Качели судьбы Глебова Ирина

Глава 14

Но у ЗАГСа были свои порядки. День бракосочетания будущих Климовых назначили через месяц. Уже на правах невесты Лариса, после института, зная, когда Всеволод возвращается с работы, забегала к нему в общежитие. Однажды она прибежала, сбросила мокрую от дождя куртку и села, прижавшись к горячему радиатору.

– Сейчас чаёк вскипятим, – заторопился Всеволод. – Согреешься!

Она пошла вслед за ним на кухню.

– Слушай, сегодня я получила весточку из прошлого. После второй лекции вышла в коридор, а там у окна женщина стоит, кивает мне, улыбается. Я, пока шла к ней, вспоминала – кто же это? Уже когда поздоровалась – дошло. Это же моя свекровь – ну, предполагаемая когда-то. Мать моего одноклассника, Славика. Я за него замуж собиралась, так, сдуру. Вовремя одумалась. Он сначала сильно переживал, но потом женился, ребёнок у него родился…

Всеволод включил газ, достал из кухонного стола заварочный чайник, вымыл его. Ополоснул большой чайник и поставил набирать воду. Лариса, усевшись опять же поближе к горячей батарее, продолжала оживлённо рассказывать.

– А ведь знаешь, я, когда впервые к тебе сюда пришла, подумала, что дом знакомый. И только сейчас, стала тебе рассказывать, и вспомнила: я ведь была здесь один раз, с этим самым парнем. Он здесь живёт. Вот только не помню точно в каком подъезде – в твоём или соседнем? Сева! Да ты его, может, и знаешь! Он такой заметный, ярко рыжая шевелюра. Мы его так и звали в школе – Славка-рыжий. А?

Вода, заполнив чайник, лилась уже через край. Но Всеволод не замечал этого. Медленно, через силу выговаривая слова, он произнёс:

– Нет, рыжий в моём подъезде не живёт.

И думал: «Господи, зачем нужно было такое совпадение! Как всё связано… Никуда не уйдёшь…»

Лариса тоже думала приблизительно об этом, ещё когда шла из института в общежитие: «Как всё в жизни переплетено, как одно вытекает из другого…»

Улыбка у пожилой женщины, матери Славки, была невесёлой. Она протянула ей конверт:

– Вот, Ларочка, Славик просил тебя найти и передать.

Лариса взяла с удивлением, и, не доставая письма, глянула на обратный адрес. Вместо города, улицы там было написано: п/я – почтовый ящик.

– Он что, служит в армии? – не поняла девушка.

– Нет, – ответила женщина. – Он сидит в тюрьме.

И заплакала. Сквозь слёзы сказала:

– Он порезал свою жену, мерзавку такую, застал её в постели с любовником.

– Убил? – испугалась Лариса.

– Нет, жива, слава Богу! А он страдает. Возьми его письмецо, Ларочка, ответь ему.

Читать письмо при матери она не стала. Неловко, неумело посочувствовала, попрощалась. Прочла на лекции…

– Севка, потоп устроил!

Лариса сама закрыла кран, поставила чайник на плиту. Достала конверт.

– Хочешь, почитай.

Но Всеволод, сжав зубы, качнул головой.

– Да он ничего такого не пишет! Просто гадко ему там, тоскливо, вот и вспомнил светлое время, юность, нашу компанию. Влюблён в меня был. Ну и, наверное, подумалось: а вдруг можно всё вернуть? Ведь я однажды соглашалась выйти за него замуж…

Пять лет назад, одним дождливым воскресеньем мама открыла дверь и крикнула:

– Ларочка, к тебе гость!

И она увидела Славку, с которым не встречалась больше года и который, возмужав, стал красивым парнем. Она боялась, что он станет говорить ей об Альберте, но он сразу же огорошил её предложением:

– Выходи за меня замуж!

«Издевается он надо мной, что ли!» – подумала она тогда. Но Славка, сев рядом и взяв её за руку, стал рассказывать, что тайно любил её ещё с десятого класса. Тайно, потому что видел взаимную симпатию, а потом и влюблённость её и своего лучшего друга Альку. Вот и ходил он обречено в друзьях, и так бы никогда она ни о чём не узнала. Но недавно Алька сам рассказал ему о разрыве. Он, Славка, не знает, в чём дело, но догадывается. Он всегда, даже когда у Ларисы и Альберта дело шло вроде бы к свадьбе, подозревал: родители Альки не дадут сыну жениться на ней. Для Славки не было секретом, что Грёмины-старшие присмотрели Альке невесту, дочку большого обкомовского босса – с квартирой, дачей, машиной и другими благами, хотя и у самих всё это имелось. Оно и понятно: богатство роднится с богатством. И сейчас Альберт, как послушный сын, готовится к свадьбе с этой девушкой.

Лариса слушала, как заворожённая. Не потому, что была оскорблена или огорошена. Не потому, что жалела. Она вдруг ясно поняла: всё, что делал Лёнчик тогда, в посадке, было точно рассчитано. И её отвращение, и невозможность после случившегося войти в семью, и злость, которую она обрушит на Альку. Ведь что-то такое он сказал тогда.… Все эти дни она гнала от себя то мерзостное воспоминание, заставляя забыть, не думать. А вот сейчас вспомнила – Лёнчик сказал: «Может теперь оставишь Альку в покое». Вот чего он добивался – и добился с успехом. Он и не стал бы её насиловать. Впрочем… Лариса вспомнила насмешливые и холодные глаза Леонарда, язвительную усмешку, умелые, цепкие руки… Если бы для его цели понадобилось, он довёл бы дело до конца.

А Славка всё говорил что-то, заглядывая ей в лицо. Лариса сбросила оцепенение:

– Что?

– Ты расстроилась? Всё ещё любишь его?

– Нет, Славик, просто кое-что оценила по-новому.

– Оцени по-новому меня, – сказал парень, и губы его дрогнули. – Я для тебя всё сделаю! Хочешь учиться – пожалуйста! Писать стихи и ходить в студию – пожалуйста! Я знаю, ты с Алькой не ради его обеспеченных предков встречалась. И всё-таки: со мной тебе будет не хуже, чем с ним, ни нужды, ни отказа ни в чём знать не будешь.

– Славка!

– Нет, ты не сердись. Вот послушай. У меня родители в стальцехе работают – отец у плавильной печи, а мать крановщицей. Зарабатывают очень прилично…

Да, Лариса знала, что из заводчан литейщики получают самую высокую зарплату. Но Славка Ларионов вовсе не так представлял себе благополучие своей будущей семьи. Он уже работал официантом в большом ресторане в центре города. Увидев, как Лариса вскинула брови – удивлённо и непроизвольно-брезгливо, он улыбнулся:

– Ага, понял! Ты думаешь – лакейская и крохоборская профессия? А почему у нас так к официантам относятся? Потому, что по большей части они грубы и наглы, обсчитывают и вымогают чаевые. Но это перед обычными посетителями, случайными. А перед завсегдатаями и денежными воротилами пластом стелятся.

– А тебе разве не то же приходится делать?

Славка покачал головой:

– Не иронизируй, я тебе сейчас что-то расскажу.

В начале лета он поехал по турпутёвке в Венгрию. Три недели жил в маленьком курортном городке Балатоналмади на озере Балатон. При гостинице работал большой ресторан, где их, туристов, кормили. Причём группы там были самые разные, не только из Союза, но из обеих Германий, Австрии, Англии, Польши. В первый же день Славка обратил внимание на официантов. Были это только молодые парни – стройные, грациозные, ловкие, как жонглёры. Они не пользовались подносами, носили, порхая между столами, по пять-шесть тарелок на каждой руке. Улыбки не сходили с их лиц, а терпению и доброжелательности, с которыми они разъясняли всё о блюдах, приборах, салфетках – можно дивиться было. Эти мальчики сразу стали любимцами всех туристов. Славик, который уже подумывал о профессии официанта, был заворожён. На другой день, на пляже, он увидел двух ребят из обслуги ресторана – у них был выходной. Лаци и Фери не слишком удивились Славкиной просьбе – стать у них стажёром. Метрдотель немного поразмышлял, но, в конце концов, согласился. Все венгры сносно говорили по-русски, объясняться не составляло труда. И вот, пока другие туристы развлекались, купались, ездили на экскурсии, флиртовали, он, Славик Ларионов, проходил практику у мастеров высшего ресторанного пилотажа. Трудился в поте лица, раз в день на часок выбегал окунуться в Балатон. Начинал с раннего утра и заканчивал после ужина, убрав зал. Уставал. Но так нравилась ему и наука, и работа, что даже усталость была в радость. Коллеги-туристы, конечно, подсмеивались, подкалывали, но не зло. А когда пришло время уезжать в Будапешт и оттуда домой, он умел всё, что умели Лаци и Фери. Даже метрдотель сказал ему об этом.

Ларисе было очень интересно.

– И что, Славик, ты сейчас работаешь именно так?

– А вот пойдём со мной в мой ресторан, сама увидишь. И знаешь, чаевые – это вовсе не зазорно, если ты не вымогаешь их у людей, а они сами дают, от души. А мне жаловаться не приходится: такие чаевые отстёгивают, что коллеги даже злятся. Кое-кто съел бы меня с потрохами. Но наш шеф меня ценит, в обиду не даёт. Я у него банкеты самой высокопоставленной публики обслуживаю. И тогда уж деньги сыплются, как из дырявого мешка. Делюсь с шефом, конечно, такой закон.

Бывают же такие повороты в жизни! Никогда не думала Лариса о Славке-рыжем, как о… Даже в голову не приходило. А в тот вечер заколебалась. Когда он уходил, не обещала скорого ответа, но и «нет» не сказала. И Славик стал приходить каждый день. Они гуляли, когда была хорошая погода, ходили в кино или сидели в кафе. Причём Славка знал очень хорошие кафе в разных районах города – уютно-интимные, комфортабельные. Была Лариса и в ресторане «Люкс», пошла туда вместе с Таней Сурковой. Славка посадил их за столик на своей стороне. Ларионов был великолепен. Татьяна ахала, глядя на бывшего одноклассника. Отутюженный, как с витрины, костюм, крахмальная салфетка на сгибе руки, неуловимое движение – и без хлопка открыта бутылка шампанского, лишь дымок из горлышка… Улыбка, жесты не угоднические, а доброжелательные, полные достоинства. Одинаково внимателен ко всем: и к скромной пожилой паре, и к молодёжной компании, и к трём уже изрядно подвыпившим холёным мужчинам в дорогих костюмах.

Побывала Лариса и у Славки дома. Он жил в своей квартире. Родители, получив трёхкомнатную квартиру, почти сразу обменяли её на две комнаты для себя и одинарку для сына. Так что обитал Славка в центре города, в старинном красивом доме на первом этаже. Большая комната, вместительный коридор, просторная кухня. Не каждая двухкомнатная «хрущёба» имела такие габариты.

Все дни, а иногда просыпаясь по ночам, Лариса думала. Она, конечно, Славку не любит. Но… он ей нравится. Но… он её очень любит. А, может, это и есть главное – быть любимой? Может – рядом её счастье? Он такой самостоятельный – профессия, квартира… Когда они сидели у него дома, Славка сказал:

– Эта квартира – настоящее богатство. Когда нам нужно будет – легко обменяем на двухкомнатную, а с доплатой, так и на трёхкомнатную.

Он сказал «нам нужно будет» и не отвёл взгляда. Он смотрел на неё, словно просил ответа. И Лариса решилась. Сказала:

– Да, я согласна.

Тогда он поцеловал её впервые и сказал:

– Завтра утром я приду, официально спрошу согласия у твоих родителей, и мы поедем сюда, в центр, во Дворец бракосочетания. Я узнавал – как раз по средам у них приём заявлений.

Он проводил её домой и в подъезде какое-то время ещё не отпускал, целуя вновь и вновь. Как и после первого поцелуя, у Ларисы каждый раз появлялось сильное желание вытереть губы и она с трудом сдерживалась. Наконец она вырвалась:

– Всё, Славик, всё! Я устала, а ещё с родителями разговор предстоит. Да завтра.

Родители ещё и вправду не спали. Встретили её настороженно, словно предчувствуя событие. И Лариса с порога брякнула:

– Выхожу замуж!

– Опять? – сыронизировал отец, подняв бровь. А мама задохнулась от неожиданности.

– За этого рыжего?

– Мама, ты же знаешь Славика, он мой старый друг!

– Это ничего, что рыжий, – сказал отец. – Парень очень даже симпатичный. Вот только профессия… Что бы там ни говорила ты, детка, а в этой сфере, торгово-ресторанной, честный человек или уйдёт, или втянется в махинации.

– Но главное, Ларочка! – воскликнула мама. – Разве ты его любишь?

– Он меня любит, а я – полюблю! – отрубила Лариса. – И вообще, папа и мама, завтра утром он придёт просить моей руки. Так что будте готовы. А я пошла спать.

Она не смогла заснуть в эту ночь. Чего только не говорила сама себе, как ни убеждала, что поступает верно… Вспоминала школьные годы и палаточный лагерь: спокойного, всегда готового помочь мальчика. Сравнивала Славку и Альберта – не в пользу последнего. И его жизненная цепкость поразила её, а ведь он совсем мальчишка! Готов всё для неё сделать. А что? – не лучше ли быть любимой, чем любить без особой взаимности?.. Обо всём, обо всём этом и многом другом думала ночью Лариса. А когда светало, расплакалась и призналась себе: нет, не могу! С брезгливостью думала о том, что завтра вновь нужно будет с ним целоваться! Господи, если поцелуи этого человека так ей неприятны, то как же она собирается жить с ним? Всю жизнь! Но ведь дала ему уже слово? Нет, не могу!.. Но ведь обещала… Нет, нет, ни за что!

Когда он стал на пороге, нарядный, с букетом цветов, мелькнула спасительная мысль: «Он ведь школьный товарищ, не должен обидеться. Не так уж всё это серьёзно. Поговорим, посмеёмся, будем вновь друзьями…»

А он пошёл домой и перерезал себе вены…

– Сева, мне и сейчас страшно вспомнить! Говорят, его спасли случайно: мать ждала у себя дома нас, жениха и невесту, потом стала беспокоиться, поехала к нему на квартиру, открыла дверь своим ключом… Ко мне на следующий день Танюша прибежала, а ей кто-то из одноклассников позвонил, сказал, что Славка в больнице. О причине его поступка никто не знал. Он был сдержанный, молчаливый, наши отношения не афишировал. Одна Татьяна, но она не болтушка… Я, знаешь, хотела пойти к нему в больницу, но… что бы я ему сказала? Как бы мы посмотрели друг на друга? Так я его больше и не видела. Пару раз издалека – с девушкой, совсем молоденькой. От ребят слышала, что он женился чуть ли не на школьнице, ребёнок родился. Ну и думала: «Слава Богу, всё у него хорошо». А оно вон как… Неужели я в этом тоже виновата?

Всеволод чуть было не сказал: «Я виноват». Но, если бы начал говорить, пришлось бы рассказывать всё до конца. Но это было невозможно! Рассказать наполовину? Но он ведь никогда и никому не лгал. Даже мальчишкой, даже с родителями он не хитрил, не позволял себе обычное пацанячье полуневинное враньё. И сейчас он сказал правду. Не произнёс: «Я не знаю этого парня» – это было бы неправдой. Нет, он сказал:

– Рыжий в моём подъезде не живёт.

И это было так. Рыжеволосый Славка Ларионов жил в соседнем подъезде.

Глава 15

Приблизительно на полпути между институтом и общежитием, на тихой улочке располагался скромный магазин канцелярских товаров. Но именно здесь Севе удобнее всего было покупать карандаши, краски, бумагу… Каждый день, проходя мимо, он часто заворачивал в магазин: то вспомнит, что нужны кнопки, по ластик. Продавцы к нему пригляделись, стали здороваться. Он тоже здоровался. А одну из них – самую молоденькую и симпатичную, стройную кудрявую блондиночку, несколько раз встречал во дворе своего дома. Они улыбались друг другу, как старые знакомые.

А потом случилось то, что случилось – в один из тех дней, когда Всеволод ждал, чтобы поэтесса Тополёва, сдав сессию, вернулась на студию и он мог бы познакомиться с ней. Весна стояла в той поре, когда её немудрено принять за лето, и лишь сочно-яркая зелень да особые запахи, бодрящие кровь, выдавали её слишком юный возраст.

Трое парней – Всеволод, Сергей и Саша, шли через свой двор к подъезду общежития. У одного из них, у Саши, был день рождения, и они тащили закупки для вечеринки: бутылки спиртного, колбасу, сыр, консервы. А там, в комнатах, знакомые девчонки готовили горячее. Ребята обогнали длинноногую девушку в короткой юбочке, и Всеволод поздоровался с ней на ходу. Когда они прошли вперёд, Сергей спросил:

– Ты знаком с этой симпатяшкой?

– Так, визуально, – ответил Сева. – Она продавщица из канцтоваров.

– Чудесно! Продавщицы – девчонки разбитные. Давай позовём её в компанию?

– Неудобно, Сергей. Я даже не знаю, как её зовут.

Но Сергей уже замедлял шаг.

– Ерунда! Мы же не просто колем первую встречную! Ты с ней знаком, нас представишь – всё интеллигентно. А дальше я беру на себя.

Они остановились, подождали, пока уже девушка нагнала их. Она, к удивлению Севы, согласилась сразу. Весело и просто пошла вместе с ними. Когда же все изрядно выпили, новая знакомая Олечка стала рассказывать о своей неудавшейся личной жизни, расплакалась. Сергей и Сева, между которыми она сидела, слушали и утешали. Она оказалась замужем, дочь трёх лет. Но муж тиран и ревнивец, скандалы, ссоры, бывает и бьёт. Содержит их с дочерью, правда, хорошо, она могла бы и не работать вовсе, только ей самой нравится бывать на людях, дома сидеть скучно. Она-то замуж вышла совсем девчонкой, едва шестнадцать исполнилось. Доучивалась в десятом классе уже беременная. Так что и жизни не видела, и погулять хочется, и повеселиться. А её Славка вечно мрачный! Она знает, что он до неё был влюблён в какую-то свою одноклассницу, жутко влюблён! А потом она ему подвернулась, забеременела… А теперь он на ней злость срывает!

Сева сочувствовал девушке, но потом ушёл с ребятами на кухню курить и забыл о ней. Когда вспомнил, Олечки уже не было. Заметил, что нет и Сергея, и так, мимоходом, подумал: «Может, ушли вместе?..»

Через несколько дней воспоминания о новой знакомой вообще вылетели из головы. Утром он собирался на работу, растираясь полотенцем, вернулся из ванной в комнату. Сосед Саша, пришедший поздно ночью, спал. Приоткрыл один глаз, потянулся.

– Что, Севка, пора?

– Не знаю, как тебе, а мне пора.

Саша вдруг сел на кровати.

– Слушай, вчера эту девчонку, что мы ко мне на день рождения приглашали, муж порезал, едва не до смерти! Может даже и умрёт!

Сева растерялся.

– Да ты что? Откуда?..

– А мне ночью вахтерша рассказала. Выругала, что пришёл поздно, а потом рассказала. Она ведь, Лёлечка эта, в соседнем подъезде с мужем и дочкой живёт, на первом этаже. Тётя Варя говорит: «Гулёна знатная!» Может оно и так, муж её, вроде, тоже не одну застал. Тот шустрый оказался, в окно выпрыгнул, а девчонке досталось.

Сева даже одеваться перестал, так не по себе стало. Вспомнил светлые кудряшки, кокетливую озорную улыбочку, ладную фигурку… «Ей ведь лет двадцать всего! Как Сашка сказал: может и умрет…»

– Слушай, а давай навестим её, – с энтузиазмом предложил Саша. – Ну, не навестим, к ней-то не пустят, а узнаем, как состояние. Жалко ведь девчонку!

– Да, жалко, – сказал Сева. – А где она лежит, ты знаешь?

– Так в неотложной хирургии, наверное. С такими травмами туда возят.

К концу рабочего дня они созвонились, встретились у троллейбуса и подъехали пару остановок к больничному корпусу, называемому «Неотложной хирургией». У входа в отделение реанимации толпились люди. Молодой черноусый доктор в зелёных шапочке и халате, отвечал на вопросы родственников. Ребята послушали немного и им стало не по себе. Почти обо всех доктор говорил жуткие вещи: раздавленная грудная клетка, перелом основания черепа, отёк мозга… Одному мужчине он кивнул:

– Отойдите в сторону, подождите. Минут через пятнадцать всё с вашим братом решится, я выйду скажу. Но должен сразу предупредить – надежд почти нет…

Наконец, набравшись смелости, Саша спросил о состоянии больной Ларионовой – он, оказывается, знал её фамилию. Кроме них никто о ней не спрашивал. К удивлению, доктор бодро ответил:

– С ней всё в порядке. Жизненно-важные органы не задеты. Была потеря крови, шок, но все нормализуется. Завтра переведём её в общее отделение.

Ребята обрадовались и растерялись немного.

– Можно, значит, её там навестить? – брякнул Саша.

– Навестить вряд ли, – усмехнулся усатый врач. – А передачу принести, записку написать – это пожалуйста.

На другой день они так и сделали. Передали через санитарку больной Ольге Ларионовой кефир, пару баночек сметаны, вафли и весёлую записку, в которой напоминали, кто они такие и желали ей выздоровления.

Следующие два дня Всеволод постоянно думал об этой девушке. Представлял её искромсанную, в крови… Что же за зверь этот человек, её муж? Такая милая, всегда улыбчивая, кудряшки надо лбом, в глазах озорные огоньки – совсем юная! И тут же вспоминал, как она плакала, рассказывая о муже-деспоте… С кем она была? Какая разница! Может, искала сочувствия, понимания. А даже если и любви – кто осудит её, живущую с таким типом, которому убить мать своего ребёнка ничего не стоит!

На третий день он сказал Саше:

– Надо ещё хотя бы раз сходить к Оле в больницу. А то как-то неловко получается: раз появились, и всё.

Дело шло к вечеру, Саша собирался на свидание. Он сразу же заторопился, засуетился.

– Нет, я не могу, дел всяких уйма! Да и Людка моя, если узнает – представляешь, что будет! Так что ты уж сам как-нибудь…

С работы Сева завернул на базар, купил клубники. Дома переложил её из кулька в банку, пересыпал сахаром. Такую клубнику – в банке с сахаром, – приносила ему в больницу мама, когда он лежал однажды с воспалением лёгких. «Навещу ещё раз, – думал он. – А то появились и исчезли, словно в насмешку. А так уже прилично будет и отбой дать».

В больнице, в вестибюле, оказалось многолюдно. Ходячие больные выделялись халатами, тапочками и хорошим аппетитом, с которым тут же поглощали принесённые гостинцы под рассказы о домашних новостях. Сева увидел, как одному мужчине санитарка вынесла записку, сказала: «Получай, жена пишет». Он, вложивший в свой пакет коротенькое послание, подумал: «Может, и она захочет ответить? Нехорошо сразу убегать». Потому и сказал санитарке, принявшей у него передачу:

– Если Ларионова захочет написать записку, я здесь подожду.

Он стал так, чтоб в открытую дверь был виден коридор, ведущий к палатам. Высматривал грузную санитарку, а увидел тоненькую, обмотанную широченным больничным халатом, почти прозрачную фигурку Оли. Девушка шла издалека, глядя прямо на него. На бледном личике её глаза казались огромны и печальны. У Севы сжалось сердце и задрожали губы. Он шагнул навстречу, к самой двери, и она, подойдя, внезапно обхватила его за шею и прижалась крепко-крепко, словно прося защиты. Рукава халата упали к плечам, обнажив тонкие бескровные руки, а девушка зашептала быстро и лихорадочно:

– Ты пришёл, ты один, Сева! Все меня бросили, чуть не умерла, так больно! Я сразу, как тебя ещё увидела первый раз, поняла – ты не такой, как все, ты лучше всех!

Она отстранилась, чтоб взглянуть ему в лицо. По её щекам текли слёзы, и она шептала, понимая ли сама, что говорит?

– Ты лучше всех! Я тебя люблю!

… Сам ли он, Всеволод, этого хотел, случай ли им распорядился? Как назвать чувство, которое он испытывал к Ольге? Жалость, сострадание, желание защитить? Не из этих ли сослагаемых он сочинил то, что назвал любовью?

Ей уже разрешали потихоньку ходить, и они каждый день гуляли в скверике при больнице. Недели через три её выписали, и Сева привёз Олю домой на такси. Она боялась оставаться одна в пустой квартире, и он стал жить у неё. С ней. Какие чувства он испытывал? Нежность и благодарность к ней – хрупкой и страстной, заставляющей его тело плавиться в горячем мареве. Он, конечно, не был девственником, но интимный опыт его был скуден, и когда Олечка слишком настойчиво стала допытываться: «Сколько у тебя было женщин?» – Всеволод только и сказал: «Не так много, как ты, может, думаешь». С ней всё было иначе. Он поначалу стеснялся света настольной лампы, которую она непременно включала, её лихорадочных губ на своём теле в самых потаённых местах, был неловок, когда она, вперемежку с тягучими стонами шептала: «Нет, подожди ещё, целуй, ниже, сильнее!..» Но скоро всему научился, стал получать необычное, обострённое удовольствие. Хотя – нет, не всегда. Бывали моменты, когда её неистовство и фантазия заставляли Всеволода со стыдом думать: «Нормально ли это?» Но он теперь уже стеснялся вновь оказаться неловким, тем более что заметил, как Ольга в такие мгновения становится злой и требовательной…

Пришла ему повестка к следователю, который вёл дело Вячеслава Ларионова. Климову и Ларионову устроили очную ставку. Предполагалось, что Ольгин муж может опознать в нём, Всеволоде, того человека, с которым он застал свою жену. Сева впервые увидел Ларионова. Короткий ёжик стриженых волос отливал медью, голубые глаза глядели отрешённо, красивое лицо казалось мрачным и безжизненным. Он недолго глядел на Всеволода, отвёл взгляд, покачал головой:

– Нет, это не он. Тот был выше, без бороды и волосы светлые.

– Вы, Ларионов, так хорошо разглядели любовника своей жены? – спросил следователь. – Ведь бороду за полтора месяца легко отрастить.

– Разглядел, конечно, я не очень, но вижу, что не этот, – упрямо повторил Ларионов, уже не глядя на Севу.

Когда арестованного увели, молодой следователь, лет на пять постарше Всеволода, закурил, предложил собеседнику и сказал, разгоняя ладонью дым у лица:

– Неприятная процедура, извините. Но ведь вы встречаетесь с его женой?

– Да, – ответил Всеволод. – Но встречаться мы стали уже после её ранения, а не до. И насчёт бороды, тут проверить просто: я не сбриваю её с самой осени.

Он вдруг разозлился на себя за эти оправдания и добавил раздражённо:

– Впрочем, это всё ни к чему, ведь никакого любовника не было, он врёт, смягчая свою вину.

– Это Ларионова так говорит вам?

– Да. Её муж пришел в тот вечер пьяный, набросился на неё. Вы же знаете, он работал в ресторане официантом, оттого и вечно бывал пьян.

– Да, – согласился следователь. – В тот вечер он был нетрезв, но не настолько, как пытается представить дело его жена. И насчёт гипотетического или реального любовника… на столе в комнате остались лежать очки с линзами плюс две диоптрии. Никто у Ларионовых, даже родители, такие не носят. Оправа красивая, современная.

– Мало ли чьи… – протянул Всеволод, смешавшись, потому что по наитию вновь вспомнил Сергея: высокий, светловолосый, слегка близорукий – очки очень идут ему…

Следователь заметил его состояние, сказал мягко:

– В вашу личную жизнь, Климов, я вмешиваться не вправе, да и не хочу. Но будте осторожны: женщина, способная довести мужчину до попытки убийства… Думайте…

Думать об этом Всеволод не хотел. Всё ерунда, он верит Оле! И она его любит. И он…

Вскоре после того, как они начали жить вместе, он спросил у Ольги, где её дочь.

– Родители Славки забрали, – ответила она беспечно.

Он уже знал, что, выйдя второй раз замуж, уехала из города Олина мать. Понятно, что бабушка с дедушкой, пока она была в больнице, взяли малышку к себе. Но сейчас она почти поправилась, и он рядом. Но Ольга тряхнула кудряшками:

– Пусть там поживёт, ей там хорошо. И нам вдвоём разве плохо? Мешать будет.

Прильнула к нему, неуловимым движением распахнув блузку и открыв упругие торчащие груди с уже затвердевшими сосками, побежала пальцами по его телу – от плеч вниз…

От следователя Сева шёл и думал, что им с Олей пора пожениться, взять девочку, жить так, чтоб никто ей глаза не колол. Мало что ли ей досталось, а он вновь её компрометирует. Правда, Ольга говорит, что пока не состоится суд, ей развода не дадут. Но это, в конце концов, формальность. Можно уже сейчас жить не как любовники, а как семья. Девочку взять…

Лёжа в постели и глядя, как Оля раздевается, Сева сказал:

– Давай заберём Кристинку. Она ведь очень по тебе скучает, я думаю. Да и ко мне ей пора привыкать.

Но Оля не поддержала тему, со смехом сдёрнула с него простыню, всем телом, как ручеёк, заструилась по нему. Но Всеволод вновь, уже не первый раз, почувствовал: она об их будущем думает не так, как он. Почему? И как? От этого ощущения пришла тоска и скованность, а Ольга уже билась в страстных конвульсиях и вдруг закричала:

– Ты что, не можешь! Козёл! Тебе сколько лет, семьдесят!..

Сева, стиснув зубы, оттолкнул её, встал и, прихватив футболку и брюки, ушёл на кухню. Он сидел и курил, когда в халатике появилась Оля. Совсем девчоночка с виноватым личиком. Упала на колени, обхватила руками его ноги и положила на них голову, стала шептать:

– Прости, Севочка, ты самый хороший! Я же в такие минуты себя не помню, я как сумасшедшая бываю! Ты лучше всех!

Подобное случалось и раньше, но именно после этой ночи Сева впервые подумал: «Она, похоже, не хочет выходить за меня замуж. Так какого чёрта я настаиваю!» И неожиданно для себя – а, может, и не так уж неожиданно, – испытал облегчение. И впервые трезво оценил: Ольгу устраивают подобные их отношения и даже, похоже, начинают надоедать.

Могли бы они расстаться спокойно? Кто знает. Но тут Всеволод получил записку. Достал её из почтового ящика утром, идя на работу. «Если не бросишь эту суку поганую, схватишь перо в бок!» А вечером, возвращаясь после работы и затянувшегося собрания уже затемно, он был во дворе своего дома окружён группой парней, повален и избит ногами. Сквозь ругательства расслышал фразу о последнем предупреждении. Разве мог он после этого отступиться, оставить Ольгу? Это выглядело бы как трусость.

Вечерами они редко сидели дома. Ходили в бары, кино, изредка в ресторан. Но вскоре зарплаты Всеволода стало катастрофически не хватать, и девушка начала водить его в компании. Чаще всего это были молодёжные вечеринки, где парни и девушки после приличной выпивки тасовались, как хотели. Оля чувствовала себя там, как рыба в воде. Сева понимал – это её приятели, её круг общения. Сам он туда плохо вписывался, но изо всех сил старался этого не показать и как только мог, уводил Олю. И думал: «Ничего, когда поженимся, всё это прекратится. Будем навещать моих друзей».

После их последней ссоры, после избиения во дворе, Ольга стала нежна и ласкова, как в первые дни. У него сердце начало оттаивать. И когда она предложила пойти в одну компанию, сказав робко: «Там будут и женатые», – он согласился с радостью, так хотелось сделать ей приятное.

Двадцать минут в электричке Оля оживлённо рассказывала о подруге: у той медовый месяц, а сама она из коммуналки, муж студент – жить негде. А тут такая везуха – ещё одна подруга уезжает отдыхать на юг и сдаёт Катьке с Витькой свою дачу аж на всё лето! Вот туда они и едут.

Дачный посёлок назывался «Научный». Это был настоящий городок: ровные мощёные улицы, добротные дома-коттеджи, невысокие интеллигентные заборы, ухоженные садики. Севе очень понравилось. Он поверил, что и компания здесь будет иная.

В дачном дворе уже дымил углями мангал, суетились парни, девушки накрывали стол под яблонями. После полудня солнце стало так припекать, что сначала девчонки разоблачились до купальников, потом и ребят сагитировали остаться в плавках. В таком виде и отправились задними дворами к обрывистому берегу реки. Всеволод плавал отлично, никто из парней не мог с ним соперничать. Одетый, он не выглядел сильным, скорее изящным. Но на песчаном пляже его обнажённое тело оказалось мускулистым, приятно-смуглым, разворот плеч мощным, стройные ноги крепкими и упругими. Даже Ольга, казалось, впервые разглядела его как следует.