Защитник Империи Буревой Андрей

«Бес, а тебя как зовут?» — глядя на кошели, как бы между прочим осведомился я.

«Никак! — мгновенно отреагировал этот прохвост. И продемонстрировал мне кукиш: — Шиш тебе, а не мое истинное имя! Ищи других ослов!»

«Не хочешь, значит, помочь заработать целую сотню таких славных золотых монет?» — подначил я его.

«Как это не хочу?! Как это не хочу?! — с негодованием возопил бес, хлестанув себя по ногам хвостом. — Очень даже хочу! Но не такой ценой! — И тут же присоветовал: — Да ты любое имя брякни, и всего делов!»

«Так он и поверил», — задумчиво пробормотал я.

— Плаш! — отрывисто бросил бай, не сводя с меня пристального взгляда. Он поднял обе руки, в которые слуга вложил по кошелю. Но в руках хозяина они недолго пролежали — упали на стол передо мной. А Дустум торжествующе провозгласил: — Два сотня!

— Все равно ничем не могу помочь, — с сожалением пожал я плечами. Не мошенник же я в конце концов? Проучили малость этого контрабандиста, и хватит с него.

— Ай, какой жестокий ты человек! Ай, жестокий… — раздосадованно зацокал языком бай Дустум. И, растянув губы в неприятной улыбке, сообщил: — Придется, да, мне шесть человек башка рубить.

— Зачем?! — оторопел я.

— Затем что ты предателя сказать не хочешь, — опять начав коверкать слова, пояснил бай. — Придется тогда всех, кто знал барашка, казнить. Никак нельзя такой подлый человек возле себя оставлять!

Я выругался про себя. Вот же еще напасть! Как я сразу не подумал о том, что бай не отнесется беззаботно к потере денег! Хотя можно ли было предположить, что этот придурок до такого сумасбродства додумается — своим людям головы рубить?!

— Ваши люди тут совсем ни при чем, — предпринял я попытку объяснить Дустуму, что он заблуждается на этот счет. — Нет среди них предателя. И казнить соответственно некого.

— Ай, зачем обмануть хочешь?! — расстроенно всплеснул руками степняк. — Барашка сам посчитаться не мог!

«Это точно — не мог. Бес их сосчитал. Но не скажешь же правду», — подумал я.

Состроив максимально официальную физиономию, сухо сообщил Дустуму:

— Еще раз повторяю — среди ваших людей нет предателей. А о том, как овцы посчитались, я, увы, рассказать не могу.

Но бая, похоже, так и не убедил. Потому как он недоверчиво покачал головой. И пришлось мне сочинять на ходу… шепотом для внушительности и приподняв указательный палец вверх:

— А не могу рассказать, потому что это есть неразглашаемая государственная тайна!

— Какой такой тайна? — выпучил глаза бай.

— Не такой, а государственный! — назидательно поправил я степняка, тоже непроизвольно начав коверкать речь. — За разглашение которой одно наказание — смерть! — И, зевнув, изобразил скуку: — А людей своих можете хоть всех порубить — толку не будет. Все равно овец контрабандой мимо таможни больше протащить не удастся.

— Почему? — задал глупый вопрос бай.

— Потому что, — отрезал я, не став вдаваться в подробности. После чего поинтересовался у нахмурившегося степняка: — Вы сколько в Остморе рассчитываете пробыть?

— Три-четыре день, — осторожно ответил степняк. — А зачем спросить?

— Да так, — скрыв свою радость, пожал я плечами. — Сможете сами убедиться, что ваши люди ни при чем. Просто поинтересуйтесь при встрече у своих земляков, которые прибудут после вас, удалось ли им прогнать контрабандой скот через таможню.

Бай Дустум озадаченно потер лоб, но ничего не сказал. Серьезно задумался над моими словами. Ну так я старался быть максимально убедительным…

Но молчал бай недолго. Подумал-подумал и задал провокационный вопрос:

— Скажи, да, сколько хочешь за тайна?

Впрочем, я был готов к такому повороту событий. Бросив на Дустума быстрый взгляд, я медленно опустился в кресло и изобразил мучительные раздумья. А затем, воровато оглядевшись, склонился над столом и поманил пальцем. Степняк тотчас придвинулся поближе ко мне, до крайности заинтригованный мной таинственностью.

— Две тысячи. Золотом, — напряженным шепотом сообщил я баю требуемую сумму, отчего глаза у того стали едва ли не вдвое больше, чем обычно.

— Две сотен? — переспросил бай, видимо, решив, что ослышался.

— Нет, тысячи, — покачал я головой. И пояснил причину столь чудовищного запроса: — Рисковать за малый куш своей шеей не собираюсь, — для наглядности похлопав при этом себя по холке.

Степняк, ввергнутый в шок затребованной суммой, даже не отреагировал на мои дальнейшие действия. А я подозвал мальчишку-слугу и быстренько покидал в раскрытый сундучок кошели с деньгами. Следом отправил и шахматы. После чего плавно подвел Дустума к необходимости распрощаться:

— В общем, будет нужная сумма — обращайтесь. А пока, извините, ничем помочь не могу. Ловите себе несуществующих предателей для успокоения души. — С этим напутствием и выпроводил из конторки бая.

Когда он вышел, я закрыл за ним дверь и, прислонившись к ней спиной, шумно выдохнул:

— Фух!..

«Как думаешь, мне удалось убедить его отказаться от идеи искать виновных среди своих людей?» — обратился я к бесу, развалившемуся на столе.

«Толку-то? — фыркнул тот. И тоскливо протянул, косясь на меня: — Прибытка-то нам с этого никакого… А могли ведь две сотни монет на добром деле поиметь».

«По-твоему, надо было взять деньги и сказать, что овец посчитал ты? — осведомился я. И покачал головой: — Это было бы совершенной глупостью. Да и потом на такой случай есть поговорка: „Два раза подряд одну овцу не стригут“. Наказали мы уже бая. Хватит. Будет ему поблажка как первому выловленному нами контрабандисту».

«Нет, про меня говорить не надо было, — помотал башкой рогатый. — А вот сбрехать что-нибудь не помешало бы… — И вроде как похвалил меня: — Вон как ты тогда Краба ловко обжулил… Даже я, пожалуй, лучше не сумел бы. Что, не мог и этому басен про какого-нибудь демона-счетовода наплести? А ты… Эх! — Он махнул лапкой и патетически возопил: — Ведь такой преступный талантище губишь, осел! Да другой на твоем месте уже как король бы жил! А ты, глупое животное, отчего-то не используешь себе на благо такой дар небес — исключительную способность к надувательству доверчивых людей!»

«Иди ты к демонам, бес! — хмуро присоветовал я ему и проворчал: — Талант он преступный, видишь ли, во мне разглядел… А о том, что Краб после обмана прибить меня собирался, ты забыл? И за этим степняком не заржавеет… Обязательно попытается отомстить, если его обжулить. Слишком уж жесткий человек. Вот так сразу принять решение казнить доверенных людей не всякий сможет… Не стоит с таким связываться и наживать себе неприятности».

«Ха-ха! — неожиданно развеселился бес. — А ты думаешь, другие нувориши — простофили? У лопухов денег нет! Только у таких вот, которые понимают, что золото требует жертв».

«Ну, может, ты и прав насчет того, что всякие мерзавцы и негодяи куда чаще добрых людей наживают состояние», — нехотя согласился я с рогатым. И отлип от двери, которую кто-то пытался открыть.

— Ты чего закрылся тут? — поинтересовался Готард, заглянув в конторку. И с подозрением зыркнул на меня: — Не деньгу ли ныкаешь?

— Да какую деньгу? — с досадой отмахнулся я. — От Дустума заперся. А то вдруг вернется…

— Так он уже в город усвистал, — успокоил меня десятник. — Только пыль столбом! — И спросил, недоуменно нахмурившись: — А что с ним не так, коли ты от него прятаться вынужден?

— Да привязался, понимаешь, с какой-то ерундой… — замялся я, не зная, как объяснить приятелю суть проблемы. Но все же нашел подходящие слова: — Дустум, видишь ли, решил, что кто-то из его людей контрабанду сдал. И уговаривал меня раскрыть имя предателя. Заколебал просто со своими посулами…

— А как ты, кстати, на самом деле узнал точное число овец? — с любопытством уставился на меня Готард.

— И ты туда же? — с укором посмотрел я на него и, выразительно постучав пальцем по серебряному значку с коронованным черным орлом, сжимающим в лапах секиру, сказал: — Ну не могу я ответить! Не могу! Надо же понимать, что за разглашение служебной тайны меня запросто отправят на каторгу десятку мотать!

— Ладно, проехали, — примирительно поднял руки вверх десятник. — Мне делишки Охранки в общем-то совсем неинтересны.

А я еще раз выдохнул: «Фух!» Правда, на сей раз мысленно.

— Ну что, пойдем тогда поужинаем? — предложил я Готарду. Не дожидаясь ответа, двинулся к двери, поинтересовавшись уже на ходу: — А что там с Лигетом? Нормально все вышло?

— Да вроде все в порядке, — пожал плечами Готард. — Доволен очень… Говорит, завтра же Лидку к целителям отправит.

— А вопросов всяких глупых не задает?

— Да нет. Дивится только, что это с Дустумом приключилось.

— Отлично, — потер руки я, предвкушая сытный ужин. — Значит, никто не станет мешать нам есть.

Я почти угадал. Поужинать нам в самом деле дали спокойно. Только в конце к нам подсел Лигет. С тремя пивными кружками. В которых было вино…

— Эх, парни, не знаю, что вы там с Дустумом учудили, но спасибо вам большое! — поблагодарил трактирщик, придвигая к нам посуду с выпивкой. И сам тоже приложился.

— Да чего уж там, забудь, — отмахнулся я. И с удовольствием отведал вина. Хоть вспомнить, каково он на вкус.

— Да как чего?! — поразился Лидкин дядька. — Я уж думал, еще лет пять придется копить на лечение племяшки. А тут Дустум! Вот уж от кого не ожидал… Чтобы этот жадоба аж сорок золотых дал в долг, да совсем без процентов, да на немыслимый срок в десять лет?!

— Что он сделал?! — Я подавился вином и закашлялся.

— Сорок золотых дал в долг… — немного растерянно глядя на меня, повторил Лигет.

— Готард?! — обратился я к десятнику за объяснениями.

Тот растерянно почесал затылок и пробормотал:

— Дак я при этом не присутствовал… Чего, думаю, буду мешать… Опосля просто у Лигета спросил, мол, как, хватает ему теперь денег на лечение Лидки…

Я возмущенно посмотрел на десятника. Хотел было сказать ему пару ласковых слов, но сдержался. Что тут уже поделаешь? Поздно метаться. Самому надо было думать. И помнить о том, что Готард хоть и хороший человек, но малость простодушный. А простота — она зачастую хуже воровства…

Не сдержавшись, я все же пробормотал вполголоса пару ругательств, не обращенных ни к кому, просто чтобы пар спустить. Наказали, называется, контрабандиста! А он сухим вышел из воды! И ведь шельма какой — тугодумом прикидывается, а как быстро меня просчитал! Сообразил ведь как-то, что эта затея помочь Лидке — моя собственная и более никто в нее не посвящен.

«А я тебе говорил — надо денежки брать!» — не преминул поддеть меня по этому поводу бес.

Без особого удовольствия допив вино, я посидел еще немного в трактире и смотался. Не было настроения с кем-либо общаться. Поднялся к себе и сразу завалился спать. Так и закончился не очень удачный день.

А на следующий началась новая нервотрепка. Задолго до полудня на таможенный пост примчался тьер Свотс. Затащив меня в конторку, подальше от длинных ушей, ун-тарх сурово вопросил:

— Итак, тьер Стайни, вижу, вы не можете сидеть тут спокойно, не создавая проблем себе и окружающим? Все на приключения вас тянет?

— А в чем, собственно, дело? — изобразил я удивление, с досадой подумав про себя, что негласных сотрудников Охранки на таможенном посту хватает.

— Что вы здесь с баем Дустумом затеяли? С чего это он решил облагодетельствовать Лидию, дав на ее лечение денег? — забросал меня вопросами ун-тарх.

— Может, жениться на ней надумал? — пожав плечам, выдвинул предположение я.

— Ясно… — протянул тьер Свотс. — Не хотите, значит, по-хорошему…

— Почему не хочу? Хочу, — не согласился я. — Только не пойму, что вы от меня хотите.

— Я хочу знать подробности провернутой вами аферы, следствием которой стала передача крупной суммы денег Лигету Райсу, — требовательно уставился на меня мой непосредственный начальник.

— Не было никакой аферы, — уверил я его. — Бай Дустум сам по доброте душевной проникся бедой девушки и помог ей.

— А что сделали лично вы, дабы Дустум воспылал таким благородством? — не дал задурить ему голову ун-тарх. И сокрушенно покачал головой: — Я даже представить не могу, что можно было наобещать, чтобы развести его на такую сумму… — Помолчав немного, давая поразмыслить над его словами, он сощурился и продолжил: — Разве что гарантировать ему беспрепятственный провоз «Эльвийской пыли» через таможню?..

— Нет, ни о какой дури речь даже не заходила, — решительно отмел я серьезное обвинение. И удивленно вопросил: — Да и вообще, с чего переполох? Ну одолжил бай Лигету кругленькую сумму, и что с того? Не подарил же.

— Все равно это совсем на него не похоже, — сбавил тон тьер Свотст. — Просто так он бы и медяка никому не дал.

— Ну не просто так… — немного помявшись, сказал я и, вздохнув, покаялся: — Дустум с количеством овец мошенничал… Вот я его и наказал…

— Вы что тут, овец считаете?! — Брови тьера Свотса взметнулись вверх.

— Да нет, это я так, примерно прикинул, — пояснил я. — В среднем на паром полторы тысячи овец грузится. Было сделано шестнадцать ходок. Выходит, не меньше двадцати четырех тысяч. В то время как для перевоза заявленных Дустумом двадцати двух тысяч овец хватило бы и пятнадцати загрузок парома… Ну я и брякнул, что он врет… А он сразу взятку попытался всучить…

— Ну так и оформляли бы контрабанду как полагается! — нахмурился ун-тарх, внимательно слушая мой неспешный рассказ.

— А как? — поинтересовался я. — Вы мне по этому поводу ничегошеньки не разъяснили… Да и неужели Дустум стал бы ждать, пока его оформят по всем правилам и кучу денег взыщут? Опомнился бы и придумал, как выкрутиться. Сказал бы, к примеру, что я неправильно его понял и потому неверную сумму вписал. А так и человеку помог, и всю положенную пошлину без споров уплатил.

— Да, этот момент я как-то упустил из виду, — задумчиво пробормотал ун-тарх, тарабаня пальцами по столешнице. — Не думал даже, что вы таким служебным рвением проникнитесь… Ладно, тьер Стайни, — махнул он рукой, — ваши объяснения меня удовлетворили. — После чего строго взглянул и сказал: — Объявляю вам взыскание с удержанием денежного довольствия за текущую декаду. Но это точно последний раз, когда я спускаю вам ваши выходки! Понятно?

— Понятно, — вздохнул я, выказывая всем своим видом смирение и раскаяние.

— Хорошо, если так! — отрывисто бросил начальник остморского отделения Охранки и чуть помолчал, сверля меня сердитым взглядом. — На будущее, тьер Стайни. Вашей обязанностью как начальника таможенного поста является пресечение попыток контрабандного ввоза на территорию Империи дури и артефактов Ушедших. Овец вам считать не надо! Ясно?

— И что, пусть степняки заявляют любое количество скота? — искренне удивился я.

— Ну не любое, особо злостных нарушителей, пожалуй, можно изобличать. Но обман в пределах десятка процентов от общего числа вполне допустим.

— Почему? Неужели казначейству совсем не нужны деньги? Ладно с одной овцы медяк, но на круг ведь серьезные суммы набегают.

— Вообще-то раскрывать суть этого явления категорически запрещено, — строго посмотрел на меня тьер Свотс. И вздохнул: — Но вас, похоже, придется просветить на этот счет… Как думаете, можно ли обеспечить на таможенном посту должный учет скота?

— Можно, конечно, — не раздумывая, ответил я. — Было бы желание…

— Вот именно! — удовлетворенно кивнул ун-тарх и похвалил: — Самую суть вы верно уловили. — Впрочем, тут же укорив: — А вот верных выводов сделать не сумели.

— Каких же? — поинтересовался я, немного уязвленный.

— Простых. Что если возможность есть и тем не менее ничего не делается, то это кому-то нужно. А учитывая нашу служебную принадлежность, можно бы и догадаться, что нужно это не кому-то, а Империи.

— А для чего это нужно? — осторожно спросил я. — Доходы у казначейства, что ли, слишком велики?

— Не в этом дело, — нетерпеливо махнул рукой ун-тарх. — Просто есть негласное распоряжение императорской канцелярии о создании режима максимального благоприятствования торговым отношениям со степью. И там особо подчеркивается необходимость всячески способствовать перегонщикам овец.

— Не понимаю зачем? — озадаченно помотал я головой. — Их и так никто не притесняет.

— Империи крайне выгодно, чтобы степняки занимались выращиванием овец и ничем более, — пояснил тьер Свотс. — Приказ такой — пусть себе живут как жили. И не помышляют о всяких глупостях вроде строительства мануфактур… Пусть у нас все нужное покупают.

— О-ей… — присвистнул я, осознав, к чему приведет такая политика Империи. Мы-то, получается, развиваться будем, а степняки так и останутся на прежнем уровне… А в итоге, как всегда и бывает, сильный сожрет слабого…

— Вот вам и «о-ей», — передразнил тьер Свотс. — И добавил к сказанному ранее: — Если бы не некоторые ярые защитники простого люда при императорском дворе, пошлину на овец вовсе бы отменили. Нам бы мороки было меньше.

— А я даже и не думал обо всем этом в таком ключе, — сознался я.

— Это потому, что у вас все мысли о выпивке, о девках и о том, как начальству посильней досадить, — проворчал тьер Свотс. — Когда уж тут о геополитике размышлять…

— Ну прям уж, — немного обиделся я.

А ун-тарх подлил еще масла в огонь:

— Вам вообще лучше ни о чем не думать, тьер Стайни. А то от ваших выдумок у начальства только головной боли прибавляется.

Я насупился, но промолчал. Ун-тарх же не унимался:

— В общем, чтобы подобное больше не повторялось. Степняков не трогать. Только сильно наглых осаживать, для порядка. И то разрешаю действовать только по закону — считать овец и оформлять контрабанду. Ясно?

— Ясно, — проворчал я в ответ и заметил: — Бай как раз в категорию сильно наглых входил. Пятую часть своего скота хотел без уплаты пошлины протащить.

— Таких, если попадутся, оформляйте сразу, — разрешил начальник остморского отделения Охранной управы. — И других степняков, кто больше чем десятую часть скота не задекларирует. А наших перегонщиков, которые контрабандой промышляют, можете хоть всех вязать, раз вам тут заняться нечем и вы от скуки уже овец считаете, — с сомнением глядя на меня, подытожил он.

На этом мы и расстались. Тьер Свотст удалился, удовлетворенный сделанным мне внушением, а я облегченно вздохнул. Бес же закатил глаза и обратился ко мне с упреком: «Ну что, как мы теперь соберем кубышечку? Говорил тебе, остолопу, — надо рубить денежку, пока есть возможность!»

«Ну, крупных контрабандистов нам все же разрешили ловить, — не согласился я. — Так даже лучше. Если бы мы всех подряд начали ловить, то скотогоны мигом прекратили бы это безобразие. А так мы сможем самых жирных гусей пощипать».

«Соображаешь! — повеселел бес и, потерев лапки, предупредил: — Но смотри, будешь опять тупить и отказываться от денежек, плывущих прямо в руки, я тебе больше никогда помогать не буду!»

«Кстати, о помощи, — вспомнил я один момент. — Что ты там о невозможности моего обучения толковал?»

«Это надо на наглядном примере показывать, иначе не поймешь! — сказал бес и выжидающе уставился на меня. А когда я сделал вид, что не понял намека, негодующе фыркнул: — Решай сам — или ты позволишь мне показать тебе все как есть, на краткий срок изменив зрение, или тебе остается только одно — просто поверить мне на слово».

«Ну ладно, уговорил», — чуть поразмыслив, скрепя сердце согласился я. Одаренные же и правда иначе видят мир. И ничего, с ума от этого не сходят. Значит, и мне опасаться нечего.

Только я сказал, и словно сумерки спустились на землю. Средь бела дня. Все цвета мира внезапно будто выцвели, утратив яркость. Трава у реки приобрела необычный сероватый оттенок, светлый дощатый настил пристани потемнел и теперь выглядел на сотню лет с гаком. Но самая удивительная метаморфоза произошла с Леайей — вода в ней стала прозрачной, как стекло… Всех речных обитателей можно разглядеть… И коряги на дне. А стоящих возле меня людей окружила тускло светящаяся дымка, в которой преобладал синий цвет.

Приглядевшись повнимательней, я обнаружил, что все предметы в поле зрения как бы окутаны тончайшим слоем какого-то марева. Аура людей состоит из такой же призрачной дымки. Только светится почему-то…

«Ты на стиарх погляди», — посоветовал бес.

Я обернулся и чуть не ахнул, увидев сияющую ослепительно-белым цветом арку, а также затканный белесым полотном проход под ней. «Вокруг еще оглядись», — услышал я подсказку беса.

Я послушался нечисть поганую и осмотрелся вокруг. Забавное зрелище — все живые существа окружены разноцветной аурой, а неодушевленные предметы — серой, едва заметной дымкой… Но ничего сравнимого по красоте со стиархом и близко нигде нет. Даже лучащиеся звездочки защитных амулетов стражников не притягивают такого внимания, как сияющая арка.

«Это так называемое истинное зрение магов?» — придя в себя, поинтересовался я.

«Ну… Что-то типа того… — почесал затылок бес. Видя мое возмущение, он пожал плечами и торопливо добавил: — Я же не маг! Откуда мне знать, все в точности так или нет?.. Ну ладно, убедился теперь, что не на чем тебе учиться? Ни одного источника стихиальной энергии в округе! — Прищурив один глаз, он с сомнением покосился на белоснежную арку: — Ну кроме стиарха… Если хочешь, то можем, конечно, попробовать поупражняться с ним».

«Да, с учебными пособиями дела и впрямь обстоят не очень, — вынужден был признать я, еще раз оглядевшись. И с неожиданным подозрением посмотрел на подбирающегося к светящейся арке беса: — А со стиархом ничего не случится в результате моей учебы?»

«Да что с ним станется?» — изобразил удивление бес. А глазки-то отвел…

«Нет, к стиарху мы и близко подходить не будем, — заявил я, не став выговаривать бесу за попытку жульничества с его стороны. — Сломается вдруг, так за него до смерти не расплатишься».

«Как хочешь», — ничуть не расстроился бес. Наоборот, даже повеселел.

«Кстати, а Кейтлин-то я не вижу», — наконец осознал я, чего же не хватает в окружающей действительности. Но обрадоваться избавлению от домогательств суккубы не успел. Она немедленно возникла на расстоянии вытянутой руки от меня и мило улыбнулась, заставив меня грязно выругаться и сию секунду потребовать от беса: «Вертай все назад, гад!»

Краски мира мгновенно вернулись. Травка зазеленела, лица людей приобрели здоровый цвет вместо мертвецки бледного. Только демоница осталась неизменной. Но воспринимать ее в ярком настоящем мире гораздо проще, чем в блеклом бытии. Слишком уж она там выделяется на фоне серого уныния…

«Ну что, доволен? — поинтересовался рогатый. — Видишь теперь, что я тебя не обманываю и от своих слов не отступаю? Просто здесь нет возможности учить тебя обращаться со стихиальными энергиями».

«Вижу», — неохотно признал я справедливость утверждения нечисти.

* * *

Моя жизнь на таможенном посту вернулась в свою привычную колею. Утром занятия с учителем фехтования, днем немногочисленные служебные дела, вечером тренировки со стрелометом. И всюду меня сопровождали бес и Кейтлин ди Мэнс. Суккуба, надо сказать, в последнее время совсем обнаглела — не прогонишь, как ни старайся. Словно чувствует, что я по ней с ума схожу, и дразнится…

Немного тревожило меня то, что у паромной переправы больше не появлялось крупных отар. Степняков не было, а остморские дельцы никогда по многу овец и не гнали. На одну-две загрузки парома, не больше. И обманывали совсем малость. Кто до сотен голов свою отару округлит, кто до полусотен… Не контрабанда, а просто смех! Даже связываться неохота. А мне ведь надо бы кого-нибудь заловить, чтобы Дустум поверил тому, что я ему поведал…

Впрочем, я подозревал, что так оно и будет. Не настолько здесь злоупотребляют беспечностью служащих таможни. Чуть-чуть приврут — и рады. А вот бес расстраивался и постоянно ныл, что никакого прибытка с этой службы.

Однако повезло. На четвертый день степняки пригнали отару. Почти в десяток тысяч голов. А заявили немногим менее восьми…

Не подав виду и проигнорировав смешки наглых контрабандистов, считающих, что все, как обычно, сойдет им с рук, я дождался окончания перевозки и оформления бумаг. После чего погнал весь дежурный десяток считать овец в загонах.

Что тут началось… Настоящее светопреставление! На меня обрушился целый шквал просьб, увещеваний, угроз и ругательств. Причем стражники больше всех ныли, не желая считать ораву овец. Но я отбился и настоял на своем. Пришлось десятку Руперта Мастиса поработать.

Правда, служивые явно на меня обиделись. Привыкли к легкой службе, а тут на тебе. Кляли меня меж собой о-го-го как, когда думали, что я их не слышу. Переживали сильно, что такие пересчеты в систему войдут. Один-то раз счесть овец — это ерунда, а вот если постоянно этим делом заниматься…

Впрочем, когда пересчет отары стал приближаться к завершению, настрой стражников резко изменился. Поимка контрабанды — дело особенное… Солидной премией оборачивающееся. Часто много большей, чем жалованье стражника за целый год. Кто же откажется от такой радости? Небось у всех есть на что потратить неожиданно свалившиеся денежки…

Без малого две тысячи лишних овец мы в итоге насчитали. И оформили как полагается. Вечером стражники собрались всем десятком и извинились передо мной. Оправдываясь тем, что думали, будто моя затея с пересчетом овец — просто дурость, затеянная со скуки.

А на следующий день на таможню неожиданно заявился один наглый прощелыга, которого я не ожидал больше увидеть до своего отъезда. Но нет, бай Дустум приперся как ни в чем не бывало. Видимо, распродал своих овец и обратно в степь собрался. Только почему-то не воспользовался для этого городским паромом, который и ближе, и ходит быстрей.

Ну ладно бы приехал и приехал. Его дело — где хочет, там и переправляется через Леайю. Но он ведь еще и ко мне привязался со своим идиотским «говорить хочу».

Пришлось топать в конторку и беседовать.

— В чем дело? — не слишком любезно осведомился я у приставучего степняка, дабы он не рассусоливал, а сразу изложил, что ему нужно, и быстренько проваливал отсюда подобру-поздорову, вместе со своим сундучком, который, пыхтя, притащил с собой, отказавшись от помощи мальчишки-слуги.

— Тайна купить хочу, — поставив свой тяжкий груз у стола и усевшись на стул, ощерил в улыбке свои мелкие зубы бай Дустум.

— За две тысячи золотом?! — опешил я. И, слепо нащупав рукой кресло, упал в него. А бес едва не брякнулся на пол со стола… От радости, наверное.

Ведь с ума сойти можно… Я же это так ляпнул, чтобы отделаться от бая. Просто с потолка цифру взял. Думал, как загну сейчас непомерно… так Дустум и отвяжется. Даже мысль не возникала, что кому-то придет в голову заплатить такую чудовищную сумму за какую-то нелепую тайну… А поди ж ты! Недооценил я степень богатства Дустума. Похоже, у него денег не меньше, чем у наших нуворишей. И девать их некуда. Да и правда, на что их потратишь в степи? Если только на самых-самых замечательных овец?

— Зачем тысяча? — приподняв брови, прикинулся дурачком степняк. — Двести, да!

Поразительная наглость! Я моментально пришел в себя. Правда, дар речи ко мне еще не вернулся. А бай, пользуясь этим, неспешно выложил на стол из сундучка четыре полнехоньких кошеля, так приятно позвякивавших…

«Может, продадим ему какую-нибудь тайну, а?! — тут же заканючил бес. — Зачем хорошего человека обижать?!»

«Да какую тайну? Я же наобум брякнул! Не говорить же было ему, что ты всему виной», — с досадой высказался я, напряженно соображая, как же мне теперь выкрутиться.

— Заберите свои деньги, — покачал я головой. — Я свое слово сказал — две тысячи и ни монетой меньше.

Гад Дустум ничего не ответил. Только хитро улыбнулся и добавил к четырем лежащим передо мной кошелям еще два таких же.

«Ну ты посмотри, какой хороший, обходительный человек! — умилился бес, подбираясь поближе к лежащему на столе богатству. И укорил меня: — А ты такого славного человека обидеть хочешь!»

— Нет, — твердо сказал я, невольно поморщившись. А что еще мне остается делать? Тайны-то у меня на продажу нет никакой… И как бы ни хотелось проучить этого шельму-бая, ничего не выйдет.

— Подумай, да, — слащавым голоском посоветовал бай, доставая из сундучка еще пару кошелей.

Я и призадумался. Четыре сотни золотом как-никак… Тут хочешь не хочешь, а задумаешься. Таких деньжищ даже старшему десятнику за полтораста лет добросовестной службы не заработать. Это для Дустума или еще какого богатея четыреста монет — невеликая сумма. А для простого стражника — настоящее богатство.

Тут еще и бес коварно шепнул: «Ты о его людях подумай… Этот злыдень запросто может решить их убить, чисто так на всякий случай… если ты сейчас не впаришь ему какую-нибудь тайну, объясняющую, как обнаружилась контрабанда овец… Было б тебе это не по силам, тогда ладно. Но у тебя ж дар к надувательству! Не надо даже выдумывать что-то правдоподобное, сойдет любая чушь! Люди ведь такие доверчивые, такие доверчивые! Ты вот только попробуй — и увидишь, как славно все получится! Главное, излагай поубедительней!»

Гаденыш еще хвостатый… У меня и так мозги кипели, а после этого внушения вообще чуть не расплавились…

И чтобы выиграть немного времени на раздумья, я нехотя выдавил:

— Я бы еще подумал, если здесь была тысяча девятьсот… Но всего четыреста… Это несерьезно. За государственную тайну. Да еще и способную принести существенный доход человеку, который ее знает.

— Какой такой доход? — заинтересованно блеснули глазки у степняка, выложившего на стол сразу три кошеля.

— Существенный, — ограничился я недомолвкой.

«Да скажи ему, что сам овец посчитал! — подсказал бес. — И докажи на примере. Вот и будут денежки наши! А бай никому об этом не расскажет — засмеют ведь, ежели узнают, что он за такую великую тайну полтысячи золотом отвалил!»

«Погоди», — отмахнулся я от беса, так как, размышляя, наткнулся на одну идейку.

— Так сколько доход получать? — насел на меня неудовлетворенный ответом Дустум, доставая еще один кошель.

— А это уже от человека зависит, — пожал я плечами. — Кто-то ведь и сидя на денежной должности ни монетки заработать не может, а другой и на пустом месте хорошую прибыль поиметь умудряется.

— Продай, да, тайну! — взмолился степняк, вытягивая из сундучка новый кошель. — Больше меня тебе все равно никто не даст! Лучше, да, возьми, а то так и просидишь здесь, а две тысяч не дождешься!

«Еще сотню требуй! — немедленно шепнул мне на ухо бес. — В сундучке у него еще два кошеля имеется!»

— Ну на две тысячи я и не рассчитывал, — сказал я Дустуму. — Чтобы поторговаться, накрутил. Но меньше, чем на тысячу, не согласен! — И, склонившись к баю, доверительно ему сообщил: — Ты сам подумай — за разглашение государственной тайны я каторгой не отделаюсь. Шеей рискую! А ты потраченные деньги с лихвой вернешь, если правильно тайной распорядишься.

— Ай, какой ты жадный человек! — укорил меня бай, бросая на стол еще один кошель. И тут же: — Сделай, да, поблажка для друга!

— Ну шут с тобой! — будто решившись на нечто значительное, отчаянно махнул я рукой и брякнул: — Девятьсот!

— Ай, ну откуда у бедный людей такие деньги?! — взвыл степняк, добавляя еще кошель к уже имеющимся. — Семьсот пятьдесят, да!

— Еще сотню накинь, и мы договорились, — хрипло выговорил я, делая вид, что борюсь с обуревающей меня жадностью.

— Нет, у меня больше, нет, — запричитал Дустум. И вдруг, расплывшись в улыбке, сунулся в сундучок и вытащил из него коробку с шахматами: — Вот еще возьми. Сто золотых стоит, да. — Хотя всего четыре дня назад называл цену в три сотни… Запамятовал, наверное, бедняга.

— Ну ладно… — чуть подумав, нехотя согласился я. — Так и быть, из дружеского расположения пойду тебе навстречу.

— Значит, договориться? — торжествующе воскликнул этот шельмец Дустум.

— Договорились, — поправил я его и, подтверждающе кивнув, выдвинул ящик стола, в который быстренько побросал кошели с деньгами. А затем, задвинув его, закрыл на ключ.

— Хорошо, да! — искренне обрадовался бай, от избытка чувств хлопнув себя по ляжкам. Внезапно, стерев с лица добродушную улыбку, он сощурился и, вперив в меня пронзительный взгляд, процедил сквозь зубы: — Вздумаешь меня обманывать, очень плохо умереть потом… Понял, да?

— Это что, угроза? — возмутился я.

— Зачем угроза? Дружеский предупреждений! — вновь заулыбался степняк и многозначительно подвигал бровями: — Степь рядом, да… Очень опасно, да… Отравленный стрела случайно прилетать, плохо-плохо убивать… Разве найдешь, кто пустил? Степь большой…

— Но и ты смотри, — криво усмехнулся я в ответ на эту плохо завуалированную угрозу. — Растреплешь кому-нибудь о нашей небольшой сделке — проснешься как-нибудь поутру, а головы-то у тебя и нет… Степь-то, конечно, большой, но охотники за головами еще и не там нужных людей отыскивали.

— Моя молчать как рыба! — пообещал бай.

— Хорошо, если так, — протянул я и, склонившись над столом, так чтобы оказаться поближе к Дустуму, тихо сказал: — Слушай тогда. Никто из твоих людей на Охранку не работает. Все дело в том, что наше казначейство озаботилось потерями, которые происходят из-за трудностей учета перегоняемого скота. Ну и начали искать пути решения проблемы. Обратились за помощью к магам. А те сварганили магический артефакт, определяющий не только наличие живых существ в определенном периметре, но и их точное число. Вот эту штуковину и притащили сюда для проверки… И ты первый попался…

— Артефакт, да? — пригладил вислые усики бай и потребовал: — Покажи, да!

— Хорошо, сейчас принесу, — пообещал я и, оставив бая в конторке одного, быстро поднялся в свою комнату. Открыл шкаф и достал из нижнего отделения берестяную коробку со всякой ерундой, оставшейся от прежних обитателей этого жилища. Чего там только не было… Пуговицы, поломанные печати, нагрудный знак… И тому подобная дребедень.

Порывшись в коробке, я отыскал старинную гербовую бляху-печать. Сунув ее в карман, спустился к ожидающему меня прохиндею и всучил ему обманку, испытав при этом чувство глубокого удовлетворения.

— И где он показывает? — поинтересовался бай, повертев серебряную бляху в руках.

— Да нигде, — усмехнулся я и начал сочинять на ходу: — Этот артефакт просто содержит магическую структуру, которая ментальным образом привязывается к владельцу. То бишь ко мне. — Увидев скепсис бая, не впечатленного видом дешевой бляхи, добавил: — Да что ты на нее пялишься? Не видишь — опытный образец! Вот когда испытания закончатся, тогда уже в лунном серебре такие магические счетоводы изготавливать начнут.

— Теперь на всех таможнях такой будет? — нахмурился бай.

— Если испытания пройдут успешно, — пожал плечами я. Озаренный блестящей мыслью, хитро улыбнулся и многозначительно намекнул: — Так что все зависит от вас…

— Что? — не понял Дустум.

— Ну… если вы там, в степи… обсудите это дело в тесном кругу… и заплатите мне, скажем, пять тысяч золотых… то я могу и запороть испытания, — неспешно, с расстановкой, чтобы собеседник проникся, ответил я. — И будет на таможнях все по-прежнему.

— Думать надо, — коротко сказал хмурящийся бай. — А какой такой доход ты для меня говорил?

— А это… — Я потер нос, выгадывая мгновения на раздумья. — Так мне для конспирации поручено не трогать мелких нарушителей, а останавливать лишь тех, кто больше, чем на десятую часть, собирается обдурить таможню. Вот и подумай, сколько ты денег срубишь со своих дружков-баев за своевременное предупреждение…

— Ай, верно говоришь! — пришел в благодушное расположение духа Дустум. И, осторожно положив на стол удивительный артефакт, имеющий сильное сходство с обычной бляхой, весело хмыкнул: — Кому говорить, а кому и не сказать…

— Ну это тебе решать, — усмехнулся я и польстил степняку: — Думаю, не мне тебя учить, как это дело максимальной выгодой обернуть.

— А над твой предложений мы хорошо думать будем, — пообещал бай, поднявшись со стула. Кивнув на прощание, подхватил свой сундучок и вышел вон, насвистывая какую-то веселую мелодию. Видать, очень уж по душе пришлась ему описанная мной перспектива решать судьбы всех дружков-контрабандистов.

«Вот! Вот! Можешь ведь, когда хочешь!» — возликовал бес, когда за баем закрылась дверь.