Качели судьбы Глебова Ирина
* * *
Вечерело, когда после занятия молодые литераторы шли по центральной городской улице. «Молодые» – название условное, для тех, кто не стал ещё признанным профессионалом, членом Союза писателей. Кое-кому стукнуло хорошо за тридцать. Но и Лариса уже не была здесь самой юной: всё-таки двадцать два года и на выходе первая книга стихов. Ребята были веселы и шумны, но в меру, интеллигентно. Да и в портфелях тяжело позвякивали ещё полные, нераспечатанные бутылки вина. Маршрут традиционен: если дождит, сыро – в кафе-стекляшку на большом перекрёстке, если погода хорошая – в сквер, под огромный столетний дуб.
Лариса теперь почти всегда ходила с этой компанией. Привыкла и как будто даже чувствовала себя свободно. К тому же её принимали хорошо, как свою. Особенно когда признанный студийский лидер стал оказывать ей знаки внимания. И всё-таки временами она испытывала приливы отторжения такие сильные, что давно бы бросила ходить на эти «выездные семинары», а, может, и вообще на центральную студию. Но… Да, было это «но».
Полгода назад Антон Антонович попрощался и назвал имя человека, который, вместо него, будет общаться с ней. Геннадий Николаевич позвонил почти сразу, и встретились они там же, в тихом сквере. Но это была первая и последняя встреча на прежнем месте. Невысокий, коренастый, слегка азиатского вида человек – выступающие смуглые скулы и приподнятые уголки глаз, – записал ей адрес, по которому она должна приходить на его вызов. Это казалось необременительным: дом находился в центре, недалеко от института. У Ларисы даже появился весёлый азарт:
– Конспиративная квартира, – пошутила она, пряча записку в сумочку.
Геннадий Николаевич улыбнулся сухо, корректно.
– Там будет удобнее нам беседовать, – сказал. – Я позвоню вам на днях.
«Конспиративный» дом оказался девушке хорошо знаком. Весь его первый этаж занимал огромный книжный магазин, где она не раз бывала. Пройдя гулкую арку, Лариса оказалась в большом, густо засаженном деревьями дворе. Лифт старинного типа – с открывающимися вручную дверцами и зеркалом внутри, поднял её на шестой этаж. Первый раз ей открыл старик – аккуратный, спокойный и вежливый. Но потом не раз открывала и старушка. И Лариса поняла, что они хозяева квартиры. Да, это была обычная жилая квартира: из кухни доносились запахи еды, в коридоре лежал коврик, в дальней комнате раздавались звуки включённого телевизора. Может, думала Лариса, хозяева когда-то были сотрудниками КГБ, а теперь на пенсии? Впрочем, особенно её это не интересовало. В небольшой, заставленной книжными шкафами комнате, её ждал Геннадий Николаевич. Как ни была пунктуальна Лариса, он всегда находился уже там, сидел за столом, прихлёбывая из стакана с подстаканником крепкий чай.
В первую встречу они немного поговорили: об Антоне Антоновиче, о Ларисиных стихах, о студии. А потом Геннадий Николаевич сказал:
– А теперь надо написать отчёт.
– Отчёт?
Лариса не поняла, улыбнулась. Он тоже улыбнулся, объяснил:
– С Антоном Антоновичем вы работали по-другому, я знаю. Но это была, так сказать, начальная стадия, ориентировка. Теперь вы уже во многом разбираетесь, и нас интересуют конкретные факты. Что из себя представляют литстудийцы, о чём говорят и на занятиях, и, главное, – после, кто чем дышит. И, конечно, нет ли диссидентских настроений? Если есть – кто их носители?
Девушка растерялась. Пройдёт время, пока она поймёт, каких сведений от неё ждут. Но и тогда, сразу, душа её не приняла такой резкой перемены, затосковала. Однако, не зная, как быть, Лариса пробормотала:
– Но я не умею…
– Понимаю. – Геннадий Николаевич был терпелив. – Это не трудно. Вы ведь пишущий человек. Считайте, что это сочинение на заданную тему.
Ей пришлось улыбнуться шутке. А он уже достал из красивой кожаной папки несколько чистых листов, ручку.
– Я помогу вам для начала. Напишите вверху «Отчёт», поставьте число. Давайте вспомним три последних занятия, на которых вы были. Что? Ходите не на все? Не нравится? Но для дела нужно, чтобы вы занятия не пропускали. Я знаю, что и после занятий стабильная группа студийцев не расходится, идут к кому-нибудь на квартиру, в кафе или парк. К вам как относятся, хорошо? Значит, надо войти в эту группу – самые интересные разговоры ведутся именно там и тогда… Ну, хорошо, давайте сейчас напишем, что знаем.
У Ларисы с сочинениями никогда не было проблем. Но «сочинение» такого плана – ох, тяжкий труд! Геннадий Николаевич подсказывал:
– О чём шла речь на занятиях? Кто читал? О чём были стихи? А рассказ? Кто выступал в обсуждениях? Ругали, хвалили? За что? Реакция руководителя? Так… А в перерыве? Обсуждали какие-нибудь книги, публикации? Называли чьи-либо имена? Анекдоты?
Да, Лариса помнила. Боря, юноша с мягкими манерами, рассказывал анекдоты. Совсем другие, чем те, которые ей приходилось слышать от ребят в колхозе или на заводе, да и нынче от сокурсников. Никакой похабщины и грубого юмора. Элегантные, умные и очень смешные. Особенно ей понравился живописный рассказик о хане Тамерлане и художниках. Хромой, горбатый и кривой Тамерлан заказал свой портрет. Сначала его взялся рисовать художник-романтик. Он изобразил хана молодым, красивым, стройным, и Тамерлан велел казнить его за враньё. Второй портрет рисовал художник-реалист. Тамерлан предстал сам перед собой такой, какой есть: хромой, горбатый, кривой и старый. И этот портрет он приказал уничтожить, а художника казнить – за правду. И тогда хана взялся рисовать ещё один художник. На портрете он дал хану в руки лук, заставив его, целясь, щуриться как раз кривым глазом, поставил на одно колено, на хромое, а рука, оттягивающая тетиву, полностью скрыла горб. Портрет получил наивысшую похвалу, а художник – большую награду.
Все смеялись, Лариса тоже. А потом долго весело болтали о том, что метод соцреализма и в самом деле даёт возможность, говоря якобы правду, ловко обходить видимые дефекты нашей жизни. Лариса особенно не вникала в этот разговор: ей просто понравился анекдот. Как и другой, рассказанный Борею. Этот был просто смешной, однако ей тоже не хотелось бы его пересказывать Геннадию Николаевичу… Василий Иванович и Петька на съёзде КПСС слушают доклад. В конце ведущий говорит: «Перед вами выступал Генеральный секретарь ЦК КПСС товарищ Леонид Ильич Брежнев». Василий Иванович толкает Петьку сердито: «Я ж тебе говорил, что Брежнев. А ты всё – Райкин да Райкин!»
И ещё один анекдотик рассказал весёлый Боречка. Этот бы точно заинтересовал кагэбиста, хотя и был совсем короткий, в одну фразу: «По Красной площади идёт Солженицын, а за ним двое критиков в штатском…»
Да, и о книге того же Солженицына говорили – вернее, о главах из «Архипелага ГУЛАГ». Их постоянно передают по «Голосу Америки», а Нина Картуш да кое-кто из других ребят слушают. У Ларисы приёмника не было – простое радио. Но она не переживала. Несколько лет назад, попав под магию всеобщего интереса, она взяла в библиотеке «Один день Ивана Денисовича» Солженицына – в журнале «Роман-газета». С трудом дочитала до половины и бросила. К собственному удивлению. Ведь внутренний настрой был на то, что вещь эта – выдающаяся. А, может, этот настрой как раз всё и испортил? Ей не понравился язык – чтение не доставляло удовольствие. И, хотя фактический материал как будто был интересен и необычен, девушка не смогла себя пересилить, да и не хотела. Не дочитала. И теперь имя «Солженицын» особого благоговения у неё не вызывало.
… В том первом отчёте не стала она писать ни об анекдотах, ни о ГУЛАГе. Хотя Геннадий Николаевич напрямик спросил:
– А о Солженицыне в разговорах вспоминается? Он сейчас очень моден. Неужели не говорят?
Лариса поняла: если скажет «нет» – он не поверит. Промямлила:
– Да, что-то говорили. Об «Иване Денисовиче».
– Ну, это этап прошедший. Нынче самиздат и разные «голоса» «Архипелаг ГУЛАГ» пропагандируют. Неужели не слышали?
– Не знаю… Вроде бы… А что такое ГУЛАГ?
Он вздохнул, не сумев скрыть досаду. И в голосе появилась жёсткость, от которой Лариса съёжилась.
– Вы славная девушка, Лариса, но нельзя быть такой наивной. Вам обязательно нужно войти в компанию, бывать в ней как можно чаще. И точно помнить – кто что говорит… Ну, а «Архипелаг ГУЛАГ», если коротко, эта книга от начала и до конца – злобная клевета на наше социалистическое государство. Солженицын берёт на себя роль судьи, глашатая правды и справедливости. И изо всех сил пытается породить сомнение читателя в правильности нашего пути, вызвать разочарование в идеалах коммунизма, внушить мысль о сокрытии от народа какой-то «страшной исторической правды». А исправительно-трудовое учреждение на Соловецком острове у него называется «исстребительно-трудовой лагерь»…
Лариса слушала Геннадия Николаевича так внимательно, не моргая! Но в голове вертелась весёлая мысль: «Говорит, как по писанному, словно речь мне читает!» С Антоном Антоновичем они разговаривали совсем не так, и он часто советовал девушке самой прочесть ту или иную книгу, составить своё мнение. И ей захотелось послушать главы из «Архипелага» и даже перелистать заново «Ивана Денисовича»: может быть, она была слишком юна, когда впервые взялась читать эту книгу.
* * *
… В этот вечер погода стояла хорошая: по ранневесеннему прохладно, но приятно. И компания направилась в сквер, к столетнему дубу, вокруг которого в художественном беспорядке располагались скамейки-пеньки и каменные валуны. Огромные бутылки с дешевым вином, которые студийцы называли «огнетушителями», откупоривались и уничтожались с поразительной быстротой. По кругу ходил единственный стакан: наполнялся доверху и выпивался залпом. Заминка случалась только на Ларисе – она отпивала один лишь глоток. Когда это произошло в первый раз – она отхлебнула свой глоток и передала стакан дальше, – вся компания взвыла:
– Так не годится!.. Не уважаешь!.. Не стесняйся, девочка!.. Это не наш человек!.. До дна, до дна!..
Лариса растерялась, но упорно качала головой, а потом поставила стакан на пенёк. И тогда лидер этой компании, тридцатипятилетний поэт, красавец-мужчина с гортанным, проникновенным голосом, приобняв её за плечи, склонился близко к лицу, сказал многозначительно:
– Оставьте девушку в покое! У нас никого ни к чему не принуждают…
В тот вечер этот парень – Андрей – поехал её провожать, и всю дорогу томно жаловался: «Хорошая ты девочка, Ларочка, только далеко живёшь!» Говорил о поэзии, называя Евтушенко «Женькой», а Вознесенского «тёзкой». У подъезда предложил не торопиться, посидеть на лавочке, поговорить. Лариса согласилась, ей было интересно и даже лестно, что такой взрослый и умный человек уделяет ей столько внимания. Но Андрей тут же разговоры прекратил, стал целовать её. Она почти не сопротивлялась, но когда его руки уверенно и умело стали оглаживать её груди, и он зашептал: «Где бы здесь уединиться?..» – она решительно встала, попрощалась и ушла.
Впрочем, Андрей оказался человеком не обидчивым, добродушным. После следующего занятия он сам проследил, чтобы она непременно пошла со всей компанией, держался как покровитель и друг, но провожать уже не рвался, всё подшучивал над там, что «хорошая девушка, да далеко живёт».
Под дубом или в кафе-стекляшке разговоры обычно шли по накатанной колее. Обсуждались свои собственные творческие удачи или неудачи: проскочившую в каком-либо журнале публикацию или отказ напечатать стихи. Причём, не печатались, по мнению всех, совершенно гениальные вещи. В издательствах сидели сплошные трусы и бездари, в редакциях тоже дрожали перед цензурой. Много интересного узнала Лариса и о писателях города: кто пьёт, кто периодически в психушке лечится, у кого с кем роман… Впрочем, в подобных разговорах отсутствовало злорадство или осуждение – обычный лёгкий трёп. Ребята в компании знали многое такое, к чему Лариса только приближалась: не пропускали премьер в театрах, выставок, творческих встреч. От них девушка впервые услышала о «Мастере и Маргарите» Булгакова, о «Реквиеме» Ахматовой, о «Докторе Живаго» Пастернака. Говорили и о Солженицыне – многие слушали «Голос Америки», жалуясь на то, что делать это трудно, передачи сильно глушат… Когда бутылки уже бывали выпиты, начиналось чтение стихов по кругу. Компания, к тому времени очень весёлая, реагировала непредсказуемо: читавшего бурно обругивали или прерывали восклицаниями «ты гений!» А если мнения расходились, то в ход шли даже кулаки… Неизменный восторг вызывали стихи Нины Картуш. Лариса точно не могла определить своё к ним отношение. Пронизанные чёрной мистикой, эти стихи как будто завораживали внутренней музыкой, но и отторгали от себя душу девушки. Но зато своё отношение к самой Нине Лариса понимала точно: брезгливость.
Это было странное существо. Лет тридцать ей наверняка стукнуло, но держалась она как девочка-подросток. Ходила вприпрыжку, повисала, болтая ногами, на шеях парней, импульсивно размахивала руками. Худенькая, моложавая, она, может быть, была бы и хороша. Но её волосы свисали немытыми и нечесаными прядями, светлая блузка пестрела грязными разводами, подол у юбки болтался, оборванный, кокетливо выглядывала замусоленная комбинация, по чулкам бежали стрелки, на которые, как и на всё остальное, она не обращала внимание. Курила поэтесса сигарету за сигаретой, обсыпая всё вокруг пеплом. Ну и пахло от неё!.. Однажды даже Андрей, её лучший друг и почитатель таланта, воскликнул:
– Нинка, ты бы хоть изредка мылась?
На что та спокойно и гордо ответила:
– У меня нет денег на мыло! Я ведь на творческой работе, а поэзия, как известно, не кормит.
Ларисе было странно слышать это. Ну не кормит поэзия, так иди и работай где-нибудь! А не гордись своим нищенством… Уже будучи членом Союза писателей, Лариса оставила свою инженерную работу, чтобы полностью заниматься творчеством: не получалось совмещать то и другое. Материально стало заметно труднее, но они со Всеволодом пошли на это, стали жить на одну его зарплату в промежутках между Ларисиными гонорарами. Но и тогда, вспоминая Нину Картуш, Лариса испытывала чувство неприятия…
Да, ей не трудно было бы находить темы и факты для «отчётов» – такие, которые порадовали бы Геннадия Николаевича. Но каждый очередной отчёт она писала с неимоверным трудом именно потому, что эти факты нужно было обойти и всё-таки что-то написать. Каждый раз, читая исписанные её почерком листики, кагэбист хмурился и всё реже сдерживал недовольство. Поначалу он мягко упрекал её: «Неужели никаких конфликтных разговоров не возникает? Будьте внимательны, Лариса!» Позже говорил: «Может быть, вам не доверяют? Заговорите сами, попросите почитать что-то из самиздата». А на одной из последних их встреч, не сумев скрыть раздражение, отбросил листик с «отчётом»:
– Вы неискренни, Тополёва! Позавчера в вашей компании шёл разговор о Даниэле и Синявском, я знаю! Вы же об этом ни слова не пишите!
Глава 22
Майор Кандауров читал многолетней давности «отчёты» Ларисы Тополёвой. «… После занятия несколько человек: Викторов, Жиров, Шеин, Быкова, Картуш и др. пошли на квартиру Жирова, пили вино, чай, продолжали разговор о рассказе Ситиной…»
В начале отчёта Тополёва коротко пересказала содержание рассказа, который одна из студиек читала на том занятии. Уже не слишком молодая женщина, Ирина Ситина отстаивала своё право откровенно писать об интимной жизни и переживаниях героини.
«… Жиров назвал рассказ забавной порнухой. Картуш язвительно высмеяла отдельные слишком откровенные моменты. Шеин стал говорить, что литература такого направления неперспективна, в нашей стране этого не напечатают. Викторов не согласился с ним, сказал, что если бы это была гениальная вещь – нашёлся бы хоть один смелый редактор журнала, рискнул бы. Но Ситина просто глупа, рассказ её претенциозен и пошл. Продолжая эту тему, ребята заговорили об исторических традициях. Все сошлись на том, что русской литературе исторически были присущи сдержанность и скромность в вопросах интима. В то время как на Западе – иное. Ещё трубадуры и труверы довольно откровенно воспевали любовные отношения, а некоторые песенки вагантов вообще непристойны…»
Кандауров усмехнулся, качнув головой. В Ларисиных «отчётах» студийцы представали рассудительными, идейными, патриотически настроенными. Скользких тем они успешно избегали или разрешали их с честью. Вот, хотя бы, как в этом «отчёте».
«… После занятия сидели в кафе. Разговор зашёл о поэте Николае Руденко, исключённом из Союза писателей – об этом была статья в «Литературной газете». Я этого поэта не знаю, он пишет на украинском языке. Но Андрей Викторов прочитал одно стихотворение, где шла речь о старухе-колхознице, которая тяжело работает на земле, а её сыны и внуки руководят и дают ей щедрые обещания улучшить жизнь. Вадим Лесняк пошутил: «Что ты пропагандируешь нелегальщину!» Но Викторов ответил, что эти стихи – триптих «Мать» – он читал несколько лет назад в журнале «Вітчизна» совершенно свободно опубликованные. «Пойди в библиотеку, возьми и читай пожалуйста», – сказал он. Нина Картуш сказала, что, наверное, стихи справедливые, и жизнь в колхозе нищенская, но Викторов ответил: «Ты за свою жизнь ни разу из города не выезжала, так что помалкивай о том, о чём понятия не имеешь». А Лесняк добавил, что Руденко исключили не за стихи, а за то, что он составлял и распространял антисоветские документы, передавал их за границу враждебным службам пропаганды. Он сказал, что однажды случайно наткнулся на передачу радиостанции «Голос Америки» и услышал, как передавали руденковскую «Декларацию». Сплошная клевета на нашу страну: и попрание прав человека, и преследования за убеждения, и национальные притеснения, и реставрация культа личности… Лиля Быкова сказала, что за такие вещи можно и в тюрьму угодить. На что Викторов ответил: «Но ведь никто его не сажает и не собирается. У нас не культ личности, что бы он там ни говорил».
… Тогда ребята ещё не знали, что очень скоро поэт и его жена отправятся этапом – один в Красноярскую область, другая – в Мордовский женский лагерь…
Имя студийца Вадима Лесняка попадалось и в некоторых других отчётах Тополёвой. И всегда он говорил очень правильные слова. Кандауров подумал с жалостью: «Наивная девочка! Выгораживала его. А ведь он наверняка сам заводил провокационные разговоры».
Когда Антон Антонович растолковывал ему идейную градацию между информаторами, Викентий спросил:
– Значит, Тополёва была не одна? Кто-то из студийцев ещё контактировал с вами?
– И очень охотно. Можно сказать – добровольно и активно.
Он долго не соглашался назвать этого человека, но потом всё-таки назвал: верно, майор интересуется не из праздного любопытства.
– Понимаю, – сказал Антон Антонович. – Тебе кажется, что чем больше ты будешь знать о погибшей, тем вернее выйдешь на убийцу.
– Разве не так?
– Так, если ниточка и вправду тянется в прошлое.
– А я всё больше уверяюсь в этом… Ну, так как же?
Полковник качнул головой:
– Назову, Викеша, сейчас назову. Только ты очень удивишься. Это Вадим Романович Лесняк.
И хотя после разговора с Сарматовым Кандауров почти ожидал услышать то, что услышал, но не сдержался, воскликнул:
– Да ну! А он что, разве ещё и литературой занимается?
– Теперь, когда стал крупным политическим деятелем, поостыл к этому делу. А в былые времена две книжечки стихов у него вышли. Со скрипом, правда. Ведь типичный графоман с болезненным самолюбием.
Лесняк был, наверное, самым известным человеком в городе. Когда началась перестроечная эйфория и забушевали демократические митинги, на этом гребне вынырнул из небытия горластый, со злыми горящими глазами, красно и увлекательно вещающий и, к тому же, молодой красивый мужчина. Он говорил о радости сбросить с себя путы тоталитаризма, о благах демократического общества, которое теперь-то с распростёртыми объятиями примет цивилизованная Европа и Америка, об изобилии, которое буквально захлестнёт всех, лишь только станут они на путь рыночной экономики. Вообщем, обычный набор, от которого нынче у людей уже начинает набиваться оскомина, а часто – и озлоблённость. Но тогда!..
Говорил Лесняк и о репрессиях и притеснениях, которым подвергались честные и смелые люди. И горожане знали, что он имеет право так говорить. Талантливый журналист, он был изгнан из редакции, поскольку не мог подчиняться партийной диктовке и писать заведомую ложь об успехах и достижениях. Много лет работал кочегаром где-то в подвале. И – да, Кандауров теперь вспомнил, – в агитационных предвыборных листовках писали о Лесняке, как о даровитом поэте, которого власти тоже затирали, практически не издавали.
Он был легко избран депутатом в Верховный Совет, периодически ездил на сессии в столицу и там вёл себя очень активно. Все знали, что он один из близких друзей и соратников главы государства. А недавно, уже в этом 1989 году, получил официальный статус «советника» при недавно созданном «Совете перестройки».
* * *
… То, что писала Лариса в отчётах для Геннадия Николаевича, было лишь отзвуком истинных разговоров и споров молодых литераторов. Полуправдой, которую она сама правили так, чтобы никого из ребят не скомпрометировать. Хотя временами это бывало очень трудно сделать. Взять их недавний разговор о Николае Руденко. Вадик Лесняк, такой наивный и беззаботный парень, болтал без оглядки. Но и то правда, откуда ему знать, что среди них есть соглядатай и что подобные разговоры опасны! Сам того не подозревая, Вадик рассказал недавно пророческий анекдот. Как развлекаются десять французов? Выпьют и идут к десяти женщинам, заранее зная, что одна из них больна сифилисом. А десять американцев? Выпьют и садятся за руль десяти автомобилей, заранее зная, что у одного испорчен тормоз. А десять русских? выпьют и рассказывают политические анекдоты, заранее зная, что один среди них – осведомитель… У Ларисы горело лицо. Но когда она вышла в туалет и глянула в зеркало, увидела, что очень бледна. Да, она по своей глупости попала в ловушку, но ребят она не подведёт! Хотя и очень боится этого кагэбиста со змеиным взглядом, Геннадия Николаевича. Он как будто ничего такого не говорит, не угрожает ей. И не раз девушка думала: а что, если взять и прямо отказаться, сказать: «Не хочу больше этого делать, оставьте меня в покое!» – ведь не посадят же её! Не за что, да и времена не те. И зачем она нужна им, девчонка? Книга у неё вышла. Не дадут выпустить вторую? Бог с ней! Лариса верила, что пройдёт время, и всё равно её книга стихов будет напечатана. Так чего бояться? Но стоило ей только услышать ровный, металлический голос Геннадия Николаевича и наткнуться взглядом на его маленькие пристальные зрачки, как у неё холодело сердце, вся она сжималась, кивала согласно головой. Но всё же у неё хватало воли, или совести, или смелости – она и сама не понимала чего, – чтобы писать отчёты так, как она их писала. Даже после того, как Геннадий Николаевич отшвырнул один из них, с трудом сдержав крик: «Вы неискренни, Тополёва!»
А в тот вечер в кафе они и в самом деле спорили слишком горячо. В этой «стекляшке» у них было своё привычное место: три стола сдвигались в дальний угол, составлялись вместе, и ребята сидели обособленно от всех остальных. Официанты их уважали, знали, что это – богема, молодые поэты. И если ребята иногда начинали сильно шуметь, стоило подойти к ним – тут же извинялись и приглушали голоса. Понятно – интеллигентная публика…
О Николае Руденко заговорил именно Лесняк. Сказал, что в «Литгазете» пишется одно, а «из-за бугра» передают, что как поэт – он прямой наследник Великого Кобзаря, а как человек – бескорыстный боец за справедливость и демократию.
– Слышали о «Хельсинской группе» или «Международной амнистии»? – спросил он.
– Да уж не ты один этим интересуешься, – ответила Нина Картуш.
– Слушаешь «Голос Америки»?
– И «Свободу» тоже.
Аркаша Жиров бросил грубовато:
– Этот Руденко четыре раза женат. Совершенно аморальный тип!
И было, как всегда, непонятно – серьёзно говорит он или язвит. Викторов захохотал, но Боря – «Нинкин паж» – стал спорить:
– Это говорит лишь в его пользу. Значит, человек ищущий, неуспокоенный, даже в интимной сфере.
Андрей развеселился ещё больше:
– Ну, Борюня, это тебе лучше знать, ты у нас главный спец по интимным поискам!
Этот парень Боря был непонятен Ларисе: приятный, но какой-то странноватый. Сначала ей казалось, что он влюблён в Нину: не отходил от неё ни на шаг, бежал выполнять любые поручения. Но потом она стала думать, что он больше похож не на влюбленного и даже не на друга, а на подружку. Не раз он и Нина садились отдельно в уголочке, в обнимку, и шептались о разных пустяках, целуя друг друга в щёчку. Движения у Бори напоминали кошачьи, голосок звучал ласково, слащаво. Но в ту пору Лариса так и не поняла о нём ничего. И только годы спустя, когда этот юноша давно уж исчез с их горизонта, она услышала, что, вспоминая о нём, кто-то из давних студийцев сказал: «Борька-педик»…
А Лесняк гнул своё:
– Академик Сахаров – признанный авторитет во всём мире, а Руденко – из его окружения…
Она бы, Лариса, ещё полтора года назад тоже говорила бы вот так, без оглядки, что придёт в голову, как этот парень. Он, конечно, зануда, Лесняк, и стихи у него слабые, хотя он страшно обижается на любую критику. Но всё же человек компанейский, всегда ходит с ними и информацию интересную подбрасывает.
Однажды Лариса встретила Вадика во дворе «конспиративного» дома. Она направлялась к подъезду, он, наоборот, шёл через двор навстречу. Кивнув друг другу, они разошлись. Лариса не удивилась встрече. Её давно удивляло другое: до сих пор она ни с кем из знакомых здесь не сталкивалась. А место ведь такое оживлённое – в самом центре, огромный книжный магазин… Она и оправдание для подобных встреч придумала: мол, живут здесь престарелые бывшие соседи, которых она навещает. Причём, эту историю – о соседях, – она рассказала и графу. И не соврала – ни одного слова! Кроме адреса: бывшие соседи Тополёвых жили в другом доме, неподалёку. Но откуда было Валерке Сарматову об этом знать? Так же, как и Вадику Лесняку – если бы он вздумал поинтересоваться. Но Лесняк ни о чём её не спросил: ни в первую, ни во вторую такую же случайную встречу. И оба раза, не скрываясь, Лариса шла прямо в подъезд. Даже если Вадик и посмотрит ей вслед, откуда ему знать, с кем у неё встреча…
* * *
Лоскутов положил перед начальником два отпечатанных листика и присел напротив, ожидая. Майор прочитал протокол о встрече с Дмитрием Жилиным, разочарованно сдвинул брови.
– Не густо, отнюдь. Впрочем, что-то в этом роде мы и ожидали?
– Шершель де буа, как сказал мне на прощанье этот наглец.
– Знакомое выражение! – Кандауров удивился. – Я уже слыхал его от другого студийца Климовой. И как Жилин его толкует?
– Я тоже попросил перевести. Он засмеялся и ответил: «Когда Лариса Алексеевна хотела кого-нибудь из своих учеников щёлкнуть по носу, сказать, что он мало чего ещё умеет и сам не знает, чего хочет, она говорила: шершель де буа. Вот так и вы: сами не знаете, чего ищите…»
– Ну ты уж ему не спустил! Или я тебя не знаю?
Михаил рассмеялся:
– Да, пугнул я парня. Знаешь, Вик, разговор у нас получился какой-то обрывистый, неровный. Говорить Жилин явно не хотел. Да ты почитал, сам понял. И такое меня зло под конец разобрало! Мы убийцу ищем, к нему за помощью обращаемся, а он дерзит, когда речь о покойной заходит. Ну я и выдал ему!
– Что?
– А эта фразочка в самом конце разговора сказана была. Я и говорю приблизительно так: «Мы, Жилин, знаем, кого ищем. А ищем мы человека, который ко дню убийства хорошо был осведомлён и о том, что занятие кончится поздно, и о том, что Климову некому будет провожать. Странное совпадение: вы обо всём этом знали! Потому что интересовались, хотя уже и не являлись студийцем Климовой… И машина у вас есть, как у того человека…»
– Да, – вспомнил Кандауров, – у Жилина, вернее, у его отца, есть машина. Правда, мы уже проделали трассологическую экспертизу: её «обувка» давно не менялась и с найденным следом не совпадает.
– Я знаю, Викентий. Но парень-то об этом не знает. Вообщем, я сказал ему и сразу ушёл. Пусть думает.
– Ну, хорошо. – Кандауров положил протокол в папку с делом Климовой. – Как я понял, о «спонсоре» говорить он не захотел.
– Ни в какую. Только вспыхнул, как огонь, когда я спросил, и сказал: «Есть люди, способные увидеть талант в другом человеке, не позавидовать, а помочь. А кто – это коммерческая тайна. Может, вы тоже пишите стихи и захотите перехватить!»
– Да, язычок у него видно острый.
– Знаешь, Вик…
Лоскутов замялся. Встал, прошёлся по комнате, открыл машинально форточку, впустив в комнату промозглую сырость, но, глянув на Кандаурова, тут же захлопнул её. Наконец стал, опираясь ладонями о стол Кандаурова.
– Вообщем, парень мне не понравился. И всё же… Мне показалось, что за злостью, сарказмом скрывается какая-то растерянность, незащищённость даже. Словно он боялся, что я о чём-то догадаюсь.
– Ты думаешь, это связано с Климовой?
– Нет. – Михаил поморщился. – Иначе я в протоколе написал бы. Тут, похоже, другое. Думаю, что Дима Жилин – гомосексуалист.
– Ого! С чего ты взял?
– Да уж насмотрелся на них, сам знаешь.
Викентий, конечно, знал. Если лет пять назад они, оперативники, практически лишь по названиям знали эти «западные пороки», то последнее время, особенно года два, на них лавиной обрушились выросшие как после обильного дождя свободной и открытой пропаганды и проститутки, и наркоманы, и «голубые». Мишу Лоскутова особенно часто привлекали к работе с «группами риска». А с ними стоит только пообщаться, и уже по особым повадкам, жестам, тембру голоса узнаёшь своего «подопечного». Так что вряд ли Михаил ошибался насчёт Жилина.
– Но, понимаешь, Викентий, что меня насторожило. Этот парень явно из начинающих. Они ведь нынче своего состояния не стесняются. Может, какие-то высокопоставленные извращенцы и скрывают, а молодёжь так даже бравирует. А Жилин… Он паренёк очень симпатичный…
– Отнюдь! Не такой уж паренёк: двадцать шесть лет.
– Выглядит на восемнадцать-двадцать. Стройненький, густые волнистые волосы, очень миловидное лицо. Я ему в разговоре руку на плечо положил, так он вспыхнул, тут же побледнел, сразу дерзить стал… Ох, кажется мне, что есть человек, который его в это дело не так давно вовлёк.
– Спонсор?
– Кто знает… А парень ещё не привык, переживает, может даже мучается.
– Но к убийству Климовой, как я понимаю, это отношения не имеет?
– Да, похоже.
– Тогда вот что, Миша. Это дело нас не касается. Хочешь, дай сведения о Жилине своим друзьям из «полиции нравов», пусть они перепроверят. И давай думать, как нам из нашего тупика выходить.
Но тут Кандауров не удержался, покрутил насмешливо головой:
– Хотя, конечно, понимаю: ты так проникся сочувствием к милашкам-гомикам…
– Дурак ты, боцман, – тоже засмеялся Михаил, – и шутки твои дурацкие!
– Это да. Я человек простой, простодушный…
Глава 23
Говоря о «тупике», Кандауров, конечно, преувеличивал. Уж он-то знал, как много сделано. Но всё же где-то была недоработка. Что-то, какая-то важная тропка увильнула в сторону без должного к ней внимания. Та самая тропка, которая, скорее всего, вела к убийце.
Ещё некоторое время назад Викентий решил, что слишком мало внимания уделили они поискам машины на пригородном шоссе. Вернее, не самой машины, а гипотетического свидетеля, который должен – обязательно должен был! – эту машину видеть. В городе проверялись таксопарки, хотя майор был более чем уверен, что машина частная. И всё же… Все случаи угонов, аварий, авторемонтные мастерские, любые мелкие происшествия, связанные с автомобилями. И, конечно, личные и служебные автомобили людей, хотя бы немного знавших Климову. «Отсутствие результатов тоже есть результат» – слабое утешение.
Поиск машины в пригороде, близ места происшествия, ещё тогда, в сентябре, по горячим следам, успеха не принёс. Но ведь и о машине тогда только подозревали. Теперь же факт её существования известен точно. Дачные посёлки нынче пустовали, но адреса дачников Кандауров раздобыл, роздал своим сотрудникам. Оставалось ждать результата.
Да, несмотря ни на что, у Викентия было ощущение того, что кольцо вокруг преступника всё более смыкается. Разные ситуации прокручивал он в своём воображении, оставляя Ларису Тополёву-Климову то с тем, то с этим человеком поздним вечером на тёмной улице. После разговора с Антоном Антоновичем и чтения кагэбистских архивов, майор всё чаще думал: «Может, и правда всё тянется оттуда? Сейчас, когда пресса всё больше раздувает дурацкие разговоры о том, что секретные документы станут доступны всем!.. Самой Климовой бояться было нечего. Наоборот. Пусть наивно и неумело, но она старалась защитить тех студийцев, на которых «контора» обращала особое внимание. Но ведь существуют и люди, которым есть чего опасаться. А, главное, есть что терять теперь. А Климова, возможно, о чём-то знала…»
Каждый раз после таких раздумий имя Лесняка Вадима Романовича неотвязно будоражило его. Несколько дней назад Кандауров дал команду проверить служебную машину советника. Оказалось, что у того есть и личный автомобиль – бордовый «Москвич» последней марки. Да, но сколько подобных машин – чёрных, тёмно-синих и таких же бордовых уже встречалось в розыске! Резина на ней была новой: месяц назад Лесняк «переобул» все колёса. Сам факт подозрительный по совпадению времени и предпринятого действия, – но и только. В авторемонтной мастерской Викентию сказали, что снятые покрышки не были слишком изношенные, но и уже не новые. Да, «побегать» они ещё могли. Но как раз в это время городской администрации предоставили возможность быстро и без очереди отремонтировать свои автомобили, вот Лесняк и воспользовался всем, чем мог. Старые покрышки не отыскались: скорее всего, пройдя вулканизацию, ушли налево.
Может и зря ломал себе голову Кандауров, связывая убийство женщины с её далёким прошлым. Антон Антонович уверял его, что тайна агента «Екатерина» не была известна никому на стороне.
* * *
Лариса была уже замужем и двухлетний Федюша только пошёл в детсадик, когда она вновь, после многих лет, встретила Антона Антоновича. Жарким летним днём зашла в кафе на центральной улице – уютный подвальчик с приглушённой музыкой. Взяла взбитые сливки с орешками, чашечку кофе, оглянулась – где бы удобнее сесть, чтобы минут пятнадцать спокойно почитать книжку. Мест свободных было много, но от столика у окна поднял руку мужчина, явно обращая её внимание. Она пригляделась, узнала и обрадовалась. Да, несмотря на все дальнейшие гнетущие воспоминания, этот человек был ей приятен. Они поздоровались, словно виделись ещё вчера. Антон Антонович расспрашивал её только о сынишке: про всё остальное, как она поняла, но и так знал. Ларису это, опять же, не огорчило. Она была уверена, что «контора», – как однажды в разговоре назвал свою организацию Геннадий Николаевич, – всех держит под колпаком. И для себя молодая женщина давно уже выбрала: лучше быть под колпаком, чем с его внешней стороны.
… После той встречи на «конспиративной» квартире, когда Геннадий Николаевич сделал ей выговор за неискренность, они виделись ещё дважды. Оба раза кагэбист прочёл её лаконичные «отчёты» – «… Говорили о поэзии вообще, о пьесе Вампилова «Утиная охота», шедшей в городском театре, спорили о целесообразности поворота русла рек…» – молча, хмуро, без комментариев. И перестал ей звонить. Совсем.
Поначалу Лариса не могла поверить, что её оставили в покое. Но проходили месяцы, полгода, год… И она перестала думать и вспоминать. А временами ей представлялось, что всё происшедшее она видела в каком-то фильме, где была не участницей, а зрительницей. Даже большой книжный магазин перестал ассоциироваться у неё с «конспиративной» квартирой. И бродя в нём от прилавка к прилавку, она и не вспоминала, что где-то там, во дворе, есть подъезд… Но первое, что она сделала, это перестала после занятий центральной литстудии ходить на посиделки с привычной компанией. И вообще редко приезжала на занятия. Только ходила на свою родную литстудию, где близкие сердцу и духу ребята, любимый руководитель…
А всё же она иногда скучала по тем странным людям, так и не ставшим ей близкими, но вошедшими в её жизнь. Они слушали запретные заграничные «голоса», записывали на плёнку «Архипелаг ГУЛАГ», а потом перепечатывали на машинке, имели самиздатовскую литературу… Не все, конечно, но Нина Картуш и Аркадий Жиров – да. А вот Андрей Викторов, хотя и был в курсе многого, но глубоко в подобные дела не влезал, держался отстранено. Были в компании и просто болтуны да выпивохи. Самые разные и не слишком понятные ей, Ларисе, ребята. А вот временами хотелось вновь пойти к дубу или в стекляшку. Ведь изредка они встречались и ребята звали её с собой. Но нет! Память о белых листиках «отчётов», где она изворачивалась и выгораживала их, но всё же вынуждена была называть их фамилии, холодила ей сердце и заставляла упорно говорить: «Нет, не могу…» И потом: девушка боялась, что Геннадий Николаевич тут же возникнет холодноватым корректным голосом в телефонной трубке, стоит лишь ей опять оказаться в прежней компании…
Сейчас, сидя с Антоном Антоновичем в кафе, Лариса откровенно спросила его:
– Почему меня оставили в покое? Перестали тревожить?
Человек напротив, почти не изменившийся за эти годы, тихо засмеялся.
– Ах, Лариса! Вы с самого начала мне были так симпатичны! Вы переиграли своего куратора. Геннадий Николаевич – помните его? – убеждён, что вы простодушны до глупости и что толку, как от агента, от вас никакого. И начальство в том же убедил. Так что в покое вас, дорогая Лариса Алексеевна, оставили навсегда. В этом не сомневайтесь.
Лариса и вправду не стала вслух выражать свои сомнения, спросила о другом:
– Ну а вы, Антон Антонович, судя по тону, не согласны с вашим коллегой?
– Я-то знаю, что вы просто ловко ускользнули, Ларочка. Не захотели работать. Но я вас не осуждаю. Хотя и жаль: мы с вами так хорошо начинали.
Лариса допила поостывший кофе, помолчала немного, шелуша пальцами в вазочке арахис.
– Знаете, – сказала, – я всегда питала к вам самые добрые чувства, и тогда, и сейчас. И всё же я благодарна судьбе, что она не дала нам с вами долго общаться, а поставила на моём пути Геннадия Николаевича. Останься ещё на какое-то время рядом вы, Антон Антонович, и я, наверное, стала бы преданным и идейным агентом вашей «конторы». Вы бы сумели этого добиться, к тому шло. Правда?
Глаза её собеседника были внимательны и добры, но в глубине их мерцал огонёк: то ли улыбка, то ли удивление. Он качнул головой:
– Да, тогда я был в этом убеждён. Но всё происшедшее в дальнейшем заставило меня усомниться. Думаю, через время, даже работая со мной, вы стали бы комплексовать, рваться прочь.
– Но было бы уже поздно, верно? И кто знает, чем бы окончилось. А вот Геннадий Николаевич очень скоро и откровенно открыл мне глаза на самую суть того, чем я должна заниматься. И тем самым не дал мне совершить подлость.
– Вы это так называете?
– А вы, Антон Антонович?
– Долг, Лариса. Я своё дело всегда называл долгом по отношению к своей стране. И, поверьте, в любой стране, при любом режиме внутренняя защита существует.
– Вот видите! – Лариса отбросила лёгким движением ладони прядь волос со лба. – Я была права. Вы правильно говорите, но общо. Доносительство на своих товарищей, это совсем другое. От меня требовалось именно это. А ведь я так поначалу жалела, когда вы исчезли и появился Геннадий Николаевич.
Они немного помолчали. И тут, наклонившись через стол, Лариса спросила:
– А вам не бывает жаль таких как я парней и девушек, которые с вашей помощью стали такими агентами, пишут «отчеты», а совесть мучает их?
Антон Антонович положил ладонь на её руку, напряжённо опирающуюся о стол, прижал на минуту и убрал.
– Да, – сказал грустно. – Геннадий Николаевич хорошо постарался…
Ларисе тоже стало грустно. Ей нравился этот человек. И он всегда был к ней по-отечески добр. Но сейчас, умный и проницательный, он не понимал: дело давно уже не в Геннадии Николаевиче. Или делал вид, что не понимает…
* * *
После обеда в кабинет заглянул лейтенант из отдела информации, положил перед Кандауровым сводку происшествий. Сводка занимала полторы странички: события вчерашнего вечера и сегодняшнего утра. В самом низу первой страницы было отпечатано: «В 6 часов 50 минут утра покончил жизнь самоубийством, прыгнув с балкона 9-го этажа собственной квартиры, Дмитрий Сергеевич Жилин, 26-ти лет, работник городского исторического музея. Факт самоубийства подтверждён свидетелем. Расследование ведёт капитан Семёнов».
– Миша! Лоскутов! – закричал Викентий и забарабанил кулаком в стену соседнего кабинета. Его помощник, вышедший туда недавно, заскочил в комнату с вытаращенными глазами.
– Ты чего, Викентий?
– Гляди! – Кандауров чиркнул ногтем по строке сводки. – Говоришь, здорово вчера пугнул парня?
Михаил прочёл, облизнул сразу пересохшие губы.
– Боже мой! Неужели это как-то связанно? Тогда, значит, он и в самом деле причастен к убийству? А сам… Не помогли ли ему выброситься?
– Вот ты на все эти вопросы и ответишь! Бегом к Семёнову, узнай, что он уже выяснил. А я организую машину.
Через два часа они вернулись в управление, мрачные и вымотанные. Сели друг против друга подвести итоги. Да, Дмитрий Жилин, 26-ти лет, жизнь свою прервал добровольно. Житель того же дома, Вячеслав Матвиенко, рабочий машиностроительного завода, в это утро делал зарядку у себя на балконе. Он серьёзно занимался вольной борьбой, имел разряд, поэтому – погода-непогода – всегда выходил по утрам на балкон в одних спортивных штанах. Он увидел, что по тропинке через сквер идёт Дима – сосед по квартире через стенку и по ближайшему балкону. Подъезды находились с другой стороны дома, и парень вскоре скрылся за углом. Но минут через семь стукнула, открываясь, дверь, и Дима вышел на балкон. Вячеслав к тому времени уже оставил гантели и растягивал на крутых плечах эспандер.
– Привет, – кивнул он парню. – Ранняя ты, Димка, пташка. Или дома не ночевал?
У них была лет десять разница в возрасте, но худенький, совершенно не спортивный Дима всегда вызывал у Матвиенко симпатию. Интеллигентный, приветливый парень, с пятилетней дочкой Вячеслава иногда играет во дворе так забавно… Но сейчас Дима не ответил, а сильно наклонился над краем балкона, глядя вниз. Там, внизу, тянулась неширокая полоса сквера, отделяя дом от оживленной автомобильной трассы. Летом это был привлекательный уголок, зелёный, с цветочными клумбами, где бегали дети и породистые домашние псы. Теперь же всё стало обнажено, неприветливо, пусто. Даже владельцы собак ещё не выводили своих питомцев – выходной, можно подольше поспать.
– Что ты там высматриваешь? – спросил Вячеслав. – Осторожнее! А то загремишь вниз, родителям горе принесёшь.
Дмитрий и вправду выпрямился, посмотрел на него и, как рассказывал Матвиенко, от этого взгляда ему стало не по себе.
– Верно! – Дима говорил быстро, как в лихорадке. – Вы правы, горе родителям принесу. Но ещё больше принесу им горя, если этого не сделаю! Простите и вы меня, Слава, но я рад, что вы здесь. Подтвердите, что я сам это сделал, сам решил.
Вячеслав больше ничего не успел ему сказать. Он был бледен, когда разговаривал с Кандауровым и Лоскутовым, и даже слегка заикался. Повторил несколько раз:
– Господи! Зачем он это сделал? И зачем я это увидел!
В прозекторской, где сейчас лежали останки Дмитрия Жилина, врач сказал: ни алкоголя, ни наркотических веществ, ни следов насилия… Родителей парня разыскивали: по словам соседей, они могли уехать на несколько дней на дачу в пригород. Вернее, у них была даже не дача, а капитальный дом в селе, доставшийся по наследству.
– Ключ ко всему – ваш вчерашний разговор… А, Миша?
– Думаю, да. Но что именно из сказанного мной? Вик! Не сам же Дима убил Климову?
– Это было бы слишком просто. А мотив? Разногласия по литературным и политическим привязанностям? Да это мотив лишь для психопата. Что там с его медицинской карточкой?
Лоскутов покачал головой.
– Я уже запросил. Там всё в порядке. К психиатрам не обращался.
– Ну, это ещё ничего не доказывает. Впрочем, я его даже в глаза не видел. Ты-то что думаешь?
– Вчера только тебе докладывал. А ты посмеялся: «гомики-милашки»! Если он и в самом деле был извращенцем, значит – с явными психическими отклонениями.
– Так ты допускаешь?..
– Нет! – Лоскутов зашагал по комнате, ероша светлую шевелюру и косясь на форточку: в комнате было сизо от сигаретного дыма. – Нет, Викентий! Вот что хочешь, а не верю я, не мог этот парень убить!
– Себя смог… – Кандауров задумчиво смотрел на суетящегося капитана. Вдруг улыбнулся. – Да открой ты форточку!
Родители Димы Жилина вернулись сами на другой день. И поговорить с ними сразу оказалось невозможно: отца увезли в больницу с сердечным приступом, мать находилась в тяжёлом шоке. А часа в четыре, когда уже стемнело и Кандауров, не любящий яркий свет, включил у себя в кабинете настольную лампу, позвонил Олег Белов. Даже взволнованные интонации не перекрывали серьёзного и торжественного тембра его голоса. Викентий непроизвольно улыбнулся, представив молодого аспиранта: как тот сосредоточенно хмурит брови, элегантным жестом отбрасывает со лба к затылку прядь волос…
– Я только что получил письмо от Димы Жилина. Парадокс: его уже нет в живых, а письмо пришло… Да, оно очень интересное. Именно для вас, Викентий Владимирович. Я дома… Хорошо, через пятнадцать минут выйду.
Кандауров спустился на лифте в дежурную часть, послал по адресу Белова машину. Вернувшись в кабинет, включил-таки верхний свет и сел к столу, уткнувшись подбородком в сжатые пальцы.
Глава 24
Приближалась развязка. Разгадка необъяснимого доселе убийства Ларисы Тополёвой-Климовой. Он, майор Кандауров, осязаемо, физически ощущал её близкий приход. Так, пробив плотную, застоявшуюся и, казалось, вечную жару, первый порыв свежего ветра неотвратимо предвещает близкий ураган. И не только потому, что сейчас серьёзный сероглазый парень принесёт письмо, в котором, возможно, все точки будут расставлены. Ведь два часа назад был ещё один звонок. Незнакомый мужчина сказал:
– Мне дали ваш телефон. Возможно, я видел машину, которую вы ищите… Нет, сейчас я звоню с работы, освобожусь через три часа… Не нужно! Я ведь и сам на колёсах, подъеду, только скажите куда…
Олег Белов был торжественен и бледен. Сняв плащ и шапочку с длинным козырьком, на манер охотничьей, он сразу же протянул Кандаурову распечатанный конверт. И пока Викентий читал, сидел тихо, только сжимал и разжимал озябшие пальцы…
«Дорогой Олег! Когда ты получишь это письмо, меня уже не будет в живых. Банальная фраза, сто раз обыгранная в литературе! Но всё равно это так. Вот хватился я, кому написать в последние минуты, перед кем открыть душу… Родителям не могу, не найду слов, чтоб оправдаться и утешить их. Скажи ты им, что я просто хотел остаться человеком… И оказалось, что никого, кроме тебя. Всё-таки ни сослуживцы, ни единомышленники, ни родственники не бывают ближе друзей детства.
Пусть и тебя не огорчит моё решение и мой уход. Я постараюсь объяснить тебе, что это лучшее для меня после всего происшедшего. Думаю, что и тебе нужна моя исповедь. Но больше всего она нужна мне!
Рядом со мной появился человек, которого я полюбил и стал чуть ли не боготворить. Но это оказался дьявол-искуситель. Старая, как мир, история! Он обещал мне свою дружбу и помощь, а человек он очень влиятельный и авторитетный. И, как мне казалось, так близок мне по духу, по устремлениям и восприятию жизни. Он восхищался моими стихами и взялся помочь издать мне книгу. И он это сделал бы, я знаю, потому что полюбил меня.
Хотел было умолчать о том постыдном, что угнетает меня. Но нет! Ты, Олег, должен до конца понять меня, почему у меня нет иного выхода. Помнишь, мы в юности у Дюма в «Сорок пять» читали о фаворитах короля и хихикали, чуть приоткрыв для себя завесу запретной темы о любви мужчины к мужчине. Сегодня это вроде бы даже не считается извращением. И тот человек сумел сделать так, что я почти согласился: да, это нормально. Он так проникновенно убеждал, что истинная мужская дружба всегда сопровождается любовной близостью, приводил примеры. Говорил, что и наших любимых с юных лет мушкетёров наверняка связывали гомосексуальные отношения. Вся эта казуистика словно заворожила меня. Я был как загипнотизированный. Сейчас, когда дурман спал, я не могу поверить: неужели это было со мной? Да, да, мне стыдно, но я скажу тебе: я был его любовником! И всё – больше об этом ни слова! Покончу со всем разом.
Но, может быть, я ещё долго продолжал бы, как кролик, преданно глядеть в глаза этому удаву, если бы не смерть Ларисы Алексеевны. Ты знаешь, у нас с ней была антипатия. Но я сам себе до сих пор не признавался: а, может, я любил её, потому так обострённо воспринимал наши разногласия? И, может, потому так очертя голову поверил в дружбу этого человека? Он ведь знал Ларису Алексеевну и не любил её. Говорил мне о ней гадости, а я радостно слушал, теша своё самолюбие. И постоянно расспрашивал о ней, подталкивая меня к тому, чтоб я был в курсе дел нашей студии. А я, Олежка, выпытывал всё у тебя. Я не задумывался над тем, зачем ему это нужно. И даже когда Лариса Алексеевна так трагически погибла, – не связал её смерть с его расспросами. А вчера я прозрел! Милицейский капитан сказал, что они ищут человека, знавшего весь распорядок вечера последней литстудии – вечера гибели Ларисы Алексеевны. И таким человеком есть тот, кто вызнал у меня: и позднее окончание занятий, и отсутствие провожатых у неё… Олег! Я рассказал ему об этом, я! Я понимаю, что был слепым орудием, но жить с этой мыслью не могу.
Пишу тебе рано утром – ночь я, конечно, не спал. Сейчас пойду, оправлю это письмо. И всё. Этаж у меня высокий. Прощай, друг Олежка. Пусть это письмо не попадёт на глаза никому из наших знакомых. Но тому дотошному милицейскому капитану можешь показать… Дмитрий».
Викентий очень быстро просмотрел письмо – искал фамилию. Второй раз прочитал медленно, внимательно. Имени своего покровителя Дима так ни разу и не назвал. Намеренно не хотел? Или не смог себя заставить?
«Дотошный милицейский капитан» Миша Лоскутов ехал в больницу. Он тоже прочёл письмо – Белов оставил два исписанных листика, уверившись, что по окончании следствия оригинал вернётся к нему. Настроение у капитана было тяжёлое. Ещё вчера, этот паренёк, легко краснеющий, задиристый разговаривал с ним. Нет, капитан не мог принять на себя вину в смерти Димы. Не слова, сказанные им, а поступки самого парня тому причиной. Но всё же чувствовал он себя скверно. К тому же предстоял разговор с людьми, пребывающими в тяжёлом горе. Родители Жилина оба находились в одной больнице. И хотя состояние отца после сердечного приступа казалось тяжелее, Лоскутов решил говорить именно с ним. «У парня с отцом всегда более откровенные отношения», – уверял он сам себя. Но понимал, что есть и другая причина: невозможно смотреть в глаза матери, только что узнавшей о смерти ребёнка…
– Я расследую смерть вашего сына…
– Да! Это правильно. Почему Дима так поступил? Ни с того, ни с сего? Что… кто толкнул его на это?
Сергей Петрович вновь прижал руку к сердцу. Он постоянно повторял этот непроизвольный жест – боль, видимо, не отпускала. Запавшие глаза, бескровные губы. Но глаза горели, как в лихорадке, когда он смотрел на Лоскутова. Перед началом разговора, с трудом поднявшись и сев на кровати, он попросил Михаила:
– Скажите врачам, пусть не держат меня. Сына надо похоронить по-человечески. У нас и родственников почти нет.
Читать бесплатно другие книги:
