошками! — пропел мечтательно Димка, сверля ее спину мутными от бессонной ночи глазами.
— Обойдешься, — фыркнула Ирина, вытащила коробку с замороженными бифштексами, переложила все на блюдо и сунула его в микроволновку. Потом взяла два огромных, размером с мяч, помидора и спросила: — Помидоры резать или как?
— Да уж порежь, Ариша, откусывать-то от такого вроде как и неудобно. — Сарказм в его ответе был более чем отчетлив.
Ирина только тут поняла, что так ни разу на него и не взглянула. Когда Дима входил, она смотрела куда-то поверх его плеча, потом, когда убирала со стола, она изучала пуговицы на его рубашке. Кстати, вопреки ожиданиям, Давыдов не был в своем замызганном кителе: кожаный пиджак хорошего качества, рубашка в тон брюкам, ботинки опять же не стоптанные, не как в былые времена — с рваными шнурками, связанными сразу в трех местах узлами, а новенькие, чистенькие и даже, кажется, чищеные. Чудеса…
Толкнув бедром дверцу холодильника, Ирина повернулась и все же решилась поднять глаза на Димку.
— А я уж думал, что ты так и будешь смотреть на мои пуговицы, — догадливо хмыкнул он, достал из внутреннего кармана пиджака пачку сигарет и вопросительно поднял брови.
— Кури. — Ирина отвернулась от него и несколько минут озадаченно разглядывала помидоры, пытаясь вспомнить, что же она собиралась сделать до того, как посмотрела на Давыдова.
Нарезать салат. Да, именно. Она вытащила салатник из сушки, положила помидоры на доску и быстро настрогала их тонкими правильными ломтиками, посолила, поперчила, добавила зелени, полила маслом и поставила перед Димкой салатник со словами:
— Тебя не узнать…
— То есть? — Было заметно, что произведенному эффекту он искренне радуется, но всячески пытается пригасить свою радость, занавешиваясь сигаретным дымом. Сигаретки, к слову сказать, остались теми же, паршивенькими: дешевыми и зловонными.
— Ну… — Ирина дождалась, пока микроволновка призывно звякнет, вытащила оттуда бифштексы и поставила на стол. — Имидж и все такое. Раньше ты этому значения не придавал. Влюбился, что ли?
— Чур тебя! Чур! — Давыдов шутливо замахал на нее свободной от сигареты рукой, потом звучно сглотнул слюну и попросил, попутно ткнув сигарету в пепельницу: — Ариша, вилку дай.
— Ах да, — Ирина положила перед ним вилку и пару кусков подсохшей булки. Вот что упустила ее сестра, так это купить хлеба. — Ешь на здоровье. Так что там насчет твоей личной жизни?
Давыдов в три укуса проглотил один бифштекс, тут же принялся за другой и с набитым ртом прошамкал:
— Какая личная жизнь может быть у старого мента, Ариша? О чем ты? А имидж… Так пора бы мне уже повзрослеть. Как считаешь?
— Наверное. — Ирина равнодушно пожала плечами, исподтишка рассматривая Димку.
Нет, что-то здесь было не так. Врет он ей. Врет, как сивый мерин! В жизни она не ожидала от Давыдова такого внезапного перерождения. Да для него лишний раз побриться было инквизиторской пыткой! А уж коли Давыдов брился, то счету не было порезам на высоких скулах и его выдающемся подбородке. Что касается одежды, то здесь он был весьма демократичен. Мог надеть спортивные парусиновые тапки под хорошие брюки и рубашку с галстуком, которые, кстати, всегда у кого-нибудь одалживал. Вытертые до дыр джинсы, свитера с побежавшими петлями, ношеный-переношеный китель — вот это было то, в чем он всегда чувствовал себя как рыба в воде. Сейчас же… Сейчас же Давыдов сильно отличался от самого себя — того, которого Ирина знала прежде. Кстати сказать, в последнюю их встречу он выглядел пусть не так затерто, но и не так лощено, как в настоящий момент.
Что-то одно из трех, решила Ирина, продолжая разглядывать Димку, который с аппетитом наворачивал ее угощение: либо он на самом деле женился, либо вырядился так для нее, либо стал продажным ментом, потому что прикид его тянул на приличную сумму.
На первое ее предположение он ответил отрицательно, о втором спрашивать его она поостереглась, а вот о третьем…
— Дура ты, Ариша, — спокойно ответил Давыдов, выслушав внимательно ее вопрос, нацепил на вилку хлебную корку, вытер ею тарелку и отправил в рот, не забыв добавить: — Дурой была, дурой и помрешь.
— А по башке? — Она присела к столу и хмуро уставилась на своего бывшего жениха.
— Да сколько угодно раз! — Он весело ей подмигнул. — Приятно, черт возьми, сидишь напротив, за кухонным столом, кормишь меня, прямо как жена. Мент, говоришь, продажный… Нет, Ариша, не был раньше, а сейчас уж и ни к чему. Зачем мне? Ни жены, ни детей, внуков, стало быть, тоже не будет. Для кого мне капитал-то копить? А то, что выгляжу непривычным для тебя образом… Так тут все просто: хотел произвести на тебя впечатление.
— Почему?
Ведь не хотела спрашивать, досадливо поморщилась Ирина. Зачем спросила? Сейчас он выдаст ей ответ. По физиономии видно, что готов.
— Так ты же теперь свободная женщина, Ариша. Это же элементарно. Значит…
— Это ничего не значит, Давыдов! — Глаза ее тут же наполнились слезами. — Подлец ты все же! Дать бы тебе в рожу, да для дела ты мне нужен.
Лицо у Димки тут же стало точь-в-точь как в тот день, когда она от него ушла насовсем: непроницаемое такое, с плотно сжатыми губами и холодными пустыми глазами.
«Сейчас встанет и уйдет, как тогда! И все! И я останусь совсем одна!» — Ирина запаниковала, протянула руку через стол, поймала Давыдова за рукав и, потрепав, попросила:
— Прости меня, Димка, худо мне сейчас, а ты, как идиот, со своим сватовством.
— Ладно, Ариша, проехали. Это ты меня прости за бестактность. — Он попытался выдавить из себя улыбку, но получилось плохо, неубедительно у него получилось. — Давай-ка ближе к делу. Итак, с чего начнем?.. Что заставляет тебя думать, что Великолепный не обожрался? Уж прости, не могу о нем по-другому, и даже не проси возлюбить его память. Почему ты считаешь, что ему помогли отправиться на тот свет? Ведь более безалаберного и никчемного существа я не знал. Итак, вопрос: что тебя насторожило?
Проглотив «безалаберного и никчемного» без лишних эмоций, Ирина во всех подробностях рассказала Давыдову о двух последних днях Антона. Не без удовольствия отметила, как свело скулы Димке при упоминании о прощальном поцелуе в прихожей.
— Считаешь, что он что-то предчувствовал? — Давыдов снова полез в карман за сигаретами.
— Да, именно! — Ирина оперлась грудью о стол и тут же была поражена тому, с какой жадностью Давыдов принялся разглядывать ее рельефный абрис. — Куда ты смотришь, черт тебя побери?! Ты зачем пришел сюда, помогать мне или таращиться?!
— Ладно, не ори. — Давыдов как-то сразу весь сгорбился и сердито засопел. — Посмотреть на нее уже нельзя, принцесса тоже… Я виноват, что господь такую красоту создал и заставил меня полюбить тебя, да?! А насчет помощи, Ариша… Я для тебя по горячим углям плясать пойду, только бровью шевельни. Только… Только не смотри на меня так…
— Как? — Ей вдруг стало жаль его: седого, стареющего, измотанного одинокой неустроенной жизнью и безрадостными ментовскими буднями.
— Так безнадежно, елки! Пусть ничего ты мне ответить не можешь, так хоть надежды последней не лишай, а, Ариш? — Давыдов отвернулся и уставился в окно, молчал какое-то время, потом не к месту проговорил: — Сейчас рыбалка самая что ни есть. Ребята на щуку ездили… Может, съездим как-нибудь… вдвоем, а, Ариш?
— Дима, я не люблю загадывать. — Глядя на заляпанное дождевыми каплями стекло, Ирина зябко передернула плечами. — К тому же ты уклонился от темы. Что думаешь делать?
— А что делать? Он пил. Сильно пил. Кстати, дай мне на заключение о смерти посмотреть. Не думаю, конечно, что он отравился. Бред, чего уж… Но он мог вляпаться в какое-нибудь дерьмо, потом испугаться, отсюда и трогательное прощание у порога. На жалость давил, скажем. И это дерьмо вполне могло быть за пределами его профессиональной деятельности.
— Как это?
— А так! По кабакам он таскался? Таскался. — Давыдов не без удовольствия принялся перечислять все прегрешения покойного Антона, загибая пальцы. — В казино его видели? Видели. Не делай таких глаз, мне докладывали. Поэтому я допускаю, что он мог продуться в пух, потому и деньги у тебя клянчил перед уходом. Мог быть карточный долг, это опять же объяснение тому, почему Великолепный просил у тебя денег. Проблема с женщинами опять же не исключается. Мог на тачке кого-нибудь сбить спьяну.
— Нет! — Ирина сердито пристукнула кулаком по столу. — С тачкой все в порядке. Я на ней ездила в морг на опознание. И ничего, никаких следов ДТП, и даже трусов женских нигде не обнаружилось, как бы тебе ни хотелось так обставить это, Давыдов!
— Не кипятись, Ариша. Мы просто прорабатываем версии… Жарко у тебя, елки. — Давыдов снял кожаный пиджак и швырнул ей через стол, запросто так потребовав: — Повесь.
Забыв фыркнуть, Ирина отнесла пиджак в прихожую и пристроила на вешалке. А вернувшись в кухню, застала Давыдова жующим сосиску.
— Не наелся, что ли? — поразилась Ирина.
— Я, когда работаю, всегда жую. — Димка скомкал целлофановую обертку и, привстав, швырнул ее в помойное ведро. — Так на чем мы остановились? Ах да, на том, что машина цела, значит, ДТП исключается. Хотя — почему? Он мог воспользоваться чужой машиной и…
Читать бесплатно другие книги:
