Качели судьбы Глебова Ирина
– Севочка, – шепнула она ему, – все тобой любуются, ты самый красивый!
Они уже хорошо выпили, шумно веселились, и Севе были приятны и Олин шепоток, и взгляды девушек, и анекдоты парней, и вообще все эти ребята.
Сидели в саду допоздна, но потом разговоры и смех стали увядать, и хозяйка Катя предложила всем идти спать. Спать и вправду хотелось. В доме было две комнаты, Сева думал – одна для девушек, другая для парней. Но Катя сказала:
– Ты, Лёля, ложись с Севочкой на диване, мы с Витей тут, на матрасе, на полу. И Лене с Толиком есть ещё матрасик.
И убежала во вторую комнату расквартировывать других гостей.
Сева хотел лечь одетым, но побоялся, что утром брюки окажутся сильно мятые. Он остался в футболке и плавках, и тут же к нему под одеяло нырнула Олечка в одной комбинации. Он обнял её, шепнул: «Спокойной ночи», и почти сразу заснул, не слыша, как укладываются другие.
Просыпался он медленно: какой-то звук неумолимо вползал в сознание, тело словно обдувал лёгкий навязчивый сквознячок. Вот он открыл глаза и сощурился: комната была тускло освещена, а по груди и плечам его гладили Олины руки, быстро и горячо касались её губы и она приговаривала:
– Проснись, Севочка, я не могу, проснись!
Шум доносился от пола. Сева повернулся в ту сторону и испуганно отпрянул. Там, на матрасе, голые, вцепившись друг в друга катались, постанывая, Катюша и Виктор. Парень впился губами, причмокивая, в один сосок женщины, его рука терзала другой её сосок, животы вжимались один в один, её ноги обхватывали поясницу парня и пятки колотили по его телу. Вдруг Виктор выпрямился и, стоя на коленях, стал резкими бросками посылать себя вперёд – всё быстрее и быстрее… Сева не мог оторвать от них взгляд, а сердце бешено колотилось. Но вот он почувствовал, что Оля спускает с него плавки. Он внезапно пришёл в себя, повернулся к ней. Ему казалось, он сейчас её оттолкнёт, может даже ударит! Но он увидел её огромные молящие глаза, голое тело с торчащими грудями… И зарычал по-звериному, и обхватил судорожно, и вошёл – нет, вонзился в неё, продолжая хрипло стонать и в бредовом мороке слышать её крики и всхлипы… Когда все кончилось и он лёг на спину, в висках больно стучало, сам он был опустошён и апатичен, думать о том, что произошло, не хотелось. Но Оля, восторженно прижимаясь к нему, шептала:
– Севка, ты супермен! С ума сойти! Я так и знала, что тебя это возбудит, так и знала!
И что-то ещё говорила, он не слушал. Только обрывок уловил:
– Тебе понравится! Вот увидишь…
Она скользнула, проструилась по нему всем телом к краю дивана. Севе было всё равно, куда она идёт. Он пытался удержать себя от окончательного понимания всего происшедшего, справиться с подступившей гадливостью и тошнотой. И как раз в этот момент он услышал вновь внизу громкую возню, визг, крик:
– Севка, иди к нам, тебя тут не хватает!
С расширенными глазами он повернулся и не сразу понял, что перед ним клубок из трёх девушек и двух парней. Перед глазами поплыли груди, ягодицы, волосатые ноги, торчащие из них наросты… Мелькнуло Олино лицо, улыбка, искажённая вожделением в гримасу. Её тонкая рука из-под чьего-то плеча махнула призывно:
– Иди скорее, с ума сойти, как здорово!
Всеволод вскочил, схватил в охапку свои вещи, сложенные в углу дивана, бегом бросился на веранду, скатился с крыльца в сад. Там его вывернуло наизнанку – судорожно, со всхлипами. Немного придя в себя, он ощупью нашёл колонку, умылся, оделся. И пошёл по ночному посёлку, скудно освещённому фонарями, туда, откуда доносились перестук колёс и гудки. Он всегда хорошо ориентировался на местности и вскоре вышел к железной дороге, прямо к маленькой беседке на платформе. Здесь было пусто, первая электричка пойдёт, наверное, рано утром. Сева сел на скамейку, глубоко дыша и ощущая босыми ногами прохладу земли. В пылу своего бегства он не вспомнил о туфлях и не жалел об этом.
Налетел ещё один скорый поезд, обдав парня порывом ветра, пахнущего железом и дальними странами. Этот ветер сдул с него липкий гадливый пот похоти. Он задохнулся, но не отвернул лица. И пока вагоны грохотали мимо, дышал открытым ртом…
На работе он попросил отпуск и почти сразу уехал в свой северный город, где лето бывает знойнее и благодатнее, чем на юге. Уехал в мир детских воспоминаний, юношеских привязанностей, участливого понимания, добросердечия и дружбы. Вернулся обновлённый, но тревога сжимала сердце. Впрочем, она тут же растворилась, лишь он узнал от ребят в общежитии, что суд над Ларионовым состоялся, Ольга получила развод и уехала с каким-то мужчиной совсем из города.
И вот на своей общежитской кухне, глядя на закипающий на плите чайник, но ничего не видя, слыша, как в тумане, Ларисин голос, Всеволод с тоской думал: «Как всё в жизни связано! За всё надо расплачиваться».
Лариса написала Славке короткое письмо. Что-то вроде: нельзя вернуть прошлое, прости, если виновата, выхожу замуж, надеюсь, и ты ещё будешь счастлив, ведь мы так молоды…
Всеволод ничего не рассказал ей. Оставшиеся дни до свадьбы, как ни пытался скрыть, был угнетён. Лариса чувствовала это, выпытывала. Однажды вечером, греясь в её подъезде у горячего радиатора, она была особенно нежна и настойчива, и Сева чуть было не открылся. Но в последний миг ужаснулся: как рассказать ей обо всём? Да она уйдёт и знать его не захочет!
Когда они были уже больше года женаты, Всеволод встретил Ларионова. Молодые Климовы жили у родителей Ларисы, а Сева после работы забежал в своё бывшее общежитие повидать ребят. Шёл через сквер, а навстречу парень с яркой, отливающей медью шевелюрой. Мелькнула мысль: «Он уже вышел из заключения? Так быстро? Попал под амнистию?» Ларионов узнал его, остановился, не доходя двух шагов. Стал и Всеволод. Они смотрели друг на друга в упор, холодный весенний дождик, до сих пор слегка моросивший, вдруг пошёл сильнее, и громыхнул негромкий раскат. Первый гром этого года.
– Ну что? – процедил негромко Ларионов. – Думаешь, шустрый? Обошёл меня на всех поворотах? А я вот по школьной дружбе приду в гости да расскажу Лариске… А? Про тебя и мою жену. Интересно с ней развлекался? Я-то знаю…
Сердце у Всеволода рванулось, заколотилось так неровно, что рука сама поднялась к груди – придержать. Но он сжал её в кулак, перевёл дыхание и сказал спокойно:
– Лариса всё знает. Я сам ей рассказал.
Рыжий сплюнул, продолжая глядеть. Тогда Всеволод молча обошёл его и стал уходить, стараясь, чтоб шаг был ровным, неторопливым. Он уже думал, что ничего не услышит во след, но ошибся. Ларионов крикнул зло:
– Расплатишься за всё!
И Всеволод вздрогнул, потому что сам когда-то себе сказал эту фразу.
Тогда он вновь хотел обо всём рассказать жене. Но опять же не смог. У них в минуты близости такая счастливая и светлая раскованность, в которой и тела, и сердца, и душы становятся одним целым. То, что было у него с Ольгой, похоже лишь внешне. Но не станет ли Ларису эта похожесть тяготить и мучить? Не уйдёт ли их любовь, не выдержав рокового совпадения судеб? И как, начав рассказывать, обойти молчанием день окончательного разрыва с Ольгой? А рассказать обо всей мерзости Ларисе – разве это мыслимо! Да она его к себе не подпустит больше… К тому же, в это время Лариса ждала ребёнка…
* * *
Густой табачный дым плавал по кухне. Исповедь Всеволода Андреевича увлекла Кандаурова, и он не заметил, сколько сигарет, вслед за хозяином, выкурил.
Скрипнула дверь, прошлёпали босые ножки и в кухню заглянул заспанный мальчуган в пижаме.
– Папа, ты здесь?
– Да. Что ты, Федюша?
– Я в туалет.
Через минуту ножки прошлёпали обратно.
– Я укрою его.
Климов встал, вышел. Когда вернулся, сказал:
– Вы сами говорили мне, что убийца был Ларисе знаком. Я теперь постоянно думаю о Ларионове. Да, я понимаю: много лет прошло. Но тюрьма так ломает характеры, озлобляет. Минутная вспышка, воспоминание… Вдруг это он? Тогда я и только я виноват! Как я мог молчать! Если бы Лариса обо всём знала, она была бы с ним осторожна, не села бы в машину…
– Всеволод Андреевич, вы рано делаете выводы. Но то, что вы рассказали, интересно, требует проверки. А почему так долго молчали?
Климов тяжело, через силу улыбнулся.
– Видите, опять молчал… Думал: сам его найду, всё узнаю. Но не сумел. В квартире Ларионовых живут другие люди, ничего не знают. Мне знакомы кое-кто из бывших Ларочкиных одноклассников, но они сказали только, что Славка-рыжий вновь попал в тюрьму, а где сейчас – неизвестно. Вот я и решил к вам идти, просто вы меня опередили.
Глава 16
Несколько раз Климов повторил: «Вы как в воду глядели. Так точно описали тип знакомого, которого неприятно видеть. Это он, это точно он!» И на следующий день Викентий словно чувствовал на себе его неотступный взгляд – мрачный и возбуждённый. Поскольку Ларионов был осуждён и, похоже, неоднократно, получить о нём сведения не представлялось трудным. Майор сразу сделал запрос в информационный центр. Хотя, честно признаться, не верил он в месть отвергнутого жениха через много лет. Закоренелые преступники злопамятны, но это не тот случай. И если уж Ларионова в самом деле мучило желание расплатиться, то логично было бы убить Всеволода Климова, а не Ларису Тополёву. Однако, как поглядеть… Смерть Ларисы – самый тяжкий удар Всеволоду! Но уж слишком изощрённа такая месть. Однако, и что за тип Ларионов – тоже ведь неизвестно…
Вообщем, Кандауров сомневался и выстраивал гипотезы до тех пор, пока не получил ответ. Вячеслав Ларионов по кличке «Лис» отбывал наказание в северной колонии особо строгого режима. Попав под амнистию и вернувшись после короткой первой отсидки, он вновь стал работать в ресторане. Тюремная ли наука, озлоблённость или атмосфера торговой сети – что-то явно повлияло на него. И второй срок этот парень получил за крупные махинации с большими партиями дефицитных товаров. Дело было групповое, и сел он надолго. Читая подробности дела, Викентий только головой качал. Нынче подобные деяния назывались бизнесом и процветали сплошь и рядом. Вслух они не поощрялись, но власти словно наложили «вето» на неприкосновенность новоявленных бизнесменов. Кандауров прекрасно понимал: идёт сращивание структур власти и нарастающего капитала, корни которого почти всегда – из криминального прошлого. Он сочувствовал коллегам из отдела по борьбе с хищениями: тем из них, кто хотел работать честно, сейчас приходилось тяжелее всего. Отлавливать позволялось лишь мелкую сошку, да ещё прижимать буквой закона тех наивных бедолаг, кто, поверив властям, пытался с пустым карманом наладить малые производства, не подозревая, какие преграды, рогатки и ловушки уже расставлены на их пути.
Впрочем, для Кандаурова ничего не менялось: спекуляция, как была, так и осталась мерзостным занятием, как бы она не меняла названия… А Ларионов третий срок получил, не выходя из мест заключения: драка с поножовщиной. Только теперь он отбыл в более дальние и суровые места. Во всяком случае, к убийству Климовой этот человек не причастен. Викентия это радовало. Ему не хотелось думать, что тот, кто любил, мог убить. Тяжко допускать подобное. Да и Ларионов… Каким бы ни стал он сейчас, был когда-то, наверное, неплохим парнем. Иначе Лариса Тополёва, пусть даже и мимолётно, но не допускала бы мысли о замужестве с ним. Кто знает, что повлияло на парня? Торговая среда? Иногда запах гнили сладок и манящ… Или неудачная личная жизнь? В любом случае, Ларионов, как бы ни был он плох теперь, не убийца.
Густеющие сумерки центральной городской улицы освещались фонарями. «Как рано стало темнеть», – думал Викентий, шагая в светлом лёгком плаще нараспашку. В воздухе держался терпкий аромат недолгого бабьего лета. Густой и неторопливый людской поток нёс его туда, куда и нужно – ко входу в метро. Сегодня он, как примерный служащий, окончил работу вовремя, вот и попал в «час пик». Такое случалось крайне редко – профессия и обстоятельства распоряжались его временем, а не он сам.
Длинный, извилистый холл станции метро был, как всегда, ярко освещён. У стен рядами обосновались лоточники. Фирмовые мальчики лениво жевали резинку и продавали её же вместе с импортными шоколадками в блестящих обёртках. Викентий купил однажды такую красиво упакованную штучку, и больше этого не делал. «Третьесортная зарубежная дрянь», – так сказал он сам себе. У лотков с книгами он обычно задерживался, первое время после их появления даже кое-что покупал, несмотря на фантастические цены. Теперь же книг стало больше, все красивые, отлично изданные, в ярких глянцевых обложках, но выбрать было нечего. Сплошные детективы и фантастика американских авторов с определённым привкусом, да многотомные похождения сексапильных Анжелик и Марианн. «Кровавая сексо-мистика» – придумал Кандауров своё определений подобной литературе. И сейчас, быстро оглядев книги, он двинулся дальше.
Из-за колонны доносился гитарный перезвон, и кто-то пел, красиво и томно:
- Скатерть белая
- Залита вином,
- Все цыгане спят
- Непробудным сном.
- Лишь один не спит,
- Пьёт шампанское…
В этом оживлённом подземном переходе постоянно подрабатывали самые разные музыканты. Два паренька – скрипач и виолончелист, играли классические мелодии, а раскрытый футляр от скрипки потихоньку наполнялся мелочью. Иногда наяривал на гармошке краснощёкий мужичок и громко распевал ностальгические: «Не нужен мне берег турецкий» и «Ландыши, ландыши». Он имел успех. Появлялся лысеющий саксофонист с джазовым репертуаром, а в иные дни, прислонившись к стене и положив у ног ушанку, бренчал на балалайке потрёпанного вида человечишко. Гитаристы тоже бывали здесь… Проходя мимо, Викентий почти всегда доставал кошелёк, а иногда останавливался послушать.
Голос невидимого пока певца был приятен и влекущ, гитарные переборы виртуозны, и майор свернул к небольшой толпе, окружившей исполнителя. Прислонясь к колонне, стоял Тимофей Романов. Он отпустил длинные волосы, щёки покрывала экзотическая щетина, которая при ближайшем рассмотрении оказалась всё-таки небольшой бородкой. Цыганский антураж довершала вывернутая мехом наружу безрукавка, оранжевая рубаха с открытым воротом и потёртые джинсы. Он пел, встряхивая кудрями, терзая гитару и слегка заводя глаза. Фетровая шляпа вниз тульёю была набита бумажными деньгами. Вот Тимоша при очередном аккорде вскинул глаза и увидел Кандаурова. Он залихватски подмигнул ему, ударил по струнам и, внезапно оборвав песню, запел другую:
- Мохнатый шмель – на душистый хмель,
- Мотылёк – на вьюнок луговой.
- А цыган идёт, куда воля ведёт,
- За своей цыганской звездой!..
Викентий любил этот романс на слова Редьярда Киплинга. И Тимоша пел его отлично. Вот он в зажигательном темпе повторил:
- Так вперёд – за цыганской звездой кочевой —
- На закат, где дрожат паруса…
И вдруг резко прижал ладонь к струнам, картинно поклонился:
– Дорогие мои слушатели и почитатели! Небольшой отдых артисту нужен. А потом – выполню любой заказ!
Люди разошлись, и Викентий подошёл к Романову. Они пожали друг другу руки.
– Не видал тебя здесь раньше, – сказал Кандауров.
Тимофей пожал плечами:
– Я подолгу не стою, час-полтора. Да и не каждый день. – Он поднял шляпу, артистично взвесил её на ладони. – Видите, пользуюсь успехом, цыганщину у нас любят. Поначалу-то я пробовал свои песни петь. Подавали, конечно, и кое-кто слушал, но очень слабо. А вот сменил репертуар – живу! И люди уже идут, как на концерт.
Викентию просто приятно было видеть этого парня, хотелось спросить его об Ольге Степановне. Но он спросил о другом.
– Ты, Тимофей, Ларису Алексеевну знал лучше многих. И дольше. Среди её круга общения были владельцы машин?
Романов подёргал легонечко струны гитары, раздумывая.
– Знаете, товарищ майор, Климовы о машине никогда не думали, может только о велосипеде для Феди. И среди их друзей люди того же достатка и желаний. Я давно заметил – круг общения человека обычно соответствует его образу жизни. Может, это просто совпадение, но даже студийцы Ларисы Алексеевны люди простые и скромных достатков… Впрочем, у Димы Жилина есть машина. Не его, конечно, родительская. – Тимоша изумлённо щёлкнул пальцами. – Надо же, и в этом есть подтверждение моих умозаключений! Дима ведь ушёл из нашей студии.
– Да, у тебя философский склад ума, парень, – сказал Кандауров с улыбкой. – Но Димина машина – это не та машина. Жилин не мог знать, что в тот вечер у Ларисы Алексеевны не будет провожатого, а занятие кончится так поздно.
Тимофей медленно поставил гитару у стены, медленно поднял глаза. Взгляд его так поразил Кандаурова, что он воскликнул встревожено:
– Тимоша, что такое?
Тимофей проговорил тихо, но очень чётко:
– Дима Жилин как раз и знал обо всём этом.
* * *
В ту субботу Тимофей пришёл на студию попрощаться. Чувство, влекущее его за Светланой, волновало и тревожило. Как обернётся поездка? Уведёт ли он девушку за собой, останется ли с ней, надолго ли?.. Невозможно при такой неопределённости уехать, не повидав Ларису Алексеевну, ребят.
В читальном зале ещё сидели люди, листали журналы и книги, но библиотекарь торопила их: к началу занятия литстудии здесь должно быть пусто. Литстудийцы уже тоже собирались, хотя Ларисы Алексеевны ещё не было. Олег Белов, увидел Тимофея, раскинул руки:
– Тимоша! Глазам не верю! Ты же должен отбыть за прекрасной дамой в дальние страны?
– Отбуду, отбуду, – успокоил его Тимофей. – Сегодня же, но попозже.
Они присели за свободный столик.
– Я рад, что ты пришёл. А то ведь знаешь, как главных критиков Романова и Дубровина нет, так и обсуждение не то, беззубое какое-то. Так и знай: в основном хвалить будут.
– А ты вроде любишь, чтоб кусали? – поддел его Тимоша.
– Почему нет! – Олег отбросил со лба прядь светлых волос. – Тут речь не о любви, а о пользе.
– А где же Анатолий Васильевич?
– Задерживается в командировке, звонил мне позавчера из Донецка, извинялся. Я, знаешь, даже Димке Жилину пожаловался: ни Романова, ни Дубровина не будет, хоть не читай!
Тимофей знал, что Олег и Дима – давние друзья. Спросил:
– А он что, интересуется нашими делами?
– Да, – оживился Олег. – Особенно последнее время, я имею в виду – с весны, перед летним перерывом. И о прошлом, первом занятии расспрашивал.
– Так пусть приходит, – пожал плечами Тимофей. – Лариса Алексеевна будет рада его видеть, она его всегда способным поэтом считала.
– Я тоже Димку звал. Не знаю, что на него наехало. У всех у нас разные привязанности и вкусы, но мы же из-за этого друг другу глотки не грызём. Но он упёрся: «Не нужна мне ваша студия! Всё это говорильня, а дела нет. Вот у меня скоро книга выйдет, вы все позавидуете!» И что-то в этом роде.
Тимоша хмыкнул:
– Если и раньше молодым поэтам трудно было издаться, то теперь об этом и говорить смешно. Кому нужны наши убыточные книжечки стихов? Ни одно издательство не берёт.
– Я Димке то же сказал. Но у него вроде бы какой-то спонсор появился, готовый вложить деньги.
– Ты веришь в бескорыстного спонсора?
– Не очень. Скорее, он его из гордости выдумал. Иначе – и меня бы познакомил, ведь мы друзья.
– Не скажи, Олежка! – Тимоша покачал головой. – Время сейчас такое: странный отпечаток на людей накладывает, характеры меняет. Дима мог побояться тебя знакомить, чтоб ты не перехватил инициативу. Ты ведь можешь, а?
Они посмеялись, а тут и Лариса Алексеевна показалась в дверях…
* * *
Пересказав Кандаурову этот разговор, Тимофей добавил:
– А о том, что занятие кончится поздно, человеку, бывавшему на нашей студии, догадаться не трудно. Когда читается крупная вещь, обсуждение всегда затягивается. Жилин ведь знал, что Белов будет читать большую повесть.
Кандауров помолчал, обдумывая услышанное.
– Ну, и что ты сам об этом думаешь?
Тимофей вновь взял гитару, перебросил через голову ремешок.
– А думаю я, – сказал так, словно делал вступление к песне, – что Дима парень хороший. И какие бы разногласия у него с Ларисой Алексеевной не были, плохого он ей вряд ли хотел.
… Ночью Викентию Владимировичу снились сумбурные сны. Проснувшись, он помнил, что один из снов был связный, увлекательный, с трагическим сюжетом. Но в бодрствующей памяти остались лишь обрывки. Почти всё казалось объяснимо: выхваченная качающимся фонарём тёмная тень тёмной машины, бесшумной, словно призрак… Неудержимо катящаяся в овраг – или под откос? – хрупкая человеческая фигура… Человек, убегающий по узким, с резкими поворотами улочкам, и он сам, догоняющий – ещё немного, и он схватит бегущего впереди, уже руку протягивает, но всё никак! А тот на ходу оборачивается, и он видит лицо… Нет, не видит, глаза слезятся от бега… Всё понятно: даже ночью, пока тело отдыхает, подсознание ищет, анализирует, переживает… Вот только один эпизод ворвался в сон словно из чужой памяти, или это просто болезненная фантазия, которую и объяснить невозможно? Далеко-далеко внизу густые зелёные кроны деревьев, словно пушистый газон. Человеку, глядящему на них с высоты, они кажутся мягким ковром, они гипнотизируют, тянут к себе, зовут… Он наклоняется – дальше, дальше! Но в последний миг вдруг видит между ними заасфальтированный пятачок детской площадки, хочет остановиться, но уже не может. Пронзительно вскрикнув, он летит вниз, прямо на этот серый асфальт… Викентий так и не понял во сне, кто это был? Сам он? Скорее всего, нет, – он словно бы наблюдал эту сцену со стороны. Но чувства, чувства были его! Впрочем, во снах всегда всё так запутанно.
Когда он шёл ещё по пустынному утреннему коридору управления к своему кабинету, увидел стоящего у окна мужчину. Отметил: «Ранний посетитель. К кому?» И сразу же вслед за ним в дверь постучали. Он крикнул, снимая плащ:
– Войдите! – И усмехнулся: «Ко мне, оказывается».
Вошедший спросил:
– Вы майор Кандауров? Я Сарматов. Хочу поговорить с вами о гибели Ларисы Тополёвой.
«Это уже интересно!» – подумал Кандауров, мгновенно оглядев посетителя. О «Графе» он знал не только со слов Тимофея Романова, но, несколько больше, от Всеволода Климова.
Когда Лариса сказала Валерию, что приняла предложение другого человека, тот ей не поверил. Не тому, что предложение это было ей сделано. Как он мог сомневаться в том, что в Ларису влюбляются и мечтают о ней! Нет, он не поверил, что она собирается замуж за другого. Этого не могло быть! Их любовь, их близость, их духовное единство прошли испытания горькие и счастливые, пережили годы! Она не может любить никого, кроме него! Она просто пугает, хочет его поторопить, заставить наконец действовать, не верит, что он и в самом деле принял решение… Что ж, она, Лариса, имеет на это право: сколько можно ждать, сколько он будет её мучить! Он, Валерий, понимает её. И поторопится.
И граф развил бурную деятельность. Через полтора месяца он подучил официальный развод. За это время он не звонил Ларисе, не пытался с ней увидеться. Хотел прийти к ней свободным человеком. Но обрадовать Ларису ему было не суждено. Дверь ему открыл её отец, посмотрел удивлённо, потом взгляд его погрустнел, стал сочувственным, он сказал:
– Разве вы не знаете, Валерий? Лариса вышла замуж. Сейчас они уехали к родителям Всеволода…
Так граф узнал имя её мужа. А через полгода, в один жаркий полдень они случайно встретились на улице, в центре города. Лариса познакомила парней, и они стояли минут двадцать разговаривали – маленький островок в шумно текущей мимо людской сутолоке. И всё время граф, не отрываясь, глядел на Всеволода. На следующий день Валерий встретил её у входа в институт после лекций, сказал:
– Мне очень понравился твой муж. Я думал о нём совсем иначе. Теперь понял… А я скоро уеду…
Всеволоду граф тоже понравился. Он сказал Ларисе:
– Мне жаль его, он всё ещё тебя любит…
* * *
Человек, стоящий перед Кандауровым, был высок и массивен. Однако его стать не имела ничего общего с тучностью: лёгкие, свободные движения, широкий разворот плеч, стройные спортивные ноги. Немного прихрамывал, но Викентий тут же вспомнил, что этот человек недавно попал в автокатастрофу. Не удержался, сказал:
– Граф де ля Сарматов…
Чёрные брови изогнулись, выражая удивление, ладонь нервно прошлась по густым, почти без седины волосам.
– Вот что вы знаете?.. Вы, наверное, хороший следователь. Найдёте убийцу?
Майор сел на потёртый кожаный диванчик у стены, пригласил Сарматова:
– Прошу… Вы хотите помочь нам? Или просто интересуетесь ходом расследования?
– Какое у меня право? Я думаю, вы и мужу о ходе расследования не рассказываете.
Взгляд у Сарматова был печален и пристален. Они симпатизировали друг другу, Кандауров это сразу понял. И пошёл навстречу.
– Значит, думаете, что сможете помочь, Валерий Григорьевич? Специально приехали? Давно из больницы?
Сарматов опять качнул головой.
– Всё знаете… Недавно, можно сказать, сразу. Оставшиеся здесь друзья написали… А я подумал… Возможно, я один знаю о Ларисе нечто. Даже муж не знает. Мы ведь были с ней так близки, как редко бывает у людей. Знаете красивую легенду о том, что мужчина и женщина – две половинки одного целого существа. Всемогущие боги разделили их и развеяли по всему свету. Почти невозможно найти именно свою половинку. Лишь тот, кто находит, познаёт полную гармонию счастья… Я думаю, эта легенда о нас с Ларисой. Но, как видите, найти друг друга – это ещё не всё. У нас вот не получилось…
Глава 17
Второй ребёнок у графа родился через два года после первого. До этого события Лариса ни разу не поторопила его, не упрекнула в бездействии. Ждала. И только теперь сказала:
– Роль любовницы не для меня. Как хочешь…
Они стояли в подъезде, потому что на улице хотя и было красиво – крупные снежинки медленно опускались в свете ночных фонарей, – но всё больше крепчал мороз. А здесь грел тёплый радиатор. Она смотрела прямо в его глаза и видела, как гаснет в них весёлый и радостный блеск и накатывает туманная растерянность.
– Ларочка… – протянул он, и ей стало противно, сердце захлестнула злость. Неужели он не ожидал этого? Думал, всё будет тянуться, как тянется, до бесконечности?
Граф не был у неё неделю. Отвозил жену в роддом, хлопотал, потом «обмывал» с друзьями родившегося сына. Назавтра должен был забрать жену и ребёнка из больницы и, чувствуя, что потом не скоро выберется, прибежал вечером к Ларисе, возбуждённый, соскучившийся. И был ошеломлён её холодностью и её словами, ставившими барьер между ними.
Нет, напрасно Лариса думала, что сможет легко уйти от него, да и от себя самой. Через несколько дней, 31 декабря днём, Валерий пришёл и увёл её встречать Новый год. Она позволила уговорить себя, решив: «Это будет прощанием», и пошла с ним, упрямо сжав губы.
Но когда они поднялись лифтом почти под крышу шестнадцатиэтажки, и граф распахнул перед ней дверь незнакомой квартиры, она ахнула. Посреди комнаты, посреди большого стола вырастала из ватного покрова, как из сугроба, пушистая ёлочка, в шарах и блёстках. Лишь только они шагнули в комнату, на ней загорелись, мигая, лампочки, отсвечивая на гранях двух хрустальных бокалов и в зелёном стекле бутылки шампанского. А перед ёлкой, в высокой вазе, на длинном, крепком и шипастом черенке алела роза… Почти сразу заиграла медленная музыка, граф легко поднял Ларису на руки, закружил. Она закрыла глаза, обхватив руками его шею…
Два дня не выходили они из этой квартиры. Друг Валерия с женой и ребёнком уехал кататься на горных лыжах в Домбай и оставил ему ключи. До сих пор им с графом удавалось встречаться наедине редко и в очень нервозной обстановке. Несколько раз, когда её родители куда-то уходили. У каких-то друзей в общежитии за матерчатой занавеской. Пару раз в незнакомом подъезде, где был совершенно тёмный спуск и небольшая площадка у запертого подвала. Граф, обнаружив это место, увлёк её туда, бросил своё пальто на цемент и, подняв её свитер, сдвинув бюстгальтер, неистово целуя грудь, уговорил, умолил лечь… И всегда Ларису угнетал страх и стыд: вдруг вернуться родители! Или заглянут за занавеску незнакомые ребята? Или кто-то из жильцов подъезда услышит возню и спуститься вниз с фонариком?.. Особенно в том злополучном подъезде чувствовала себя девушка падшей, гадкой… Только любовь и нежная жалость к этому сильному парню, становившемуся в такие минуты беспомощным, глуповатым и неудержимым, заставляли её уступать. Других чувств она не испытывала.
Два дня Нового года, чудесная квартира, где не тревожило ожидание чьего-то неожиданного прихода, нежный, влюблённый и любимый человек рядом, казалось бы, навечно… Здесь Лариса, наконец, ощутила себя женщиной. Когда они выпили и попробовали закусок из всех многочисленных тарелочек, когда натанцевались при зажжённых свечах, она вдруг впервые сама захотела его объятий, его жаркого тела и упругих мышц. И задохнулась от этого желания, и почувствовала его ответную дрожь. А в постели неожиданно застонала и вскрикнула, как от боли. Но это была не боль – невыносимо сладкая судорога свела тело, вдавила пальцы в плечи мужчины, прекрасной мукой исказила лицо! Потом Лариса и Валерий вновь пили пузырящееся шампанское. «За то, что ты сегодня испытала впервые, – сказал Валерий. – Теперь так будет каждый раз, я обещаю! А это значит – ты моя!»
И вновь они танцевали, и вновь ложились в широкую постель, уже не стесняясь наготы друг друга, и всё снова было так, как обещал он…
Теперь Лариса знала: граф не сможет жить без неё. Даже если ещё до конца не осознал – это так. Женщина всегда чувствует такое раньше мужчины. Поймёт и он, наверное, теперь уже скоро… Но через неделю у них на этаже случилось нечто. У соседей жестоко изрезали оббитую дерматином дверь. Эти новенькие одинаковые обивки сделали в их доме во всех квартирах и закончили всего три дня назад. Многие жильцы ещё и таблички с номерами квартир не успели пристроить. Когда Лариса уже в сумерках вернулась из института, на их лестничной площадке толпились люди, возмущались и сочувствовали старику и старушке из соседней квартиры: коричневая, похожая на кожу ткань их двери свисала безобразными лохмотьями, из отверстий вываливалась вата. Но самое гадкое, что раны дерматиновых порезов ясно складывались в слово «шлюха». Мать с отцом стояли тоже тут, но когда побледневшая Лариса прошла в квартиру, они зашли следом. Дождались, когда дочь переоделась, но не позволили ей уйти в свою комнату. Мать выглядела очень испуганной, и голос ей дрогнул, когда она спросила:
– Что это, Ларочка? Боже, что же это?
Лариса не стала притворяться, что не понимает в чём дело. У них и у соседей квартиры ещё оставались, не пронумерованы, и бранное, прочерченное ножом или бритвой слово не могло относиться к восьмидесятилетней старушке или к её очень взрослой дочери, давно живущей в другом городе. Девушка отвела глаза:
– Я выясню… Но, может, это и не имеет ко мне отношение?
– Как же, надейся! – закричал отец. – Давно этого следовало ожидать! Наша дочь – шлюха!
– Папа!
– Что «папа»? Что «папа»? Скажи ещё спасибо, что лезвием – по дерматину! А если следующий раз тебе по лицу?
Отец резко вышел, почти выбежал из комнаты. А Лариса ткнулась лицом матери в плечо, почувствовала, что ласковая рука гладит ей волосы.
– Доченька, – тихо говорила мама. – Мы так боимся за тебя. Скажи Валерию, пусть оставит тебя в покое, ведь у него семья, дети, жена видишь какая… злая. Хорошо ещё, никто из соседей не догадался, не подумал на тебя…
Но граф всё отрицал.
– Нет! – говорил он с непоколебимой убеждённостью. – Юля не могла это сделать, я её знаю! Она кроткий и беззащитный человек, скорее страдалица, чем мстительница. Ларочка! Была бы она другой, я давно бы её оставил и мы были бы вместе! Но она такая преданная и любящая, на моё несчастье! Представь: к тебе подошла собака, смотрит на тебя восторженно, трётся о твою ногу, лижет её. А ты возьмёшь и в ответ пинком отбросишь её вон! Это же невозможно, жестоко…
Нарисованная жалостная картина повергла девушку в унылую безнадёжность.
– Жестоко, да, – сказала она. – А говорить одной женщине, что любишь, и ложиться в постель с другой – это как?
– Ларочка, – просил её граф, – давай ещё потерпим, подождём. Я, честное слово, не хотел второго ребёнка, но ведь он родился. Совсем ещё маленький…
И Лариса вновь уступила. Да и поверила, что жена Валерия к порезанной двери отношения не имеет. Они всё ещё продолжали встречаться в пустой квартире любителя горных лыж. И через день после этого разговора вновь лежали под одним одеялом, счастливые, забывшие обо всём на свете: её голова не его груди – мускулистой, покрытой жёсткими волосами, а его рука – приятной, расслабленной тяжестью на её животе. Оба знали – через полчаса надо уходить, каждому в свой дом. Вдруг в дверь позвонили.
– Лежи, лежи! – успокоил граф, быстро вскакивая, натягивая плавки и набрасывая рубашку. – Юрка предупреждал, что где-то в этих числах принесут бельё из прачечной. Больше некому.
Как-то внезапно, сквозь вскрики и короткий энергичный шум в комнату прорвалась женщина. Молодая, худенькая, с копной кудрявых волос. Даже в такую минуту Лариса непроизвольно подумала: «какие красивые волосы». Она никогда не видала жены графа, но это могла быть только Юлия. Женщина рвалась к постели, а Валерий, обхватив, удерживал её, пытался оттащить. И хотя он был силён, а она казалась хрупкой, удавалось это ему с трудом. Лицо женщины искажали злоба, гнев, обида. Она кричала гадкие слова – и мужу, и Ларисе, особенно часто повторяя то, вырезанное на дерматине.
В первые же секунды, услышав шум в коридоре, Лариса почувствовала, что сейчас произойдёт, и похолодела от страха. Руки потянули одеяло к подбородку, колени свела судорога. Маленькая женщина казалась ей разъярённой фурией. Вот-вот она вырвется, набросится на неё… Но возня у двери затягивалась, и страх отступил. И пришла злость. «За что? – ударила кровь в виски. – За что мне это, Господи!»
Резко откинув одеяло, Лариса поднялась, ступив босыми ногами на прохладный паркет. Во внезапно наступившей тишине мужчина и женщина смотрели на неё. Граф опустил руки, но его жена тоже не двигалась. Они оба словно оторопели. Обнаженная девушка была очень красива. Может быть формы её и не были классически совершенны, но – гибкая талия, не крутые, но очень женственные бёдра, стройные длинные ноги, узкие плечи и груди – маленькие, но такие упругие… Спокойно, не торопясь, Лариса взяла со стула свою одежду, обошла мужчину и женщину и, уже выходя в дверь, сказала:
– Разберитесь сами между собой. А меня не трогайте… Оба!
Она одевалась, закрыв на крючок ванную комнату. Дорого дались ей три минуты показного спокойствия. Колотила дрожь, по лицу неудержимо текли слёзы, рыдания прорывались сквозь закушенный зубами кулак. И лихорадочно, как заклинание, повторяла она себе: «Всё, хватит, никогда больше, никогда!»
Это был самый большой промежуток времени, когда они не виделись – почти полгода. На следующий день после происшествия граф, правда, позвонил, но она грубо оборвала его, приказав не подавать признаков жизни. И он исчез. Видимо, и в самом деле пытался наладить семейную жизнь. И Лариса стала разнообразить свою личную жизнь – может быть даже слишком рьяно.
Желающих водить её в кино, бары, кафе, сопровождать в театры оказалось достаточно. Круг общения у девушки был обширный: и заводские друзья, и институтские, – с её курса и старших, и литстудийцы. Она обычно участвовала во всех творческих семинарах, на которые съезжалась пишущая молодёжь из разных городов. Лариса стала охотно принимать приглашения и ухаживания парней, и скоро заметила, что склонна легко влюбляться. Не успела она испугаться этого неожиданно открывшегося качества, как поняла: почти так же стремительно наступает и разочарование. Она научилась управлять своими чувствами, влюбившись, не торопиться с близостью, держала кавалера немного на расстоянии до той поры, пока самой не становилось смешно – как он мог ей нравиться?
Иногда, правда, случались и исключения. Как было, например, с маленьким дагестанцем Керимом. Однокурсники позвали Ларису к кому-то из своих на день рождение. Гуляли в общежитии, где жили многие иногородние ребята. В компании оказался и невысокий худощавый кавказец из Махачкалы. Он учился на их факультете, но заочно, приехал сдать задолжности, зашёл к друзьям в общежитие и попал на вечеринку. За столом оказался рядом с Ларисой. А через пятнадцать минут он ей сказал:
– Я такой девушки никогда не встречал! С тобой, как с давним другом, говорить легко и откровенно, и ты, как женщина, прекрасна и загадочна. Если ты позволишь, я буду преклоняться перед тобой и любить тебя!
Лариса изумлённо и весело распахнула глаза:
– А ты, как восточный человек, красноречив и стремителен! Но я не знаю ещё, как тебя зовут?
– У меня имя мужчины! – сверкнув взглядом и улыбкой, ответил тот. – Керим!
Был он на полголовы ниже девушки, но словно и не догадывался об этом. Почти сразу стал говорить о женитьбе. Правда, существовало небольшое препятствие: влюблённый кавказец уже был женат.
– Это чистая формальность! – пылко уверял он Ларису. – Ещё год назад жена взяла дочку и уехала к родственникам в Иран, возвращаться не собирается. Мне развод не нужен был, я и не хлопотал. А теперь, Ларисочка, приеду в Махачкала, свяжусь с ней, она напишет согласие и тут же разведусь. И увезу тебя к себе!
Ларисе было смешно. Она представляла: как нарисованные, горы со снеговыми шапками, большой дом с широкой лестницей на второй этаж и круговой верандой, сад, под деревом-инжиром стол, за столом мужчины, а в стороне – она: скромная, в длинном платье и с покрытой головой. Жена кавказского князя – Керим утверждал, что он из древней княжеской фамилии…
Был отпрыск князей так нежен, пылок и напорист, так влюблён, что Лариса не устояла. Зимняя сессия только закончилась, но она сказала родителям, что экзамены продлили и что ей лучше пожить с друзьями в общежитии, вместе готовиться… Поверили папа и мама или только сделали вид? Впрочем, они относились к дочери, как к взрослому человеку, особенно после того, как большой столичный журнал напечатал её подборку стихов и она получила солидный гонорар.
Две недели не расставалась Лариса с Керимом днём и оставалась ночевать в его гостиничном номере. Князь был человеком денежным, жил в приличных апартаментах один, дежурные на этаже приветливо улыбались ему, торопились услужить, присутствие девушки дружно не замечали.
Граф разбудил в Ларисе женщину, и теперь близость с мужчиной доставляла ей радость. Керим был опытен и, на удивление, чуток к ней, внимателен и нежен. Его руки и губы, казалось, не оставляли на теле девушки ни единого не обласканного местечка, прогоняли стыд и заставляли тело содрогаться, а её саму просить: «Скорее, скорее!» Когда Керим впервые взял её руку, протянул вниз и положил на свою вздымающуюся рывками, налитую силой горячую плоть, Лариса резко отпрянула с испугом и неодолимой брезгливостью. Но парень так искренне огорчился и опечалился, что она пожалела его. Да и возникло в груди, под сердцем, щекочущее, по комариному зудящее любопытство. Её ладонь вновь потянулась вниз, приняла резкий встречный удар, вздрогнула, но осталась на месте. А Керим, лаская губами её грудь, шептал:
– Возьми!.. Сожми пальцы!.. Не бойся…
И она легко сжала ладонь, обхватив упругий, живой стержень…
Завтракать они спускались в гостиничный ресторан, полупустой и уютный по утрам. Здесь Керима тоже знали, обслуживали улыбчиво, быстро, кормили вкусно. Днём Лариса ходила на лекции, забегала к родителям показаться – иногда вместе с Керимом. Но иногда и пропускала занятия, и тогда вдвоём они шли на каток или катались на финских санках с горок в городском лесопарке. Керим очень без неё скучал, отпускал только на лекции и неизменно встречал у институтского крыльца. Вечерами они вновь сидели в ресторане, теперь уже громыхающем электромузыкой, заполненном весёлыми гостями. Они выпивали, очень вкусно закусывали, танцевали. Звали Ларису танцевать и другие мужчины, Керим не запрещал, но так искренне обижался, если она принимала приглашение, что девушка перестала это делать. Да он и сам был хорошим танцором.
Из ресторана они поднимались прямо в номер. И, едва захлопнув дверь, Керим начинал целовать её, гладить сквозь ткань тело, стягивать с себя одежду. А после он долго не засыпал, говорил о том, как они будут жить в «Махачкала», рассказывал о родителях, родственниках, соседях. Ларисе было интересно и смешно одновременно. Конечно, подстрекательская мысль – «А что, взять и выйти замуж!» – временами появлялась. Но она сама знала, что это несерьёзно. Ей нравился этот маленький мужчина, расслабленно обнимающий её, довольный ею, но особенно собой. Но нравился, как экзотический зверёк или ребёнок с живым, но примитивным умом. Он, конечно, не подозревал об этом, рассказывал, вспоминая, большое дагестанское землетрясение, о котором недавно писали все газеты:
– Мы с ребятами выпили хорошо, день рождения у друга отмечали. Я заснул. А проснулся: гляжу, лежу прямо на кровати посреди улицы, рядом дом разрушенный, стена обвалилась. Что оказалось! Когда трясти начало, друзья меня будить стали, а я не просыпаюсь! Так они подхватили кровать и прямо с ней бегом вынесли меня. Как раз вовремя – тут всё и рухнуло! А я проспал всё землетрясение, ничего не чувствовал.
Потом Керим уехал: всё-таки он где-то кем-то работал там, в Махачкале. Сказал ей:
– Как только получу развод, сразу приеду за тобой.
Ларисиного согласия он не спрашивал, не сомневался, что она только и мечтает о замужестве с ним. Ну она и не разочаровывала его. Зачем? Всё равно из этого ничего не выйдет. Лариса оказалась права. Приехал Керим только на летнюю сессию, предстал перед ней с поникшей головой и грустным взглядом. Оказалось, вернулась из Ирана жена с дочкой, вновь живёт в его доме… Лариса утешила его, сказала, что будет помнить. Не удержалась, подколола:
– Раз не могу быть первой женой, второй – не согласна!
А продолжить зимнюю связь – весёлые дни и ночи, отказалась. Он благородно не настаивал.
Еще одного человека запомнила Лариса на всю жизнь, хотя их отношения складывались совсем иначе. Эдильберто был кубинцем. Когда Лариса училась на третьем курсе, он уже готовился к защите диплома. Долгое время они были знакомы, не знакомясь. Просто Лариса постоянно чувствовала взгляд высокого смуглого парня – в институтских коридорах и в скверике перед зданием, в библиотеке и в столовой… Тёмные бархатистые глаза под длинными ресницами, ровные, густые, отливающие чёрным блеском волосы, твёрдые губы, чёткие, но не резкие черты лица. Подружки теребили Ларису: «Он с тебя глаз не сводит, этот кубинец!»
Ей уже всё про него рассказали: и как зовут, и что он очень серьезный парень, учится отлично, предлагают остаться в аспирантуре, но он отказывается, возвращается на родину. Когда они наконец познакомились, Ларисе Эдильберто был уже очень симпатичен. Он же почти сразу предложил ей выйти за него замуж и поехать вместе на Кубу. Лариса не ожидала этого так сразу, растерялась, сказала только:
– Но ведь я ещё учусь… Как же институт?
– Можно перевестись на заочное отделение. Будешь приезжать на сессии.
– С другого конца света…
– Так ты согласна? – обрадовался он.
Да, думала Лариса, как это интересно: самолётом до Испании, а потом, через Атлантический океан, на пароходе… Саргассово море, Бермудский треугольник, Карибские острова, легендарная Куба – гильеновская «зелёная ящерица», пальмы, океанский прибой, апельсины…Смелые барбудос, Фидель Кастро, революционный дух, забытый уже в нашей стране, но живущий на том маленьком острове… Совсем другая жизнь! Ну разве не хотелось ей увидеть другие страны? Вот она, возможность, и очень симпатичный, влюблённый парень смотрит с ожиданием. Но что-то её держит. Что? Лариса сама не знает. Но она не готова.
Эдильберто до последней минуты не оставлял её, надеялся. Ожидал на каждой перемене, провожал домой, рассказывал о жизни на Кубе, о себе. Однажды рассказал, как восемь месяцев с отрядом добровольцев жил в горах Эскамбрая, выслеживая банды контрреволюционеров, участвуя в боях. Лариса удивилась:
– Но ведь это было давно! Сразу после победы вашей революции, в шестидесятом или шестьдесят первом году?
Эдильберто взял её руку, заглянув в глаза:
– Да, я уже такой старый.
Потом улыбнулся:
– Во мне есть маленькая частица индейской крови, она-то и делает меня на вид моложе.
И вправду, выглядел он ровесником Ларисы, года на два-три старше. На самом деле, прикинула девушка, старше он был не менее чем на десять лет. Это тоже привлекало. Но всё же, всё же!..
За день до своего отъезда Эдильберто последний раз подошёл к ней: «Ещё не поздно…» Но уехал один. Через несколько лет Лариса встретила бывшую однокурсницу Людмилку, которая гуляла с кубинцем Гарсия, вышла за него замуж и уехала на Кубу. Это была очень подходящая парочка: весёлые, беззаботные, шумные. Миленькая блондинка и жгучий брюнет. Однажды, уже после свадьбы, Гарсиа на выходные уехал в пригород, в село, где жили родители Людмилы. А иностранцам запрещено было выезжать из города без особого разрешения. В понедельник декан вызвал его, стал отчитывать. И весь курс слышал, как Гарсиа, распахнув дверь кабинета, кричал, стоя на пороге:
– Я что, не могу к тёще съездить? Попробовали бы вы не поехать к своей тёще!
Когда Лариса вновь увидела Людмилу, та была матерью двоих смуглых ребятишек и вдовою. Гарсиа погиб в Анголе – кубинцы воевали там с ангольскими войсками против португальских войск.
– Приехала повидать своих, ребятишек показать, – рассказывала бывшая однокурсница. – Просят остаться здесь, но я не могу. Родители Гарсиа так любят меня и внуков, пропадут одни. Вернусь…
Она кивнула на Ларисину руку с кольцом:
– Ты, я вижу, замужем. А твой Эдильберто так и не женился.
– Как он там? – спросила Лариса.
Людмила удивилась:
– Ты разве не знаешь? В одном бою вместе с моим погиб. И привезли их вместе, и похоронили рядом. Какой парень был!..
В то лето, когда Эдильберто уехал на Кубу, Лариса никак не могла обрести спокойствие – то ругала себя: «надо было ехать с ним!», то подбадривала: «Всё правильно!», то утешала: «Теперь уж ничего не переделать». И, наверное, от этой неуверенности в себе, она даже приняла однажды приглашение Вадика Лесняка. Встретила его случайно в центре города, остановились, поговорили о знакомых ребятах-студийцах, и Вадим навязался в провожатые. А когда приехали в её район, пригласил посидеть где-нибудь, выпить по коктейлю. Она согласилась. Подумала, что устала, что надо развеяться хоть немного – тоска, тупик какой-то во всём…
Коктейль-баром называлась шумная прокуренная комната. Столики оказались все занятыми. Однако Вадим – шустрый парень, – отыскал один, так удачно приткнувшийся в углу, что вместо четырёх здесь было два места. Посадив за него девушку, он сам ушёл к стойке. Не было его минут десять, и Лариса, чтоб чем-то заняться, стала смотреть через стеклянную дверь в вестибюль. На втором этаже располагался ресторан, и по лестнице – туда и оттуда – постоянно сновали люди. Юркие парни и мужчины постарше с походками отяжелевшими и неуверенными, женщины с пышными причёсками, весёлыми визгливыми голосами, и шушукающиеся девчонки с неимоверными начёсами. Почти все сворачивали за портьеру, к туалетным кабинкам, потом женщины задерживались у зеркал…
Вадим поставил на стол два бокала с коктейлем лимонного цвета, положил перед Ларисой шоколадку. Сходил ещё раз к стойке за маленькими рюмочками с коньяком и наконец сел.
Читать бесплатно другие книги:
