Приключения новобрачных Маккуистон Дженнифер
– Он был на гардине.
Джорджетт смерила его взглядом от темных завитков на макушке до пыльных носков сапог. Может, и были на свете мужчины повыше Маккензи, но она таких не встречала.
– Трудно поверить, что мне понадобился матрас, чтобы дотянуться до корсета. Ведь вам не составляло никакого труда снять его и подать мне.
Очередная улыбка мгновенно преобразила его лицо. От былой суровой угрюмости не осталось и следа.
– Я ведь не говорил, что собирался вам помогать. Я наслаждался зрелищем. Смотрел, как весело подпрыгивали ваши груди, пока вы скакали на матрасе.
Джорджетт от стыда готова была сквозь землю провалиться. Прошедшая ночь была полна сюрпризов. Чем она только не занималась! Но даже в страшном сне ей не могло привидеться, что она способна голая скакать перед мужчиной, тем более ломать при этом мебель.
– Итак, кошелек теперь при вас… – сказала Джорджетт, поспешив сменить тему. Она облизнула губы, затем, воспользовавшись с таким трудом заслуженной привилегией, произнесла наконец его имя: – Джеймс.
Он сунул бумажник в карман сюртука и, окинув ее взглядом, воскликнул:
– Ах да, совсем забыл! Ваш корсет у меня. Я его принес домой и там оставил. – Прочистив горло, Маккензи добавил: – Полагаю, я должен его вам вернуть.
При мысли о том, что ей предстояло надеть свой корсет после того, как пальцы Маккензи прикасались к этому столь интимному предмету туалета, Джорджетт сделалось не по себе. Разумеется, эти пальцы не могли не касаться ее тела в процессе раздевания, но почему-то эти его прикосновения не представлялись ей кощунственными.
– В этом нет необходимости, спасибо, – поспешила ответить она и, взглянув на оттопырившийся карман Джеймса, добавила: – Вам следовало бы носить кошелек во внутреннем кармане. В Лондоне никто бы не рискнул держать деньги в наружном, откуда их так легко украсть. Или вы сами можете его потерять. Стоит вам нагнуться, и он выпадет.
– Поскольку я никогда не бывал в Лондоне, придется поверить вам на слово, – проворчал Маккензи. Он даже не попытался скрыть досаду. – Выходит, вы не только не крали его, но еще и раздаете советы, как не стать жертвой карманников. Сожалею, что я обвинял вас в краже, – добавил он, сокрушенно покачав головой.
После всех испытаний последнего часа Джорджетт наконец полегчало.
– Вы могли бы возместить мне моральный ущерб, дав согласие на признание брака недействительным, – предложила она.
Мистер Маккензи приподнял бровь.
– Леди Торолд, мы не женаты, о чем я уже неоднократно вам говорил.
Поскольку оба они не имели отчетливых воспоминаний, касающихся бракосочетания, если таковое имело место, вопрос о том, женаты они или нет, с ее точки зрения, оставался открытым. Успокаивало лишь то, что он, похоже, не очень-то хотел связывать себя узами брака. По крайней мере с ней.
– Если я зову вас Джеймс, то вы зовите меня Джорджетт, – предложила она неожиданно. – Дело в том, что Элси видела, как нас сочетали браком. Даже хозяин гостиницы, каким бы он ни был, полагает, что мы с вами женаты.
Маккензи покачал головой:
– Нет-нет, теперь я вспомнил кое-что еще. Церемония действительно имела место, и это могло ввести в заблуждение некоторых зевак, но все это было лишь шутливым представлением – чтобы повеселить людей, собравшихся в трактире.
Джорджетт в недоумении заморгала.
– Что-то я вас не понимаю…
– Церемония была не настоящей, и потому вам не о чем беспокоиться.
– Это все какая-то бессмыслица. – Она нервно сжимала и разжимала кулаки. – Кому может прийти в голову идея изображать жениха и невесту и обмениваться клятвами?
– Тому, кто напился до чертей, – сказал Джеймс, имея в виду, конечно, себя. Вчера он хлебнул лишнего и сожалел об этом. Да, сожалел – и одновременно был рад произошедшему. К тому же было бы чертовски трудно не воспользоваться моментом и не взять то, что эта женщина так охотно и так щедро предлагала ему. Увы, все происходившее вчера сегодня вызывало у нее возмущение.
– В таких ситуациях мы зачастую совершаем необдуманные поступки, – миролюбиво заметил Джеймс.
Глаза Джорджетт вспыхнули праведным гневом. Пожалуй, если бы он имел глупость достать повестку, бумага занялась бы пламенем от этого взгляда.
– Я не пью спиртного! – заявила она и принялась нервно расхаживать по комнате. – И я не целуюсь с незнакомцами, не сажусь к ним на колени и не участвую в шутовских обрядах! Особенно в брачных обрядах!
