Качели судьбы Глебова Ирина

Глава 18

Сарматов долго молчал, а майор не торопил своего посетителя. Наверное, пока существовало нечто, известное о Климовой ему одному, не рвалась их духовная связь. Даже сейчас, когда женщины уже не было в живых. Он расскажет сейчас и, возможно, исчезнет последняя, астральная нить…

Тёмные глаза Сарматова затуманила пелена… воспоминаний? Сомнений? Но вот он вернулся на землю, в кабинет следователя, и, подавшись навстречу Кандаурову, сказал:

– Я знаю человека, который ненавидел Ларису.

– Ненавидел? За что?

– Вот уж этого не могу сказать. Да и сама Лариса не верила, говорила: «Он, конечно, парень неприятный, но ненавидеть-то ему меня за что?»

– Так это было давно?

– Да, давно… В нашу молодость.

Может быть, голос у Сарматова был такой… особенный, интонации тревожащие. Но только показалось Кандаурову, что повеяло холодным ветром из глубокой бездны. Какой? Почему? Он не знал. Да и холод этот почуял не кожею, а чувствами. Ведь и сам он предполагал, что мотив убийства Климовой может уходить корнями в прошлое.

– Кто этот человек?

Сарматов покачал головой.

– Давайте я расскажу всё по порядку. Так будет понятнее.

Родители Ларисы, когда только поженились, жили на квартире. Снимали они комнату в коммуналке, в большом доме в центре города. Лишь после отец получил жильё от завода – сначала одну комнату, но уже свою собственную, а когда Лариса оканчивала школу – двухкомнатную квартиру. Но это было после, а родилась Лариса там, в той съёмной коммуналке, росла там лет до пяти. И очень полюбила – и она, и её родители, – своих соседей, одиноких стариков-супругов. Лариса рассказывала графу свои детское воспоминания: они часто забирали её из садика, водили гулять в сквер, старались купить что-то вкусненькое, читали книжки, на Новый год для неё наряжали ёлку. Вообщем, как настоящие бабушка и дедушка. Но особенно Лариса запомнила походы с Давидом Сигизмундовичем в оперный театр. Театр был почти рядом с домом, старик всю жизнь играл там в оркестре на валторне. Чёрный футляр с его инструментом маленькая Лариса прозвала «башмаком». Лариса поддерживала футляр ручками снизу, помогая нести его в театр. Там, за кулисами, она видела пьющую кофе Спящую Красавицу, играющего в карты Щелкунчика, а доктору Айболиту даже сказала, что курить вредно, он сам это должен знать… Но потом, когда она сидела в зале, слушала чудесную музыку, видела волшебные озёра с лебедями или дворец Спящей Красавицы, она, конечно, забывала, что там, на сцене, переодетые артисты…

Старики-соседи были одиноки. Их единственный сын, студент-третьекурсник, поехал летом с бригадой подзаработать на Север, там случилась какая-то история, он был осуждён и уже в тюрьме погиб. Эта трагедия произошла до появления в квартире Тополёвых, они о ней знали из рассказов соседей. Жили со стариками, как говорится, душа в душу: ни ссор, ни недоразумений. Во всём друг другу уступали и помогали. А мама Ларисы, тогда ещё молодая и неопытная хозяйка, так многому научилась у Прасковьи Васильевны: и готовить, и печь, и консервировать… И хотя давно Тополёвы уехали жить в другой район города, «своих стариков» никогда не забывали.

Лариса часто навещала их. Когда – по поручению мамы, когда – просто сама. Несколько раз бывал там с ней и граф. Нет, в квартиру он не поднимался, оставался ждать во дворе. Почему? И Лариса не звала, и сам он не хотел. Зачем ставить её и себя в двусмысленное, неудобное положение? Объяснять, кто он ей, женатый мужчина… Или врать…

Так было и в тот воскресный день. Да, Сарматов запомнил: воскресенье, весна, по-летнему тепло, они с Ларисой хотели провести этот день вместе, в городском парке, на аттракционах, в кино, в кафе… Какую очередную сказку он сочинил для жены – об этом он вспоминать не хочет. Встретились они с Ларисой в центре города, на станции метро. Но прежде, сказала она, ей нужно зайти к «нашим старикам», передать от матери какой-то свёрток. Они вошли во двор дома, она сказала: «Могу немного задержаться, если посадят чай пить – неудобно так сразу убегать. Но я постараюсь по быстрому. Не скучай!» Валерий отошёл к детской качели, закуривая и глядя ей вслед.

Лариса уже пробежала полпути, когда почти столкнулась с одним парнем, кивнула ему, здороваясь. Тот ответил и даже сделал было движение задержать её. Но девушка уже промчалась мимо, да и тот, похоже, передумал. Честно говоря, граф заметил этого парня ещё раньше – он вышел из того подъезда, куда направлялась Лариса. И, конечно, тут же забыл о нём. Но теперь стал смотреть.

А парень повёл себя странно. Он сначала пошёл быстро, словно побежал, потом резко замедлил шаги, но походка его стала скованной, напряжённой, как будто кто-то глядел ему во след и он знал это. Однако, – графу, стоящему в стороне, было это отлично видно, – никто за ним не наблюдал. Уже почти войдя в арку на выходе со двора, этот странный парень совсем остановился и вдруг резко обернулся. Он смотрел в спину Ларисе, которая уже входила в подъезд. Глаза у него были, как у затравленного зверя. Может быть, крысы?

– Знаете, – рассказывал Сарматов, – мне приходилось слышать, что загнанная в угол крыса преодолевает страх и становится агрессивна. Страх и ненависть, вот что было во взгляде того парня и во всём выражении его лица. До этого случая мне только лишь в книгах приходилось читать о том, как бывают красноречивы взгляды. А тут сам увидел. И о крысах вспомнил.

– Что было дальше?

– Ларисы уже не было видно, а он стоял и смотрел на подъезд. Я уже совсем решил, что будет её дожидаться, как вдруг он быстро ушёл. На меня, конечно, внимания не обратил. Когда Лариса вернулась, я ей всё рассказал. Но она только посмеялась. Сказала: «Вечно твои ревнивые фантазии! Просто парень с нашей литстудии. Пошли, не будем портить себе день…»

Граф, наверное, забыл бы об этом случае, если бы не было второго такого же, через полгода, осенью. Накануне Лариса предложила:

– Завтра у меня лекции окончатся в три, а занятие на центральной студии начнётся в шесть. Если хочешь, приходи к институту и мы три часика погуляем.

На студию с собой она его звать не стала, знала – бесполезно. Однажды он пошёл с ней – и как отрезало! Не мог видеть её в окружении этих молодых, весёлых, раскованных, умных, близких ей по духу ребят. Больно было.

Они встретились. Но прежде чем идти гулять, Лариса сказала:

– Заскочим к старикам? Это же рядом! Я обещала Давиду Сигизмундовичу достать одну книгу почитать, отнесу ему.

Граф остался ожидать её во дворе, и та, уже забытая им сценка, повторилась почти дословно. Он отошёл к пустой детской площадке, сел на маленькую скамейку, доставая сигареты и глядя Ларисе во след. Она шла к подъезду, а ей навстречу, оттуда, шёл тот самый парень. Вот они встретились, поздоровались, разошлись. На этот раз парень оглянулся почти сразу, дождался, когда Лариса скроется в подъезде, и заспешил к арке. Он пробежал почти рядом с графом, грязно ругаясь и повторяя с ненавистью:

– Сучка легавая! Сучка легавая!

Валерий не вскочил, не попытался его остановить – всё произошло неожиданно. Да и была у него подспудная мысль: «Пусть не знает, что я за ним наблюдаю и всё вижу».

И опять Лариса посмеялась над ним. Он, правда, не стал ей говорить о ругательствах и «сучке», может быть и зря. Вообщем, идею ненависти к себе девушка не принимала – не видела причины. Даже сказала, смеясь:

– А вот я сегодня у него сама спрошу, на студии.

Но он, почему-то испугавшись, стал отговаривать и даже согласился, что это всё его фантазия.

– И что, спрашивала она? – поинтересовался Кандауров. Но Сарматов этого не знал: Лариса ему ничего не говорила и к этой теме они больше никогда не возвращались.

– Так кто же это был?

– Лариса ещё тогда сразу назвала мне его имя. Но вскоре я выбросил его из головы и даже думал, что совсем забыл. Но несколько лет назад, когда этот человек стал мелькать и в газетах, и на телеэкране, я его узнал. Хотел даже Ларисе написать, напомнить. Но мы не переписывались… Теперь-то его все знают – Вадим Лесняк, друг и правая рука нашего «Реформатора».

– Вот как! Интересно… А что же это за дом? Адрес помните?

Викентия конечно удивило названное имя – оно было известным. Но по той же причине и разочаровало. Он ожидал от Сарматова большего, надеялся, что тот даст ему ключ к разгадке. А тот всего лишь вспомнил давний, сомнительной достоверности случай. Что-то ему показалось, что-то он почувствовал… Но профессиональная хватка не позволила Кандаурову сразу отступить. Нужно было из этой неясной информации выжать всё, что можно. Поэтому он и спросил, не ожидая, впрочем, ничего толкового, про адрес дома, где происходили встречи.

Сарматов пожал плечами:

– Адреса я никогда не знал. А дом этот очень известный. Здесь, в центре, на главном перекрёстке. И вы тоже его знаете: весь первый этаж занимает самый большой книжный магазин. Огромная арка, двор густо засажен деревьями. А среди них такие уютные полянки для детских и спортивных площадок, доминошные столики… Знаете?

Викентий знал этот дом. И знание это внезапно отозвалось горячей волной в голову. Мгновенно вспомнилось ему: он, новоиспечённый лейтенант милиции, едет на трамвае вместе с полковником КГБ, знакомым с детства дядей Антоном. Одетый в штатский костюм, полковник одобрительно оглядывает его ладную фигуру в милицейском кителе, говорит ласково:

– Ну что ж, Викеша, поздравляю. По родовой тропе пошёл, это верно.

Трамвай едет вдоль длинного дома с широкими стёклами – книжными витринами, – на углу тормозит, открывает двери.

– Я выхожу, – говорит Викентий. – Пороюсь в книгах с первой лейтенантской получки.

– А мне тоже сюда, – полковник легко соскакивает с подножки. – Только не в книжный магазин, а по службе.

Они идут вдоль стены дома, и Викентий просто, чтобы что-то сказать, говорит:

– Разве у вас и здесь есть «контора»?

– Здесь у нас «конспиративная квартира», – спокойно отвечает дядя Антон. – Место встречи с нашими агентами… Ну, лейтенант, мне сюда, прощай пока.

И полковник, махнув рукой, входит в широкую арку, идёт через ухоженный зелёный двор, входит в угловой подъезд левого крыла дома…

Потом Викентий не то, чтобы забыл этот разговор – просто вспоминать было ни к чему. Но вот пришёл случай, и толчком, со дна памяти, вынырнуло воспоминание: чёткая картина, словно вчера пережитая.

– В каком подъезде жили старики, которых навещала Тополёва? – спросил он Сарматова.

Тот уловил изменившиеся интонации, подался вперёд:

– В левом угловом, на шестом этаже… Но ведь это неважно!

– Отнюдь…

Глава 19

Бабье лето кончилось сразу. Осень, словно сердясь за отнятые у неё дни, навёрстывала своё. В холодном, сдирающем с деревьев листья ветре чувствовалось уже дыхание близкой зимы. Миша Лоскутов, если приходил утром первым, непременно распахивал окно в кабинете – невзирая на погоду. А Викентий ещё по вчерашней инерции надел легкий плащ и, войдя, рассердился:

– Вечно ты со своим свежим воздухом! Околел на улице, мечтал отогреться!

– Всё сделаем для дорогого начальника!

Миша окошко затворил, выключил уже кипевший электрочайник и, пока Кандауров раздевался, причёсывался, поставил на стол две чашки крепкого растворимого кофе. Грея о чашку ладони, блаженно, маленькими глотками отпивая напиток, Викентий прикидывал план на день для себя и Лоскутова.

– Всё, что касается гэбистов, дело не простое. Но у меня есть один человек… Я вчера уже с ним связался, он поможет. Хотя… Может быть, я ошибаюсь? И всё – просто совпадение? И Климова вовсе не была связана с КГБ?

– Таких совпадений не бывает, – покачал головой Михаил. – Тот самый дом, тот самый подъезд! Ты же, майор, не так наивен, как этот «Граф», чтоб верить сказочке о старичках-соседях?

– Совпадения бывают самые поразительные, – пожал плечами Викентий. – А вдруг?

– И всё же, Вик, это новый поворот. Когда расследование в тупике, новый поворот даёт надежду.

– Ну, – не согласился Кандауров, – не такой уж и тупик. Машину мы ищем, не всё окружение погибшей проверено…

– А не слишком ли мы глубоко закопались в это «окружение»? Братьев Грёминых проверяли! Когда Климова их знала? В школьные годы! И что оказалось? Один давно в Германии, другой в Америке.

– Коль ты недоволен такими далёкими экскурсами в прошлое, я тебе подкину работёнку из сегодняшнего «окружения».

– Хочешь, угадаю? – Лоскутов хитро прищурился. – И пошлёшь ты меня на душевный разговор к бывшему студийцу Жилину.

– Телепат! – развёл руками Викентий. – Но ты прав. Этого парня мы как-то упустили из виду. А его имя постоянно всплывает.

Викентий замолчал, вспомнив, как сидел он на прогретой солнцем траве рядом с телом мёртвой женщины, листал тетрадь с её записями и впервые прочёл имя: «Дима Жилин»… Тряхнул головой, отгоняя видение, продолжил:

– И заметь: рядом постоянно вспоминается какой-то «спонсор», который якобы есть у Жилина. Правда ребята – Белов, Романов считают, что это может быть выдумкой. Жилин очень самолюбив.

– А если не выдумка? Если Жилин – передаточный пункт информации для этого «спонсора»?

– Вообщем, фантазируй, Миша. Но и факты ищи. Жилин – твоя линия. Даже если это – пустышка, полезно будет пообщаться с противной стороной. Ведь до сих пор мы говорили с теми, кто любил Климову.

Кандауров глянул на часы, подкрутил колёсико.

– Включи-ка приёмник, – попросил он. – Сверю время. На десять у меня назначена встреча, а человек этот любит точность. Одно слово – работник КГБ, хотя и бывший.

* * *

Антон Антонович был давним другом его отца. Война свела двух молодых лейтенантов в полковой разведке. Оба были родом из этого города, оттого и держались вместе. Кто, кого и сколько раз прикрывал в рискованных рейдах – не считали. Летом сорок пятого оба получили назначение в милицию. Ошалелая от военной неразберихи «малина» лезла из всех нор, и фронтовики-разведчики в самую пору пришлись в органах. А года через два Антона перевели в другое ведомство – НКВД. Так пути фронтовиков немного разошлись, но дружба не ослабела.

Дверь Викентию открыла жена Антона Антоновича, обняла, помогла раздеться. А у входа в комнату его поджидал сам хозяин.

– Проходи, Викеша, проходи! Ниночка, давай нам в кабинет чай, пироги, что у тебя есть!

Нина Сергеевна, расставляя чашки и наливая крепкий чай, ласково упрекнула:

– Давно не был у нас, Викеша…

Наверное, только в этой семье его ещё называли так, по-детскому, потому что знали с детства. У Нины Сергеевны внешность классически учительская: белые, как снег, волосы уложены в аккуратную завивку, живые тёмные глаза, моложавое интеллигентное лицо, белый кружевной воротничок на тёмном платье. Она и была учительницей младших классов – давно когда-то. Викентий учился у неё, и к нему да к своему сыну Серёже она была особенно строга. Сейчас Сергей служил на одном из кораблей военной эскадры, жил с семьёй в порту Находка.

– Я ждал, что ты ко мне придёшь, – сказал Антон Антонович.

– И знаете зачем?

– Знаю, что расследуешь убийство поэтессы Тополёвой. И рано или поздно, но услышишь о её связи с нашим ведомством. От мужа?

– Нет, – Викентий покачал головой и потянулся за ещё одним горячим пирожком. – Мужу, похоже, она ничего не говорила. От другого человека.

– Да, да, – покивал головой Антон Антонович. – Тот парень, который ей много лет не давал покоя, голову морочил!

– Всё-то вы знаете, кагэбисты! Даже если на пенсии! – воскликнул Кандауров. – Но откуда такие подробности?

– А ты, дружок, сам того не зная, обратился прямо по адресу. Ведь именно я работал с Ларисой Тополёвой с самого начала.

И улыбнулся довольно, откинувшись на спинку кресла.

… Антон Антонович прекрасно понимал, что методы работы и его, и его коллег не всегда можно назвать благородными. Но всегда считал: цель оправдывает средства!

Да уж, как бы фарисеи и демагоги не ужасались по поводу этого иезуитского изречения, но любая власть гласно или негласно его придерживалась. Сейчас, накануне последнего десятилетия века, девиз сей особенно входит в силу. Тем более в стране, где старое и новое – в непримиримой схватке, где неизвестно, что выживет, а что погибнет, что хорошо, а что плохо… Впрочем, речь о делах давних.

– Я, Викентий, консерватор, и тем горжусь! В работе нашей службы было и такое направление: следить за умонастроениями творческой интеллигенции и особенно молодёжи. Я ведь был немного постарше твоего отца и до войны успел окончить два курса литфака в педагогическом. Потом, правда, уже туда не вернулся. Как попал в милицию, так пошёл учиться в юридический. Но литфак мой, видимо, сыграл роль, когда меня определили работать с молодыми литераторами.

– И что, Антон Антонович, в самой деле была нужда в такой работе?

– Об этом много можно говорить, дружок. Если коротко: подобного рода деятельность существует в каждой стране при любом крепком правительстве… Но ведь у тебя конкретный интерес?

– Да, конечно.

Викентий пожал плечами. Разве он по своей службе не знает, что кристально чистые методы не всегда годятся? Ему ли быть брезгливым.

– Ну, так слушай. И подымим немножко! Нина Сергеевна не разрешает мне это в кабинете, выгоняет на балкон. Но ради такого гостя промолчит. А мы и воспользуемся.

Антон Антонович, довольный, вытряхнул сигарету из пачки. Давным-давно, когда он позвонил Ларисе Тополёвой по телефону, тоже стояла осень. Он назвался удивлённой девушке, чётко произнеся имя, отчество и место работы – комитет государственной безопасности.

– Хочу попросить вас, Лариса, помочь мне кое в чём разобраться. Думаю, лучше вас это никто не сделает.

Улыбнулся, почувствовав, что собеседница заинтригована, и назначил встречу на следующий день.

– У вас когда кончаются занятия в институте? Вот и хорошо, в половине второго жду вас в сквере. Нет, не институтском – при Дворце культуры.

Институтский скверик для подобной встречи был слишком оживлённым. А тот, другой, хотя и располагался неподалёку, всегда пустовал. От этого его аллеи казались одновременно уютными и тревожащими.

Антон Антонович встретил Ларису у самого входа. Они сразу понравились друг другу. А когда сели на скамейку, стряхнув ворох шуршащих листьев, он сказал:

– Мы получили анонимное письмо… В наше ведомство такие послания время от времени приходят. В этом речь идёт о вашей, Лариса, литературной студии, вернее – о её руководителе. Вениамин Александрович – верно?

Девушка была искренне удивлена:

– Да разве об этом человеке можно что-то плохое сказать?

– Я сказал, что плохое? – Антон Антонович улыбнулся. – Но вы правы: в анонимных письмах о хорошем не пишут.

– Вы меня спросите! – Она уже горячилась. – Я всё точно скажу!

– Как видите, мы и решили вас спросить. И знаете, Лариса, ваше слово поставит в этой истории точку. Мы вам доверяем: у вас прекрасные родители, труженики, вы сами прошли рабочую школу…

И он рассказал девушке, что Вениамина Александровича обвиняют в национальных пристрастиях: он, якобы, протаскивает в литературу ребят еврейской национальности, и пристрастно критикует других…

Литстудия… Без неё Лариса себя не представляла. Какие ребята здесь подобрались – молодые, открытые миру и людям, уверенные в себе, однако и в других готовые видеть талант. Годы прошли, казалось, незаметно, однако у двоих успели уже выйти книги, и у Ларисы первая серьёзная публикация появилась – большая подборка стихов в коллективном сборнике.

Каждый раз после летних каникул она с особым нетерпением ждала сентябрьских литстудийских собраний. И в этом году встреча была такой радостной. Соскучившись друг по другу, ребята долго болтали о том, кто где провёл лето, что видел, что произошло. Женя Дашевич успел жениться, а Иван Кравченко, наоборот, развестись. Вениамин Александрович отдыхал в Дубултах, в Доме творчества Союза писателей, и рассказывал им о своих новых интересных знакомствах. Как любили они его истории! Он, критик и литературовед, уже очень пожилой человек, лично встречался со многими знаменитыми, ушедшими из жизни писателями, знал такие подробности их жизни – трагедии, драмы, фарсы, детективы, – что студийцы слушали, замерев.

И, сидя в осеннем скверике, в пустынной аллее на обсыпанной листьями скамье, Лариса говорила очень внимательно слушавшему её человеку:

– Судите сами: у Роди Прошина почти год назад вышла книга – первая из нашей литстудии. У Ивана Кравченко – сборник рассказов. А недавно издан коллективный сборник молодых поэтов города. Там почти все авторы – ребята из центральной студии, из наших – я одна. Но зато у меня самая большая подборка! Да разве это всё появилось бы без Вениамина Александровича? Он сидел с нами, составлял подборки, дорабатывал, в издательство, как на работу ходил! Ведь это так трудно – первую книгу выпустить! И мне он говорит: «Пора готовить книгу». А вот у Жени Дашевича ничего не выходит. Хороший поэт, и Вениамин Александрович его тоже любит, как всех нас, и помогает. Но считает, что до книги ему ещё надо дорасти, поработать. Вот так…

Лариса покачала головой. Она точно знала: никому из её друзей-студийцев не приходило в голову размышлять – кто какой национальности. Потому и обвинения в адрес Вениамина Александровича смешили, но и возмущали.

У сотрудника службы безопасности были добрые карие глаза, седые виски. Он слушал так внимательно, говорил с таким уважением. Как искренно благодарил он её за помощь!

– Теперь нет никаких сомнений: анонимка – грязный поклёп! Вы, Лариса, всё так наглядно представили.

И её наполняло гордое, восторженное чувство. Ещё бы! Она помогла отвести нелепые подозрения от любимого учителя! Этот симпатичный человек, Антон Антонович, дал ей возможность сделать это. Как она ему благодарна!

Глава 20

Через много лет, вспоминая первую встречу и первый разговор с Антоном Антоновичем, Лариса подсмеивалась над собой. Конечно же, кагэбистам было прекрасно известно всё то, о чём она тогда с таким запалом ему рассказывала. И было ли вообще то анонимное письмо – предлог к её вербовке? Но она не сердилась на кагэбиста. Он был приятный, умный человек. Пока она общалась с ним, считала, что причастна к благородному делу: ограждению хороших людей от происков подлецов. Антон Антонович не заставлял её кривить душой, не требовал информации. Скорее, сам посвящал её во многое из того, что происходило вокруг и с чем девушка до сих пор не сталкивалась. Ещё во время первой встречи их разговор продолжился легко и непринуждённо. Оказалось, что Лариса почти ничего не знает о литературной жизни города.

– Вы не бываете на центральной литстудии?

– Бываю, но редко. Мне там не нравится.

Не так давно Вениамин Александрович сам сказал своим студийцам:

– Ребята, надо «выходить в свет». Бывайте на занятиях и в центральной литстудии. Там вы, правда, ничему не научитесь, но общаться всё же надо.

Он оказался прав. Туда ходили не учиться литературному мастерству, а именно общаться. Лариса привыкла к ритму занятий своей студии. Это была настоящая школа. К каждому обсуждению готовились тщательно. Стихи или прозу размножали под копирку и раздавали заранее ребятам. Их рецензии были не просто хвалебные или ругательные: главным считался анализ недостатков, деловые советы. Ларисе случалось сгоряча не принимать замечания, сердиться: «Нет, меня не поняли, всё не верно!» Но через недолгое время, просматривая стихи, она с удивлением видела: а ведь правы были ребята и руководитель… Уже через год таких литстудийских занятий девушка ощутила, насколько стала сильнее и опытнее в поэзии, как сразу замечает самодеятельность, банальность в стихах других начинающих.

На центральной литстудии оказалось много шума, дискуссий, болтовни, но никакой толковой работы. Все собирались в старинном здании, где размещалась городская писательская организация. Был там небольшой уютный зал с трибуной. Вот на эту трибуну выходил молодой поэт или прозаик. Он читал, а студийцы в зале пересмеивались, бросали реплики, говорили о своём, а то и выходили на балкончик курить. Потом все дружно кричали: «Перерыв!» – и шли в соседнюю комнату играть на бильярде. Кое-кто на ходу просматривал только что читанную рукопись – заранее к обсуждению здесь не готовились, всё делалось спонтанно, с наскока. Вернувшись в зал, все дружно набрасывались на выступавшего, причём часто невпопад, толком ничего не запомнив. Жёсткая критика не пугала Ларису: у себя на студии они тоже друг другу спуску не давали. Однако тут, на центральной, преследовались иные цели – дать понять молодому, что он бездарь, осмеять, позабавиться. Были, правда, здесь свои «неприкасаемые» – студийцы-корифеи, непризнанные гении. Этими можно было только восхищаться. Вокруг них ютились подпевалы, которым тоже перепадала частица снисходительного признания – «способный малый».

К своему удивлению, в этой разношерстной компании Лариса встретила Аллочку Палиевскую – свою бывшую одноклассницу. Вместе они доучились до восьмого, потом Аллочка переехала жить в другой район и Лариса её совсем не видела. Теперь же это была холёная, волнующе-полная, томная молодая женщина. Палиевская успела уже «сходить замуж» и «вернуться», писала исключительно любовно-интимную лирику. Она взялась было опекать бывшую подружку, но Лариса приезжала на занятия редко, и Аллочка скоро потеряла к ней интерес.

Нет, Ларисе совсем не нравилось на центральной студии, хотя у неё почти сразу появился шанс войти в число признанных. А дело было так. Одно из занятий оказалось «пустым»: желающих читать не нашлось. Тогда писатель, руководивший студией, неожиданно сказал:

– У нас тут есть ребята из кружка машиностроительного завода. Может быть, они почитают? Вот молодая поэтесса Лариса Тополёва…

Ларису резануло пренебрежительное «кружок», но волнение и желание выступить пересилили обиду. Она пошла к трибуне. Прочитала немного, стихотворений пять, а последним – своё любимое, об ипподроме. Всё-таки год занималась верховой ездой.

Когда возвращалась через зал на своё место в последнем ряду, вся была в напряжении. Прикусила губу и сжала кулаки. Знала: кто-то непременно подколет. И точно: один из подпевал, записной остряк, дождавшись, когда она приблизится, громко сказал:

– Кобылячьи стихи!

Не дав ни секунды на паузу, развернувшись к нему, Лариса отпарировала:

– Жеребячья реакция!

Зал грохнул хохотом. Остряк растеряно вертел головой, а она без остановки прошла и села. Только лицо горело. А в перерыве один из корифеев сам подошёл к ней, сказал доброжелательно:

– У тебя, девочка, хорошие стихи. Мы тут после занятия соберёмся компанией, присоединяйся.

Но она со своими ребятами сразу уехала домой. И появляться на центральной литстудии особенно не рвалась.

* * *

Антон Антонович был с Ларисой согласен.

– Да, обстановка там не столько творческая, сколько разгульная. Я понимаю ваше нежелание в неё окунаться. Но коль вы уже выбрали литературную стезю, бывать там придётся. Хотя бы для того, чтоб быть в курсе писательской жизни города.

Ещё на первой встрече он рассказал девушке кое-что интересное из этой писательской жизни. Предложил и в дальнейшем поддерживать отношения. «Буду вашим советчиком и информатором. Вы писатель начинающий, неопытный. Я же, как вы догадываетесь, человек хорошо осведомлённый. Помогу во многом разобраться». Лариса была счастлива. Как повезло ей! Такой друг и советчик из такой романтической организации!..

Антон Антонович слово своё держал: много рассказывал сам, почти ничего не выспрашивал у неё. Встречались не часто – раз в месяц, иногда чаще, иногда реже. Он звонил, и она приходила в тот самый сквер, на ту аллею. Гуляли, разговаривали. «Не приходилось вам встречаться с Бабичевым? Или слышать о нём?» Лариса отрицательно качала головой: «Слышала краем уха – вроде исключён из Союза писателей». «Хороший был поэт, начинал мощно. Один из первых его сборников назывался «Октябрьские зарницы» А потом, где-то в середине шестидесятых годов, познакомился с писателями Даниэлем и Синявским. Эти уже публиковались за границей под псевдонимами Абрам Терц и Николай Арак, клеветали на свою страну. Их вскоре осудили, но Бабичев через них уже общался с антисоветчиками из окружения Сахарова… Слышали о таком? Тоже краем уха? Ну, я вам потом расскажу… Попал под их влияние, стал активно участвовать в деятельности «Международной амнистии» – такая вредная организация, которую очень поддерживают спецслужбы Запада и США. Это идеологический диверсант в нашей стране, и Вадим Бабичев стал его агентом. Стихи начал писать злобные, оплёвывать всё, чем мы живём. Советский народ называет свиньёй, пожирающей свой помёт…»

Ларису передёргивало, чувство брезгливости и неприятия услышанных строк переходило на незнакомого ей человека. И, конечно же, она считала справедливым, что в прошлом году писатели города исключили Бабичева сначала из партии, а потом и из своей организации. Антон Антонович не всё, конечно, рассказывал девушке. Он сам был на том писательском собрании, видел, как высокий худой человек напряжённо слушал выступления своих коллег, надеясь, видимо, встретить хотя бы одну поддержку. Но были только осуждения. И тогда он сказал: «Меня трудно переубедить. Не стану обманывать вас: не смогу отказаться от своих убеждений. Люди, чьей дружбой вы меня попрекаете, честны, и я верю им. Думал, и вы меня поймёте». Тут он махнул рукой и заплакал, отвернувшись к окну. А переборов себя, добавил с горечью: «Вы же писатели, коммунисты! А думаете и решаете по указке сверху!»

Знал сотрудник КГБ, что много по-настоящему честных и искренних людей крутилось в диссидентском движении. Им показалось, что от хрущёвской «оттепели» до полной свободы один шаг и его можно взять с разбега. Саму «свободу» они представляли смутно, о её последствиях не задумывались. Их будоражила поддержка Запада, они ощущали себя людьми значительными. И через несколько лет они научились, не без помощи опытных советчиков, видеть в своей жизни только плохое, не замечая иного. Они хотят лучшего будущего! Благими намерениями…

«Благими намерениями вымощена дорога в ад» – не раз придет Ларисе на ум эта поговорка уже в восьмидесятые годы. Теперь, вспоминая свои разговоры с Антоном Антоновичем, думая о них, она понимала, что он многого не договаривал. Сейчас о диссидентах пишут восторженно, они – герои и мученики. Лариса соглашалась: да, лучшие из них были настоящими правдоискателями. Но идеалы и их воплощение так часто не совпадают. Неужели они, правозащитники, оглядываясь нынче на раздираемую противоречиями великую державу, озлоблённый, воюющий и нищающий народ, на вылезшую из всех щелей мафию, на перевёртышей-партократов, вновь правящих бал, – неужели они не хватаются за голову и не думают: «Ведь это всё сделали мы! Разве этого мы хотели?..» Сейчас ругают большевиков: что натворили в семнадцатом году! Но разве, ведя народ к революции, они думали о разрухе, гражданской войне, культе личности? Конечно, они тоже мечтали о лучшем будущем и считали, что правы… Ошибки истории повторяются!

И тогда, девчонкой, и став взрослым человеком, Лариса испытывала к Антону Антоновичу добрые чувства. Он научил её анализировать и вырабатывать собственное мнение, понимать внутренне течение внешне обычных поступков. Однажды она пожаловалась ему:

– Не понимаю, что происходит. На последнем занятии центральной студии такое творилось!..

Хоть и с некоторой неохотой, но она стала чаще ездить на центральную. К тому же, это делали почти все ребята её студии. Недавно предложили обсудить стихи Родиона Прошина. Родя охотно согласился и на последнем занятии вышел на трибуну. Он читал и новые стихи, и те, что Лариса уже слышала. И вновь она восхищалась… Да, но почему кривятся хорошенькие губки Аллочки Палиевской? Что это так раздражённо постукивает ногой молодожён Женя? Он последнее время как-то изменился, на своей литстудии бывает редко, зато здесь – всегда… Жёлчный, маленький, курчавый Саша Черняк зло строчит, не поднимая головы от блокнота, а главный оратор – юный критик Илюша Шеин, саркастично улыбается. Неужели такую реакцию вызвали стихи Родиона – новый исторический цикл? О чём же там речь? Страстное обращение к русским князьям, собирающимся на первую битву с татаро-монголами: забудьте ссоры, роднитесь, перед вами страшный враг! Автору известны последующие события, и оттого особым трагизмом наполнено его обращение. И вопреки разуму кажется: вот так, выкрикнув свою боль, он сможет исправить прошлое. Или это речь о настоящем?.. Другое стихотворение – предостережение людям, считающим, что происходящие где-то далеко события не коснуться их. Ошибаетесь! – восклицает автор. Чёрным смерчем пронеслась над страной беда, чёрными веками легла на землю. Оттого, что никто не придавал значение далёкому клубящемуся облачку в далёкой степи – пыли от копыт скачущих ордынцев…

Так чувствовала и понимала стихи своего состудийца Лариса. Странным ей казалось восприятие других ребят, но всё же того, что услышала – не ожидала.

– Зачем тянуть прошлое за уши к настоящему! Что за двусмысленные аналогии! – почти задыхался Черняк.

– Если человек так любит патриархальное прошлое, пусть едет в свою любимую деревню. Там такие отношения наверное ещё в ходу, – откровенно издевалась Аллочка.

– Где же тут поэзия? – восклицал патетически Илья. – Что за строчка: «Отчизна, Родина, Россия, высокогорные слова!»? Мне сразу пришла на ум строка из Мандельштама: «Россия, Лота, Лорелея». Вот где поэзия, музыка, проникновение в образ России! А это всё – «паровоз», сплошной «паровоз».

Лариса увидела, как склонил голову, словно упрямый бычок, крепыш Иван Кравченко. Он был прозаик и обычно в поэтические дебаты не вмешивался. Но вдруг хлопнул ладонью по столу и сказал словно даже спокойно:

– Знаете, о чём я тут подумал? Как, должно быть, травили при жизни Николая Рубцова вот такими красивыми цитатами вот такие знатоки поэзии. Что же, мол, он пишет простым русским языком? Разве можно!

Сама Лариса слушала молча, несколько оторопело. Для неё прочитанные стихи были бесспорно талантливы и значимы. Она никак не могла понять: отчего такое ярое их неприятие?

… Антон Антонович выслушал, улыбнулся.

– Ларочка! – он впервые называл её так: словно взрослый маленькую девочку. – Вы столкнулись с явлением, которое гораздо старше вас. И если литература – ваше призвание, а я в это верю! – постоянно будете с ним сталкиваться.

– Зависть? Соперничество? Ведь у Прошина уже книга вышла.

– Ну, этого добра тоже всегда будет в достатке. Однако я о другом. Славянофильство и западничество – слыхали такие термины?

– Только слыхала. – Девушка, припоминая, чуть нахмурила брови. – Но знать не знаю.

– Не удивительно. Даже когда у нас в стране шли баталии против «преклонения перед западом», и тогда о славянофилах помалкивали. Странно, но они были в опале про всех правителях: в царское время, после революции, после войны, и в хрущёвскую «оттепель». И те, кого мы называем «диссидентами» – они ведь тоже устремлены на запад и любимы там.

– Но почему?

– Знаете, Лариса, я вам лучше подберу литературу о славянохристианах – они сами себя так называли. Статьи Хомякова, братьев Киреевских… Хотите?

– Мне очень интересно!

– Вы славная девушка! – Антон Антонович положил ей ладонь на волосы, слегка погладил, опять же, как маленькую. – Мне очень нравится, что вы не боитесь откровенно признаваться, когда чего-то не знаете. Всегда поступайте так, и вас будут только уважать.

Всю жизнь Лариса так и делала – прямо и спокойно признавалась собеседнику: «Нет, я этого не знаю». Даже перед молодыми своими студийцами.

Тот разговор запомнился. Он дал молодой поэтессе новые знания и, главное, – направление жизненных и творческих привязанностей. И ещё поняла она одну вещь.

– Хорошо, пусть ребята из центральной литстудии знают больше меня, – сказала она. – Но они так молоды! Неужели уже такой раскол?

– Само по себе ничего не бывает, – согласился её собеседник. – Что говорил на том занятии руководитель?

Руководитель… Упрекнув Аллочку в нетактичности, Сашу – в категоричности, Илью – в горячности, он сам очень деликатно, но всё же обрушился – другого слова трудно подобрать, – на стихи Прошина. Нет, он не отказал ему в мастерстве. Отметил удачные рифмы, ритмические переходы, образность. Но… неверная трактовка исторических событий, недопонимание того прогрессивного, что происходило в стране во времена потомков Чингиз-хана. Да и это частое повторение – «татары», «монголы» – к чему? Не попытка ли возродить в людях ненависть к братским ныне народам?.. Говоря всё это, руководитель постоянно повторял, что очень ценит поэтический дар Прошина – «вы же знаете, ребята, у него неплохая книга вышла». Но прочитанный цикл… нет, это явно авторская неудача!..

– Ну что ж, – пожал плечами Антон Антонович. – Всё ясно. Такими вещами, как направление умов молодёжи, руководят взрослые опытные люди. Они знают, что делают…

* * *

– Но ведь и вы занимались тем же, дорогой Антон Антонович! – Викентий покачал головой. – Направляли Тополёву, учили её так, как вам казалось правильным.

– Конечно, – охотно согласился пенсионер, – так я и делал. Жаль, что наше общение скоро прервалось.

– Рассказывайте дальше, – попросил Кандауров. – Только сначала вот что: зачем всё-таки нужна была вам эта девочка? Информацию от неё, как я понимаю, вы почти не имели. Наверняка были более серьёзные осведомители. Признайтесь, дядя Антон, вам просто было с ней приятно общаться?

– Ты, Викентий, сейчас углубляешься в её жизнь… Почувствовал, наверное, что Лариса была человеком цельным и очень обаятельным. Однако из-за одной приятности чувств я время тратить бы не стал… А, хитрюга! – воскликнул Антон Антонович и погрозил пальцем. – Хочешь поддеть старика! Сам-то не понимаешь, что к чему?

– Воспитывал себе идеального идейного агента?

– Что ж, ты прав. Хотя, если «идеальный» и «идейный», то это уже не агент, а помощник, единомышленник. У тебя ведь тоже есть свои «источники информации»? И люди они самые разные. Кто со злости наговорит на соседа. Другой откликнется на обещанное вознаграждение. А иной оставит неотложные дела, переступит через свою застенчивость и придёт к тебе со своими подозрениями.

– Таких меньше всего…

– Да, у нас приблизительно такая же картина. Только психология людей, с которыми я работал, тоньше – всё-таки творческие личности. Однако, если уж случались крайности – то самые мерзкие. В литературной среде у нас, конечно же, были свои люди – и среди профессионалов, и у молодёжи. Их было две категории. Или ущербные, обиженные и обозлённые, или те, кто искренне верил в важность своей миссии, шёл на контакт радостно и добровольно. Беда только, что информация и тех, и других оказывалась во многом необъективной. Первые охотно обливали грязью всех и вся. Вторые со всей серьёзностью и принципиальностью видели враждебные происки там, где была просто болтливость, или легкомыслие, или позёрство… Наше ведомство в семидесятые годы от хвори огульной подозрительности избавлялось. Мы хотели иметь объективную информацию. Для этого рядом с обозленными и излишне принципиальными нам нужны были другие помощники: доброжелательные, искренние, в чём-то даже наивные. С их помощью мы проверяли сведения других источников, просеивали их. Но таких людей терпеливо растят, приручают… Лариса Тополёва должна была бы стать именно таким помощником. Но я внезапно получил важное задание и должен был надолго уехать из города. С Ларисой стал работать другой человек… Как и везде, дураков у нас тоже хватало!

Глава 21

В небольшом и очень уютном читальном зале Кандауров просматривал подшитые в папку бумаги. В верхнем правом углу этой стандартной папки стоял штамп «Секретно». Библиотека спецархива располагалась на восьмом этаже массивного здания. Здание было вроде бы своё, родное, МВДевское. Но Кандауров за все годы работы никогда не попадал в это крыло, имеющее отдельный ход.

Один за другим аккуратно переворачивал он листики: то отпечатанные на машинке, то написанные от руки. На машинке отпечатано было то, что касалось самой Тополёвой: время её встречи с сотрудником, тема разговора, выводы. От руки писала Лариса свои «отчёты».