Глядя сейчас на эту женщину, Джеймс очень ей сочувствовал. Она ничего не помнила, и, может быть, так для нее даже лучше. Неизвестно, что на нее вчера нашло, но иначе, чем наваждением, вчерашнее не объяснить. Что же до него, то, возможно, стены этой комнаты или присутствие главной участницы вчерашних событий существенно помогли освежить его память, и сейчас картина стала почти полной. Отсутствовали лишь некоторые эпизоды, но их было не так много. К примеру, из памяти выпал да так и не восстановился отрезок времени, прошедший с того момента, как они ушли из «Синего гусака», чтобы подняться сюда, в эту комнату. И, конечно, он так и не вспомнил, что сделал со своим конем. Но кое-какие существенные моменты он теперь помнил отчетливо. Кошелек с деньгами и матрас были в их числе, и, что самое важное, он наконец-то вспомнил, почему они сочетались браком.
– Мисс Далримпл сообщила вам, что я солиситор, после чего вы и оказались у меня на коленях. – Джорджетт уже не мелькала перед ним, как прежде: шаги ее замедлились, и она, посмотрев на него, кивнула, давая понять, что внимательно слушает. – Вы сказали, что кто-то пытается на вас жениться против вашей воли. Вы мне об этом прошептали на ухо и спросили, что я, как юрист, об этом думаю.
На сей раз Джорджетт остановилась.
– И ваш совет состоял в том, чтобы я вышла за вас?
Джеймс рассмеялся в ответ. Язык у нее и впрямь острый, но он заметил это еще вчера.
– Я объяснил вам, что самым разумным шагом для вас в этом случае будет брак с тем мужчиной, который сможет вас защитить. А вы ответили, что ни за что не желаете повторять печальный опыт замужества и в ближайшее время ни за кого замуж выходить не собираетесь.
Джеймсу слегка взгрустнулось при воспоминании об этой их дискуссии. Он помнил, как потемнели ее глаза, когда она описывала своего первого мужа, который явно был ублюдком. Тогда ее рассказ растрогал его, и сейчас он испытывал примерно такие же чувства.
Откашлявшись, Джеймс вновь заговорил:
– Так вот, я предложил просто показать вам, как легко выйти замуж за того, кого надо. Нельзя сказать, что мы с вами поступили мудро, устроив этот спектакль, но я был пьян, а вы так красивы… К тому же мэр города охотно согласился нам подыграть. Но выполнение процедуры еще не делает ее официальной. Необходимы еще и искренние намерения…
Она впилась в него взглядом.
– Вы доверяете своей памяти?
– Сейчас мне кажется, что я помню все довольно отчетливо. И у меня есть свидетельство из надежного источника… Свидетельство о том, что церемония не была официальной. Так заявил сам мэр, совершавший обряд.
Джорджетт облизала губы кончиком языка.
– Так мы не женаты? – спросила она неуверенно, но с надеждой в голосе.
– Да, не женаты. – Он кивнул. – Насколько я помню.
– Но мы… – На щеках ее выступили красные пятна. – Значит, ночью мы вступили в связь… без брака?
Да, связь была. Было то, что он бы с удовольствием повторил. Но Джеймс не хотел ее расстраивать – напротив, хотел приободрить.
Он шагнул к ней, и она не попятилась и не отшатнулась. Тогда Джеймс подошел еще ближе и, приподняв пальцем подбородок, заглянул ей в глаза.
– Связь? – насмешливо переспросил он. – Что ж, можно и так это назвать.
Зрачки ее сузились, и она проговорила:
– Я хочу, чтобы вы знали: я никогда не вступаю в связь…
Ее губы манили, притягивали к себе. И тут Джеймс, уже ни о чем не думая, заставил ее замолчать, прижавшись губами к его губам. Он не собирался ее соблазнять, разумеется. Это могло быть квалифицировано как попытка давления. Он просто хотел, чтобы исчезло отвращение, столь отчетливо прозвучавшее в ее голосе.
Она замерла на мгновение, а потом Джеймс вдруг почувствовал, что губы ее раздвинулись, и он ощутил нежное прикосновение ее языка. Наступил момент, когда он мог бы отступить и поздравить себя с тем, что поступил как джентльмен. Но он не отступил и поцеловал ее. Причем поцеловал с чувством, просто для того, чтобы убедиться, что память его не обманывала и что перед ним та же самая женщина, которую он узнал ночью. Более того, он крепко обнял ее и прижал к себе. И в тот же миг руки ее вспорхнули, и она, ухватившись за лацканы его сюртука, еще крепче прильнула к нему. Джеймс провел ладонью по ее груди и мысленно улыбнулся. Сегодня на ней не было корсета, мешавшего его изысканиям, не было замысловатой конструкции из китового уса, от которой следовало бы избавиться.
Однако воспоминания скорее подливали масла в огонь его мучений, нежели помогали. Сейчас Джеймс вспомнил: когда он наконец раздел Джорджетт прошлой ночью, соски ее казались яркими мазками на невероятно бледной коже, – но сейчас были прикрыты, спрятаны от взгляда. А он желал возобновить с ними знакомство.
Одна пуговица ее лифа поддалась под его пальцами, потом – вторая, создался просвет, которого хватило ровно на то, чтобы просунуть ладонь. Пальцы его скользнули по нижней рубашке, а затем произошло то, к чему он стремился, – он коснулся кожи. Она вздрогнула под его рукой – словно он дотронулся до нее впервые. Джеймс напомнил себе: ввиду отсутствия у нее каких бы то ни было воспоминаний для нее это действительно случилось в первый раз. И в тот же миг он поймал себя на мысли, что благодарен судьбе, лишившей Джорджетт памяти на одну ночь.
Джеймс обвел пальцем вокруг соска и был вознагражден ее тихим стоном. Однако он понял, что ступил на зыбкую почву – теперь-то отвечать за свои действия будет весьма затруднительно. Видит Бог, без корсета на ощупь она восхитительна! Тут Джорджетт качнула бедрами ему навстречу, и думать о соблюдении приличий стало еще труднее.
А в следующее мгновение он вдруг почувствовал, как затрепетали ее руки, сражавшиеся с пуговицами его сюртука.
Сюртук уже наполовину спустился с плеч Джеймса, когда хлопок шлепнувшегося на пол бумажника вернул его к реальности.
Он тотчас оторвался от губ Джорджетт, задыхаясь от шокирующего вторжения действительности. Монеты и пятифунтовые банкноты валялись на полу у их ног – наглядное свидетельство того, что они оба чуть не потеряли голову. Еще мгновение, и она бы оказалась у него на коленях!
Джеймс мягко, но настойчиво отодвинул ее на безопасное расстояние. Он только что целовал женщину, весьма ясно давшую ему понять, что не желает иметь с ним ничего общего. Проклятие! Мог ли он пасть еще ниже? Можно ли оказаться в более глупом положении?!
– Извините. – Джеймс болезненно поморщился, услышав собственный голос – хриплый и какой-то надорванный. – Мне не следовало этого делать. – Он оправил на себе сюртук.
Она поднесла ладонь к губам. Глаза ее были широко распахнуты, и сейчас они были скорее синими, чем серыми.
– Нам не следовало этого делать, – поправила она его.
Джеймс опустился на колени, сосредоточившись на сборе выпавших из бумажника накоплений. Лучше смотреть в пол, чем в эти глаза, в которых, как он подозревал, он вскоре прочтет укор. О господи, о чем он вообще думал?! Джеймс не мог привести ни одного логичного довода в свою защиту. А впрочем… Ведь ночью Джорджетт принимала участие в их совместных эскападах наравне с ним, и делала это весьма охотно. Черт, да еще минуту назад она охотно позволяла ему делать то, что он делал. И даже сама вносила посильную лепту. Но при этом она не была заинтересована в отношениях на постоянной основе. Более того, предложила ему двести фунтов за удовольствие не иметь с ним ничего общего. Да-да, разумеется, он был ей не нужен, пусть даже он только что заставил ее стонать от наслаждения.
Внезапно память сделала кульбит, вернув его в иные времена, к другой девушке. Ее звали Элизабет Рамзи, и она являлась дочерью пастора. Это было так давно, что раны успели покрыться струпьями, но стоило их ковырнуть, как боль возвращалась – острая, невыносимая…
Элизабет тоже не захотела за него замуж. Поиграла с ним и бросила, остановив свой выбор на Дэвиде Камероне, сделав его своим любовником. И все у них было хорошо, пока щекотливые обстоятельства и внезапный отъезд Камерона не потребовал от Джеймса принести себя в жертву.
Но Джорджетт не Элизабет. Джорджетт тоже нравилось с ним целоваться, но она не просила его разыгрывать из себя героя – напротив, требовала, чтобы он этого не делал.
Джеймс собрал все пятифунтовые банкноты и сунул в бумажник, затем стал поднимать с пола монеты. Она, похоже, была права насчет наружного кармана. И все же было бы лучше, если бы его обворовали. Как же это унизительно – на глазах у красивой женщины, которую только что целовал, ползать по полу, собирая мелочь, которая для него, Джеймса, совсем не мелочь!
Джорджетт опустилась на колени рядом с ним, подарив ему захватывающий вид сверху – сейчас прекрасно просматривалась ее грудь. Джеймс хотел отвести глаза и так и поступил, но тело его, увы, предпочитало подчиняться инстинкту, а не разуму. Джорджетт же деликатно покашляла, и ему показалось, что она едва сдерживает смех.
Джеймс поднял на нее взгляд и увидел какую-то бумагу, которой она размахивала перед его носом.
– Что это? – спросила она.
Джеймс взял у нее листок.
– Это расписка. Расписка от кузнеца о том, что он получил плату. – Какое-то смутное воспоминание, казалось, вот-вот вернется к нему.
– Я и сама вижу, что расписка. А может, именно там вам и следует искать своего коня?
О черт! Что же они наделали?! Джеймс сунул расписку в бумажник. Не хотелось даже думать о том, чем мог обернуться для них обоих поход к кузнецу. Пока она, кажется, его не возненавидела, но день ведь еще не кончился.
– Разумно было бы проверить это предположение. – Он встал и помог подняться ей. – Вам лучше отправиться со мной.
Она уставилась на него с удивлением.
– Но зачем я вам? Теперь, когда вопрос с браком разрешился, я собиралась ближайшей почтовой каретой уехать отсюда домой, в Лондон.
Она уезжает. Ну конечно, она уедет. Что ее может здесь удержать? Разве что восстановление нескольких ночных эпизодов, выпавших из его памяти…
– Сегодня вечером карета не отправится, – сказал Джеймс. – Магистрат закроет улицы для всех видов транспорта, после того как разведут праздничный костер. К тому же, я думаю, вы захотите задать кое-какие вопросы кузнецу.
– Но я… Я не понимаю.
Джеймс тяжело вздохнул.
– То, что мы делали в промежутке между уходом из «Синего гусака» и возвращением в гостиницу, пока неясно. – Взгляд его упал на кольцо, которое Джорджетт нервно вращала на пальце. И появление этого кольца у нее на пальце требовало объяснения. Снова вздохнув, Джеймс пояснил: – К несчастью, место, в котором обычно заключаются браки в Шотландии, – это кузница.
Глава 20
Запах раскаленного железа известил их о приближении к месту назначения уже за квартал от кузницы. По мере приближения к ней к запаху железа все явственнее стал примешиваться и запах паленых копыт. Джеймс гадал, не опоздали ли они с визитом: ведь в канун Белтейна вся жизнь в городе замирала и все с нетерпением ждали начала праздника. Впрочем, стук кузнечного молота свидетельствовал о том, что кузнец все еще трудится. Да, похоже, они поспели вовремя. А жаль… Маккензи предпочел бы отложить визит до утра. Впервые за весь день у него появилось вполне ясное представление о том, чего ожидать. Расписка оказалась недостающим звеном, так что теперь он мог восстановить в памяти один весьма значительный эпизод… Да-да, теперь он, похоже, вспомнил все – или почти все. И оставалось только проверить, все ли было именно так, как ему помнилось.
Джорджетт шла рядом с ним, и то, как она держалась, наводило на мысль, что она все еще надеялась на легкое решение вопроса. Что ж, он сам позволил ей так думать. Но вскоре ее постигнет разочарование.
Кузнец встретил их улыбкой.
– А вот и вы, мистер Маккензи! Что-то вы припозднились! На вас это не похоже! Думал, вы заберете своего коня еще до обеда.
Джеймс накрыл ладонью пальцы Джорджетт, как-то слишком уж нервно вцепившиеся ему в руку.
– Пришлось задержаться, вы уж извините.
Кузнец сдул мехи и вышел из-за наковальни, вытирая руки о фартук.
– Ну что же, я заменил слетевшую подкову еще утром, и теперь ваш конь не захромает. Я привязал его на заднем дворе и дал ему сена, но не помешает дать ему еще и овса.
Джеймс кивнул. Все верно. Похоже, память ему не изменяет. После драки с Макрори они с Джорджетт тихонько улизнули из «Синего гусака», и Маккензи Джеймс, из-за того, что был слишком пьян, забыл заплатить за нанесенный заведению урон. Он попрощался с Джорджетт, поцеловав ее на дорожку. Он не собирался ее задерживать, но ей было трудно идти, – надо думать, из-за прилипших к подошвам перьев. Кроме того, она была напугана. Джорджетт боялась какого-то человека, чье имя ни разу не назвала. И она утверждала, что он ей угрожал. Потому Джеймс и посадил ее на Цезаря, намереваясь отвезти к себе домой, где ее никто бы не посмел обидеть. Но по пути к дому, посреди Мейн-стрит, конь его потерял подкову, и это случилось как раз напротив кузницы, черт ее дери!
– Спасибо, что одолжили мне кобылу вчера, – сказал кузнецу Джеймс. – Правда, она захромала, не успели мы и три квартала пройти. Не думаю, что на ней можно будет ездить. Теперь-то кобыла у Дэвида Камерона, и, как я думаю, он не захочет с ней расстаться. – Джеймс усмехнулся. Хоть какой-то прок из всего случившегося все же был. – Вам надо выяснить у него, сколько он вам должен.
– Дэвида найти не сложно. – Кузнец перевел взгляд с Джеймса на Джорджетт. – Еще раз примите мои поздравления. Я очень горжусь тем, что вы выбрали меня на эту почетную роль.
– А на какую именно роль мы вас выбрали? – спросила Джорджетт внезапно осипшим голосом.
– Как на какую? Я сочетал вас законным браком. Вы – третья пара, которую я поженил на этой неделе, хотя сдается мне, что с первыми двумя вышла промашка. Как бы они не вцепились друг другу в глотки, не дожидаясь конца медового месяца. Но у вас-то все будет по-другому. Сразу видно, что вы счастливы.
Джеймс услышал, как Джорджетт тихо застонала. И она сразу же убрала руку с его руки. «Ну вот, началось…» – подумал Джеймс.
– Так мы… мы действительно поженились? – заикаясь, спросила Джорджетт.
Конечно, Джеймс прекрасно ее понимал. В этом щекотливом вопросе ни у него, ни у нее не было ясности. Она и сейчас ничего не помнила, зато он-то теперь кое-что вспомнил… Дверь в кузницу была заперта, и они принялись колотить в нее. Спавший в комнатах на втором этаже кузнец проснулся и вышел к ним сонный, в ночной рубашке. Надо думать, он принял их за влюбленных, которым приспичило сочетаться браком среди ночи. Пойдя им навстречу, кузнец сделал то, о чем они просили. То есть попросила Джорджетт – Джеймс лишь хотел подковать коня, и все. Да-да, решение принимала она, а не он. Но он бы покривил душой, если бы сказал, что не был с ней солидарен.
Джорджетт была в ужасе, и ее реакция озадачила кузнеца. Он подошел к полке, на которой лежали в стопке мятые листы бумаги, и, полистав их, выбрал нужные, после чего протянул документы новобрачным.
– Вот смотрите… жених дал вам кольцо, подписал документ о регистрации, и все такое…
Джеймс взял документы и быстро пробежал глазами. Да, все было как полагается. Вот их имена – его имя, написанное почти неразборчивыми каракулями, и ее имя, выведенное аккуратным женским почерком. И дата была верная.
– Конечно, по законам Шотландии подпись в свидетельстве о регистрации не так уж необходима для признания брака законным, – пробубнил себе под нос Джеймс, в котором заговорил солиситор, ищущий лазейки в законе, – но подписи действительно служат подтверждением законности брака. К несчастью…
Джорджетт стремительно обернулась к нему.
– Вы ведь утверждали, что мы не женаты! – воскликнула она и ткнула его пальцем в грудь. – Я отказываюсь верить, что этот фарс имеет больше законной силы, чем тот спектакль, что вы устроили на столе в трактире на потеху публике! К тому же этот человек не имеет полномочий регистрировать браки!
Маккензи видел, как округлились глаза кузнеца. Надо думать, он не ожидал такой отповеди от «счастливой» новобрачной. Джеймс накрыл упершийся ему в грудь палец ладонью и мягко, но настойчиво опустил руку Джорджетт.
– В Шотландии браки не обязательно регистрирует священник или должностное лицо. Для признания брака законным достаточно свидетельства уважаемого человека о том, что брак совершается по обоюдному согласию. И кузнец именно таким человеком и является. Половина браков в Мореге заключается здесь, в этой кузнице. – Джеймс знал, о чем говорил. Будучи городским солиситором, он с завидной регулярностью принимал отчаянные прошения о расторжении брака, заключенного без соблюдения формальностей, являвшихся обязательными в соседней стране. В Англии же, благодаря принятию закона лорда Хардуика, с подобной практикой заключения браков было покончено[1], – но ведь они с Джорджетт находились не в Англии, а в Шотландии.
И Джеймс не был так уж убежден в том, что этот брак является ошибкой.
– Получается, мы женаты? – упавшим голосом пробормотала Джорджетт.
Тут кузнец, решив вмешаться, заявил:
– Скажем так: вы начали процесс. – Он замялся, и это было странное зрелище при его внушительных габаритах. – То есть я хочу сказать… вы его завершили?
– Я не вполне понимаю, о чем вы… – пролепетала Джорджетт.
– Он имеет в виду консуммацию, – пояснил Джеймс.
– Но это не его дело! – воскликнула она.
Но в том-то и дело, что кузнец задал вопрос, на который обязан был получить ответ. Речь шла о легитимности брака. И до того как ответ будет получен, он не мог однозначно заявить, что они женаты. Выходит, лазейка все же имелась…
– Спасибо, – сказал Джеймс, обращаясь к изумленному кузнецу, ставя на этом точку и избавляя всех троих от неловкости. Им предстояло еще кое-что обсудить с Джорджетт, но – без посторонних.
Джеймс взглянул на женщину, стоявшую с ним рядом. От бледности ее не осталось и следа – щеки разрумянились, а губы алели. Она была невыразимо прекрасна в гневе. И если бы они вступили в брак как положено, с оглашением и венчанием, то вопрос о консуммации даже не возник бы. Но их брак не был обычным. Он был тайным. И это, с одной стороны, затрудняло их положение, а с другой – предоставляло кое-какие возможности для выхода из затруднительной ситуации.
Джорджетт вроде бы ясно дала ему понять, что не желает вступать с ним в брак, и при этом всего полчаса назад была на волоске от того, что можно было бы назвать консуммацией. Но едва ли она захочет обсуждать с ним перспективы дальнейшего развития их отношений в рамках уже заключенного брака, если судить по ее реакции на поздравления кузнеца. А жаль!..
Но если уж она настаивает на том, чтобы их брак был расторгнут… Что ж, он сделает все возможное, чтобы она получила желаемое, а что будет с его гордостью и его чувствами, уже не важно.
Джорджетт по просьбе Джеймса осталась поджидать его у входа в кузницу, пока он сходит на задний двор за своим конем. Увидев гнедого красавца, которого Джеймс вел под уздцы, Джорджетт сразу поняла, отчего он так переживал и почему злился, считая ее повинной в исчезновении жеребца.
К счастью, конь нашелся, живой и здоровый, но его хозяин, казалось, был совсем не рад. В уголках его губ – там, откуда начинала расти эта нелепая борода, – пролегли скорбные складки, и Джорджетт вдруг поймала себя на том, что ей ужасно хотелось прикоснуться к этим складкам, разгладить их, прогнать скорбь, но вместо этого она прикоснулась к бархатистому носу коня. Жеребец тут же ткнулся мордой в ее ладонь, требуя еще ласки.
Маккензи, в отличие от своего коня, безучастно стоял рядом.
Джорджетт опустила руку и перевела взгляд с коня на хозяина. Следовало отдать ему должное – он вел себя как порядочный человек. И если это она вынудила его вступить в брак, к которому он совсем не стремился, то ей никогда не замолить этот грех.
– Так мы женаты или нет? – спросила она тихо, чтобы кузнец не услышал. Голова у нее шла кругом. Впервые в жизни она подумала, что не отказалась бы от бокала бренди.
Джеймс взял ее за руку. Джорджетт заметила, что это вошло у него в привычку: он часто прикасался к ней, даже когда в том не было никакой необходимости, – и она не знала, как к этому относиться. В Лондоне такая фамильярность считалась вульгарной, особенно если учесть, что они оба были без перчаток. Когда их руки соприкасались, у нее возникало ощущение, что они занимаются… чем-то шокирующе неприличным. Но, с другой стороны, та непринужденность, с которой Маккензи ее касался, свидетельствовала в пользу того, что он вовсе не собирался ее соблазнить, а делал это просто так, по-дружески.
– Все не так просто, – ответил он. Они вместе шли по улице – рука в руке, – и его пальцы то и дело скользили по ее ладони. – По шотландским законам мы почти женаты. Единственное, чего недостает, – так это подтверждения: консуммации или того, что мы совместно ведем хозяйство.
Джорджетт повернула голову, взглянув на его профиль. Оказывается, время сюрпризов еще не закончилось…
– Так мы не… – Она в смущении умолкла.
– Нет, – ответил он, глядя прямо перед собой. Голос его прозвучал вполне уверенно, и Джорджетт напомнила себе, что к нему-то по крайней мере память вернулась.
Но ему все же не удалось рассеять ее сомнения.
– Мы же провели ночь вместе. Значит, у нас была связь?..
– Связь?.. – Он криво усмехнулся. – Если и была, то не в том смысле, в каком требуется.
Джорджетт резко остановилась и высвободила свою руку.
– Вы забросили мой корсет на гардины и смотрели, как я прыгаю на матрасе, пытаясь до него дотянуться! – «Голая», – в панике вопил ее внутренний голос, но у нее хватило ума не озвучивать эту мысль. – Когда же я проснулась, ни на вас, ни на мне одежды не было. Знаете, как-то с трудом верится, что между нами ничего не было.
– Я не говорю, что нам этого не хотелось, Джорджетт, или что нам было легко сдержаться. – Он повернулся к ней лицом, одной рукой по-прежнему крепко сжимая поводья. – Я просто подумал, что лучше будет, если мы подождем до утра, когда вы уже не сможете сказать, что не соображали, что делали. – Он протянул свободную руку к ее лицу и заправил ей за ухо непокорный локон. – Я хотел, чтобы вам это запомнилось, милая жена. Чтобы запомнилось все, до мельчайших деталей.
Джорджетт замерла, разрываясь между желанием упасть в его объятия и необходимостью отстраниться. Джеймс Маккензи заставлял ее желать всего того, вокруг чего они так долго ходили кругами, избегая называть вещи своими именами, – всего того, о чем она постоянно думала во время первого брака.
Впрочем, такого рода мысли иначе, чем предательскими, не назовешь – даже если колени у нее стали словно ватные при такой неожиданной демонстрации нежности. Ее первый муж не чурался ни красивых слов, ни явной бессовестной лжи. Но она лишь тогда поняла, за кого вышла замуж, когда обнаружила, что он с удовольствием тратил ее приданое на драгоценности своим жадным любовницам.
Но мужчина, который сейчас смотрел ей в глаза, ни разу даже не намекнул, что хотел жениться на ней ради денег, – в отличие от ее кузена Рандольфа. Он даже не знал о том, что она далеко не бедствовала, и ее предложение заплатить ему двести фунтов за то, чтобы разрешить дело миром, по всей видимости, не принял всерьез.
Однако ей не следовало забывать о главном: ее будущее, ее финансовая независимость – да и вся жизнь! – оказались в руках мужчины, которого она едва знала. И останется в его руках, если ничего не предпринять. Ситуация требовала незамедлительного вмешательства.
Она не могла позволить себе роскошь наслаждаться ласками Джеймса Маккензи.
Джорджетт отстранилась и спросила:
– Так наш брак все же можно аннулировать… по английскому закону?
– Аннулировать брак в соответствии с английским законодательством чрезвычайно трудно. Отсутствие консуммации само по себе не является достаточным к тому основанием. Вам придется доказывать, что я… не способен к соитию.
– А это… правда? – пробормотала Джорджетт. Ее жизненный опыт был довольно ограниченным, но, как ей казалось, не было на свете мужчины, который бы после ночи, проведенной в постели с обнаженной и, по его собственному признанию, желанной женщиной, заявил бы, что оставил ее нетронутой.
Маккензи хмыкнул.
– Разумеется, нет. И я бы с радостью вам это доказал.
Джорджетт почувствовала, что краснеет.
– Ну… не может быть, чтобы не было иного способа добиться аннулирования. Ведь если все обстоит так, как вы говорите, то в Британии полным-полно не способных к этому мужчин.
Маккензи весело рассмеялся, потом сказал:
– Можно подать иск об аннулировании, если имело место доказанное мошенничество. Но мы оба самолично подписались в свидетельстве о регистрации, и я не думаю, что кто-то из нас двоих обещал другому то, что не в состоянии выполнить. – Он помолчал. – Можно еще заявить, что один из супругов недееспособен. Однако вы не производите впечатления душевнобольной, так что я не думаю, что этот вариант для вас подойдет.
– Ну спасибо… – проворчала Джорджетт. И тотчас добавила: – Но мы оба были сильно пьяны…
– Опьянение и невменяемость не одно и то же. Кроме того, чтобы доказать истинность такого заявления, одному из нас придется лечь в больницу для душевнобольных.
Джорджетт задумалась. Ни один из предложенных вариантов ее не устраивал.
– Но Элси сказала, что вы первоклассный солиситор. Неужели вы не можете ничего придумать?
– Есть люди, которые не сочтут за грех солгать, чтобы добиться решения в свою пользу, – проговорил Маккензи, и в голосе его прозвучал металл. – Но я не из их числа.
Джорджетт посмотрела на него с удивлением.
– Я и не рассчитывала на то, что вы поступитесь своими принципами. Я просто хочу знать, что можно сделать в рамках закона.
Джеймс со вздохом пожал плечами.
– Мы могли бы, наверное, попытаться доказать, что наш союз нельзя признать легитимным по шотландским законам. Для этого придется представить доказательства перед Эдинбургским судом высшей инстанции, но я боюсь, что свидетельства могут оказаться не в нашу пользу. Доказать, что брак не был консуммирован, будет сложно – принимая во внимание случившийся у вас провал в памяти и отсутствие доказательств вашей девственности. – Помолчав немного, он все же решил уточнить: – Вы ведь не девственница? Или я ошибаюсь?
Джорджетт сделалась красной как рак и молча помотала головой. Она была замужем за распутником, который требовал от нее исполнения супружеских обязанностей на регулярной основе, даже если это ей не нравилось. И, разумеется, не могла утверждать, что осталась нетронутой минувшей ночью.
«Неужели брак со мной был бы для вас так ужасен?!» – в отчаянии кричали глаза Джеймса.
– Я… – Джорджетт замолчала. На одной чаше весов был страх потерять контроль над своей жизнью, на другой – неизъяснимое влечение к этому мужчине. Но страх перевесил. – Я вообще не хочу выходить замуж, – заявила она. – Так что дело вовсе не в вас.
Он тут же кивнул:
– Да, помню. Вы говорили что-то подобное и вчера. Говорили, что замужество вам не по душе.
Джорджетт не помнила, что говорила вчера, но слова вполне соответствовали ее мыслям.
– Я не вижу в замужестве ничего приятного, – без обиняков заявила она. – Мой муж был… Он меня разочаровал.
– Но вы, кажется, не возражали против моего поцелуя.
Джорджетт судорожно сглотнула. И тут же, вскинув подбородок, проговорила:
– Как вы сами заметили, вчера я была не в себе.
– Я говорю о сегодняшнем поцелуе.
Глаза остановились на ее губах, и Джорджетт в тот же миг обдало жаром. Она помнила то ощущение, когда он ее целовал… примерно час назад. Она тогда почувствовала покалывание в губах… и влечение к этому мужчине.
В замешательстве облизнув губы, Джорджетт тихо сказала:
– Нам не обязательно состоять в браке, чтобы целоваться. – Она едва слышала собственный голос из-за шума крови в ушах.
– Я рад, что вы так думаете, – сказал он, приближая губы к ее губам. – Потому что ничего я не хочу так сильно, как поцеловать вас вновь.
Глава 21
– Нет!
Джеймс замер, почувствовав, что что-то не так, еще до того, как она произнесла «нет», до того, как выставила перед собой руку. Это слово, сорвавшееся с ее уст, ранило его больнее, чем острый нож.
– Мы больше не повторим этой ошибки, – добавила Джорджетт, и в глазах ее было сожаление. – Неразумно продолжать… путь, который ни к чему не приведет.
Джеймс невольно вздохнул. Он готов был поцеловать ее прямо тут, посреди улицы, на глазах у любопытных обитателей Морега. И все же он не мог упрекать Джорджетт в том, что она не теряла головы. Ведь если бы их увидели целующимися в общественном месте, то шансов на то, что удастся добиться аннулирования, у них осталось бы еще меньше. К тому же… если бы она позволила ему себя поцеловать, он, несомненно, захотел бы большего – ведь его неудержимо влекло к Джорджетт.
Но что же Джеймса так привлекало в ней? Брак с женщиной, которую он едва знал, едва ли заслужит одобрение отца. И, что еще хуже, при своем финансовом положении Джеймс не мог позволить себе содержать жену, чьи наряды и манеры однозначно свидетельствовали о привычке к роскоши. Джорджетт, по сути, оказывала ему услугу, отвергая его.
Любопытно, что собственные аргументы выглядели в его глазах жалкими попытками самооправдания.
Джеймс отступил от нее на полшага и пробормотал:
– Может, вам стоит начертить мне карту?.. – Горькие сожаления теснили ему грудь. – Потому что, глядя на вас, я сбиваюсь с пути…
Джорджетт не ответила. Вместо этого она едва заметным кивком указала куда-то вправо, и после недолгого замешательства он увидел, кто привлек ее внимание. Цезарь забеспокоился, и Джеймс, желая его успокоить, погладил коня по шее.
Однако он не узнал направлявшегося к ним мужчину – словно материализовавшегося из дыма праздничного костра, только что разведенного под свист, крики и аплодисменты ликующих горожан. Это был не Уильям, не Дэвид Камерон и не возмущенный их поведением служитель церкви, слишком рьяно пекущийся о соблюдении приличий в общественных местах.
А мужчина между тем приближался, и теперь Джеймс мог неплохо его рассмотреть. Незнакомец был молод, лет двадцати с небольшим, и волосы у него оказались примерно того же цвета, что у Джорджетт. Судя по одежде – модному полосатому жилету и отполированным сапогам, – этот господин был джентльменом, хотя сомнения оставались: очки с погнувшейся дужкой сидели на носу косо, а намотанный кое-как на кисть бинт пропитался кровью.
Джорджетт непроизвольно схватилась за горло и, с трудом сглотнув, пробормотала:
– Джеймс, я… – Сделав глубокий вдох, она тихо сказала: – Джеймс, это мистер Бартон.
– Ее кузен, – процедил блондин. – Я искал ее повсюду и вот наконец нашел… в весьма сомнительной компании, должен заметить.
Теперь Джеймс увидел сходство. Не только волосы у них были одного бледно-желтого оттенка, но и глаза одного цвета – переливчато-серого.
Джеймсу стало не по себе. Ведь Джорджетт ничего не говорила о том, что у нее в Мореге имеются родственники.
– Вы меня разочаровали, Джорджетт, – продолжал Бартон. – Вы погубили себя безвозвратно, хотя если бы поступили так, как я вам велел, то могли бы выйти из всей этой грязной истории относительно чистой.
Чем дольше слушал Джеймс этого господина, тем больше убеждался в том, что никакой он не джентльмен, а просто ряженый. Ни один джентльмен не позволил бы себе так говорить с женщиной. Да еще и при свидетелях.
У Джеймса зачесались кулаки – ужасно хотелось расквасить этому мистеру Бартону слишком уж узкий нос. И еще ему хотелось встряхнуть Джорджетт и спросить у нее, куда пропала та решительная и знающая, чего хочет, женщина, только что стоявшая здесь, рядом с ним. Почему она позволяла этому человеку отчитывать себя, словно нашкодившую служанку? Она ведь не стояла потупившись, когда он назвал ее воровкой, боролась за свое честное имя. Почему? Впрочем, ответ понятен: она знала, что не виновата.
Так неужели Джорджетт действительно считала, что погубила себя безвозвратно, неужели полагала, что заслужила упреки этого субъекта? А впрочем…
Она говорила, что некто ей угрожает, и теперь этот некто был тут, перед ним, во плоти. Постепенно картина сложилась. «Не тот ли это негодяй, который пытался насильно женить ее на себе?» – подумал Джеймс и решил немедленно вмешаться.
– Вы не дали леди закончить, – процедил он сквозь зубы. – Меня зовут Джеймс Маккензи, и я ее муж.
Тут Бартон повернулся к нему и заявил:
– Можно многое узнать, не спрашивая ни о чем напрямую. Достаточно просто наблюдать и делать выводы, оставаясь при этом в тени. Но, похоже, леди Торолд до сих пор полагает, что мне не все известно.
Так он крался за ними, выслеживал?! С трудом сдерживаясь, Джеймс сказал:
– Все произошедшее – ее личное дело.
Читать бесплатно другие книги:
