Драконы ночи Степанова Татьяна

Глава 22

«ОНИ БЫЛИ МЕРТВЫ»

Танцевали внизу в ресторане допоздна.

– Прямо пир во время чумы какой-то, – Анфиса злилась. – Расплясались фрицы… Кать, пойдем, хоть воздухом подышим на реке. А то я здесь чокнусь. Нет, ты послушай, опять Долину завели!

Была ночь. Они оделись потеплее и спустились во двор отеля. Оказалось, что под Ларису Долину расслаблялся в салоне туристического автобуса шофер. А из ресторана звучало танго.

В парке тут и там, там и тут мерцала подсветка. А вот пляж был темен. Темен был и детский городок. Было промозгло и сыро. Катя сразу разочаровалась в этой спонтанной ночной прогулке. Пожалуй, еще насморк подхватишь.

Она хотела было уж потихоньку закругляться, как вдруг Анфиса толкнула ее в бок. Они как раз подошли к реке. И здесь на пустынном пляже совершенно неожиданно из темноты перед ними возникла чья-то фигура.

Катя ощутила противный привкус во рту – вот, значит, каков вкус страха. Она испугалась совершенно по-детски – разом, мгновенно. В небе в разрывах облаков над рекой, над парком плыла мутная луна. В городе искали убийцу. А здесь на темном пляже кто-то был. Этот кто-то прятался в ночи, карауля, выжидая. И все это происходило совсем рядом с отелем, где в одном из номеров спала девочка, которой только сегодня утром был вручен рисунок, где она же и умирала – изуродованная, растерзанная…

– Кто здесь? – резко спросила Катя. Ведь первое правило труса-паникера гласит: когда страшно, надо орать: «Стоять! Буду стрелять!»

– Ох, девушки… как вы меня… напугали.

Луна выскользнула из-за тучи, отразилась двойником в реке, как в зеркале. И стало ясно, что на пляже нет никого, кроме них и… Маруси Петровны. Катя подумала: странно, что пожилая женщина, страдающая ревматизмом, только сегодня утром перенесшая что-то вроде сердечного припадка, решилась выйти на прогулку одна и так поздно.

– Я думала, вы с Дашей, – сказала Катя, подходя. – Добрый вечер.

– Скорее уж доброй ночи. – Маруся Петровна стояла, опираясь на трость. Она была в плаще, в кроссовках и в шляпе, как будто собралась в дальний путь. – Там Оля пришла, Дашенька с ней. Спит. А я было вернулась к себе. Но что-то спать совсем не могу. Кости ломит, а сердцу душно. Сердце воздуха просит. И потом как-то неспокойно. Вот оделась, решила пройтись, посмотреть, проверить…

– Не бродит ли вокруг отеля маньяк? – спросила Анфиса. – Знаете, мы вот с Катей тоже…

– Что вам в милиции сказали? – тревожно спросила Маруся Петровна у Кати.

– К сожалению, нам недолго пришлось говорить. Там есть такой майор Шапкин, меня к нему послали. Я только успела показать ему рисунок, как вдруг сообщили, что найдено тело мальчика в лесу.

Маруся Петровна скорбно покачала головой.

– Если потребуется, я снова поеду в отдел, – заверила Катя. – Это нельзя просто так оставить. Даже если это чья-то шутка, то…

– Вы думаете, что ЭТО шутка?

– Нет. Нет, Маруся Петровна, я так не думаю. Скажите, у вашей племянницы есть враги?

– Здесь, в нашем городе? Или вообще?

– Ольга успешная предпринимательница. Владеет и руководит таким отелем. Кто-то из зависти или по злобе мог… Кто-то попытался вывести ее из равновесия, напугать.

– Через Дашу? Подсунув этот жуткий рисунок? – Голос Маруси Петровны дрогнул. – Неужели вы так считаете? Всерьез думаете, что такое возможно?

– Ну, это все же лучше, чем…

– Чем что? – Маруся Петровна заглянула ей в лицо.

Катя молчала, она не хотела говорить, не хотела ее пугать.

– Ну что же вы? Да не скрывайте ничего от меня. Неужели вы не понимаете, что это только хуже! Что вам сказали там, в милиции?

– Конкретно пока ничего, но…

– Парнишку ведь нашли убитым, – вмешалась Анфиса.

– В милиции считают, что здесь в округе объявился маньяк-педофил. Сын учителя, возможно, стал его первой жертвой. – Катя осторожно выстраивала фразу, помня о слабом сердце и возрасте Маруси Петровны. – Возможно, сейчас он в поиске своей следующей жертвы и… А здесь, у отеля, на площадке всегда много детей.

– А при чем тут тогда эта девчонка? – спросила Маруся Петровна.

– Какая девчонка?

– Ну та, в розовом… Я расспрашивала Дашеньку, и она подтвердила: то существо с рисунком было в платье… в розовом платье.

Голос у Маруси Петровны был странный. Странным было и выражение ее лица. Может, сырость и близость реки были тому виной, но Кате почудилось, что пожилую женщину бьет озноб.

ТО СУЩЕСТВО… ЧТО ОНА ХОТЕЛА ЭТИМ СКАЗАТЬ?

– Вам показалось, что вы встречали этого ребенка здесь раньше? – спросила Катя.

– Не знаю. Скорее нет… И уж точно не здесь.

– А что, розовый цвет ее одежды имеет для вас какое-то особое значение?

– Нет, никакого особого значения.

– Но вы так дотошно расспрашивали свою внучку об этом – я же слышала! – снова перебила Анфиса. – Про то, как эта девочка выглядела – ее возраст примерный, кудряшки… Вы и про кудряшки ее светлые у Даши все допытывались.

– Я просто хотела иметь точное описание той, кто напугал мою девочку, – ответила Маруся Петровна.

– Чтобы с чем-то сравнить, да? – спросила Катя. Ей этот нелепый допрос на ночном пляже не нравился. Они буквально накинулись с Анфисой на бедную старуху. Но нечто в голосе и в облике Маруси Петровны заставляло Катю продолжать задавать все новые вопросы. Нечто необычное… Катя пыталась для себя определить, что же это такое. И с каждым ответом Маруси Петровны склонялась к выводу, что это страх.

– Вы хотели сравнить внешность той, которая отдала вашей внучке рисунок, с… С кем? – Катя взяла Марусю Петровну за руку. – Пожалуйста, это может быть очень важно. Это может стать полезной информацией для розыска. Вы когда-то видели здесь девочку похожей внешности, так?

– Не здесь.

– А где?

Маруся Петровна молчала. Кате показалось, что зря они с Анфисой корчат из себя тут на пляже этаких пинкертонов.

– Я бы рассказала вам. Вы говорите, это может быть важно. Я бы рассказала вам все, – голос Маруси Петровны дрогнул, – но все дело в том, что вы мне не поверите. Я рассказывала эту историю не раз и не два. Причем однажды человеку, которого я очень любила. И мне не верили. Больше того, тот, кого я любила, обозвал меня сумасшедшей.

– Сумасшедший тот, кто нарисовал этот чертов рисунок, – возразила Анфиса.

– Рисунок… В этот раз появился рисунок. А тогда, в тот раз ничего этого не было. Никто ничего не рисовал, – Маруся Петровна бормотала это себе под нос. – Я хотела все ЭТО забыть. Как будто ничего этого никогда не было. И у меня даже случались периоды – нет, целые годы, когда мне казалось, что я и правда все забыла. Я взрослела, работала, старела, дряхлела. Я старалась идти в ногу со временем, я когда-то считала себя шестидесятницей. Я отлично помню тот день, когда Гагарин полетел в космос. Я даже помню, что было на мне тогда надето – какая кофточка… Но я помню и другой день. И сколько бы я ни старалась забыть его, я… не могу. А после того, что случилось с Дашенькой, наверное, уже не смогу никогда.

– Расскажите нам все! – настаивала Катя.

Маруся Петровна смерила их с Анфисой взглядом. Страх в ее глазах мешался с недоверием.

– Это было давно. Мне тогда исполнилось восемь лет. После войны мы с мамой вернулись сюда в город из эвакуации. Моя мать работала в нарсуде, а я училась в школе. К нам в город на гастроли приехал цирк. Артисты выступали в здешнем театре. Нас водили на представление всем классом. И потом еще меня брал на представление мой отчим Кагулов… точнее, не отчим, а друг моей матери. Он работал в органах в то время. Их – из госбезопасности, из охраны – тогда было у нас в городе полным-полно. Тут недалеко были расположены дачи Политбюро.

– Я слышала про дачу Жданова, – сказала Катя.

Маруся Петровна помолчала, потом продолжила. Она словно заставляла себя говорить через силу.

– Мы жили с мамой на улице Ворошилова. А в доме напротив снимали квартиру цирковые артисты. Фокусник Симон Валенти и его ассистентка, все в городе считали ее его сожительницей – Мордашова Ася. Она была очень мила. И у нее от первого брака были дети: Марат, мой ровесник, и дочка по имени Май. Ей тогда, в сорок восьмом году, было примерно пять лет.

Катя слушала с напряженным вниманием. Фокусник Валенти… Снова это имя всплывает здесь, в Двуреченске. Стародавняя история, отрывки которой она слышала в поезде и потом тоже… Но какое все это имеет отношение к тому, что произошло здесь, в «Далях», сегодня утром?

– Было Первое мая. И я ходила на демонстрацию вместе с классом. Помню, как несли портрет Сталина. Как пели в колоннах, как ехали грузовики, украшенные кумачом. Помню, как я радовалась, помню, как лопнул ремешок у моей сандалии. – Маруся Петровна закрыла глаза. – Все это было на самом деле. А значит… значит, и ТО ДРУГОЕ тоже было.

– Что? – спросила Анфиса отчего-то шепотом.

С реки налетел ветер, зашумел в кронах. Огни отеля сквозь деревья горели ярко, но музыка уже стихла.

– В тот вечер я осталась дома одна. Мать ушла в гости, а меня заперла. Я слушала радио, я до сих пор помню, что транслировали в тот вечер 1 мая сорок восьмого года – «Сон в летнюю ночь», который читал Качалов. Вы слышали когда-нибудь, как он фантастически читал?

– Я о нем видела передачу по каналу «Культура», – ответила Анфиса.

– А на меня, девчонку, в тот вечер он произвел неизгладимое впечатление. Я сидела у окна, смотрела на нашу улицу. Слышала, как гости шумят у соседей. Вспоминала демонстрацию, портрет Сталина. Качалов читал Шекспира, эту волшебную сказку про сон, и мне казалось, что я сама сплю и грежу, но я не спала… Я не спала, я все видела, что произошло в ту ночь.

– Умоляю, рассказывайте дальше! – подбодрила ее Катя. – Конечно же, вы не спали.

– Мать моя ушла праздновать вместе с Кагуловым. Они потом расстались… Он уехал в Москву, а мать с собой не взял… Но в тот вечер они ушли вместе. А потом я увидела на нашей улице Ворошилова машину, на которой он обычно ездил. До этого приезжала еще одна машина – «эмка», на ней после представления домой вернулись артисты цирка.

– Валенти и его ассистентка? – спросила Катя. Она вдруг поняла, что совсем скоро услышит ИСТОРИЮ ПРО УБИЙСТВО. Ну, конечно же, ту историю, про которую болтали там, в поезде, и потом уже здесь, в отделе милиции, те двое столичных журналюг.

– Они вернулись вдвоем: он и она. Я видела, как они входили в дом. Валенти перед этим отпустил свою машину. Я помню, как они были оба одеты. На нем был модный по тем временам заграничный костюм с плечами – синий в полоску. Ботинки его скрипели, когда он поднимался на крыльцо. А она… Мордашова… Ей что-то показалось, и она окликнула его – так взволнованно. А он сказал: ступай в дом, – Маруся Петровна поднесла руку ко лбу. – Я все это видела своими глазами. Я слышала, как они вошли, захлопнули за собой дверь, как в двери повернулся ключ. А потом появилась другая машина. На ней приехали Кагулов и несколько офицеров. Они вышли, я тоже их видела из окна.

В памяти Кати неожиданно всплыл стук вагонных колес: тук-тики-так. И под это самое «тук» рефреном прозвучала фраза, слышанная и, казалось, тут же напрочь забытая: «Его способностями гипнотизера НКВД перед войной заинтересовалось… Он дружил с Абакумовым. И к Берии его возили несколько раз. Тогда, в сорок восьмом году, в Москве что-то произошло, эти поспешные гастроли Валенти в провинцию были похожи на ссылку или на бегство…»

– Вы видели в ту ночь, как офицеры госбезопасности арестова… как прикончили фокусника и его ассистентку? – быстро спросила она.

Ей казалось: она угадала. Анфиса слушала их обеих, раскрыв рот.

– Я рассказываю только то, что видела, – словно не слыша Катиной «угадки», произнесла Маруся Петровна. – Я просто стараюсь быть точной, чтобы вы поверили мне. Чтобы верили мне во всем, до самого конца. Я увидела, как офицеры во главе с Кагуловым идут к…

– Дому артиста цирка Валенти, – снова не удержалась Катя.

– К бараку, где на первом этаже жила наша учительница Елизавета Осиповна Бауман. Я видела, как они потом вывели ее из дома с каким-то узлом в руках и посадили в машину. Она больше не приходила к нам в школу. Позже, уже взрослой, я узнала, что она была арестована в ту ночь.

Сбитая с толку Катя молчала. Учительница арестована. А как же тогда понимать…

– «Сон в летнюю ночь» все звучал по радио. И я слушала Качалова. А затем вернулась мать, и мы легли спать. Но мне не спалось – опять же из-за «Сна». Окно было открыто, ночь выдалась очень теплая. Город уже угомонился, улица была тихой, темной. Занавеска на окне колыхалась. Я хотела ее поправить и встала. Нет, я встала, потому что услышала что-то… Что-то меня напугало, и я встала, подошла к окну. Мне было всего восемь лет тогда. И я увидела их на улице под фонарем. Сначала ЕГО, а потом и ЕЕ.

– Кого их?

– ИХ, детей Мордашовой. Марата и Май. Они были оба мокрые, грязные. Он держал левую руку за спиной. Он смотрел на меня. Свет фонаря отражался в его зрачках… в волчьих его зрачках. Нас разделял всего лишь подоконник. Я застыла на месте. Он смотрел на меня и как будто примеривался, как бы половчее перескочить эту преграду и вцепиться мне в горло. Он бы наверняка прыгнул, но ОНА позвала его. ОНИ ведь пришли не за мной в ту ночь. ОНА зарычала, она была уже на крыльце дома Валенти – на четвереньках, скорчившаяся как жаба. В ней не было ничего прежнего, никакой искры божьей – ничего, только лютая ярость, только голод. А я ведь помнила ее хорошенькой, как кукла… со светлыми кудряшками в розовом платьице, в детских гамашах. Я помнила… И я услышала, как ОНА позвала его, и ОН, это создание… этот демон, отвернулся от меня и одним прыжком сиганул на крыльцо. Дверь затрещала, им потребовалось всего несколько секунд, чтобы проломить, прогрызть в ней дыру. Они забрались внутрь и… Боже мой, боже, как же они кричали, как они страшно кричали – Валенти и она, их мать…

Маруся Петровна умолкла. А потом с вызовом спросила:

– Ну и как вам этот рассказ из моего детства?

Катя и Анфиса молчали.

– Вы мне не поверили?

Они молчали. Что они могли ей сказать?

– Вы мне не поверили. Этого и следовало ожидать. – Маруся Петровна крепко держалась за свою палку-трость, как матрос держится за мачту на уходящей из-под ног палубе во время шторма. У нее же под ногами была твердая почва, однако…

– Вы мне не поверили. А между тем я не рассказала вам самого главного. Знаете, 1 мая сорок восьмого года цирковых детей, как их тогда все называли в городе, уже даже искать перестали. Май и Марат пропали перед Новым годом. Весь город тогда тоже был занят их поисками. Но все было безнадежно. И к маю месяцу все поиски прекратились. Их нашли только осенью совершенно случайно военные саперы. Нашли в одном заброшенном бункере на окраине. Не детей – их разложившиеся трупы. Они давно уже были мертвы. Но я видела, видела их в ту жуткую майскую ночь.

Глава 23

ПОИСКИ

Ночью некоторые вещи трудно обсуждать, еще труднее обдумывать и делать выводы. Лучше дождаться дня, солнца, света.

Был свет. И было утро.

– С виду такая здравомыслящая старуха, – это было первое, что Катя услышала от Анфисы, открыв глаза. – Стильная, молодится еще вовсю. Одевается, губы красит, на бильярде шары гоняет. Курит и пепел так элегантно стряхивает. А послушали мы ее вчера и… Кать, ты чего молчишь?

Катя и правда молчала.

– Бабки и внуки – это то же самое, что отцы и дети. – Анфиса философски развивала свою мысль. – Мать вся в бизнесе целиком. В делах с утра до ночи. А дочка под бабкиным присмотром, они постоянно вместе, микроклимат у них особенный сложился. И разные истории там, сказки, рассказанные на ночь, – это все составляющие их мирка. А какого рода сказки мы вчера с тобой слышали? Естественно, бредовые, но знаешь, когда она рассказывала вчера ВСЕ ЭТО, у меня мурашки по коже ползали. Думаешь, она в полном маразме?

– А ты думаешь, она в полном маразме?

– Она в здравом уме и жить еще будет лет сто, – хмыкнула Анфиса. – И она мастерица рассказывать сказки при свете луны… Вчера мы были ее слушателями. А до этого не раз, я думаю, слушательницей ее была внучка Даша. Возможно, между ними что-то вроде родственной телепатической связи: обе что-то придумывают ТАКОЕ: потом обмениваются информацией, а затем в эту же самую информацию выдуманную верят. Что, я путано излагаю свои мысли?

Кате вспомнилась Даша на скамейке у детской площадки. Ее серьезное личико. Ее тихий голос: «ОНА сказала: так ты умрешь. Я не испугалась, нет. Я даже хотела спросить у нее, как там папа? Я почему-то подумала, что она все про него знает».

Да полно, говорила ли она все это?

– Ну что, путано? – Анфиса ждала одобрения или порицания.

– Отчетливо излагаешь, – одобрила Катя, – как по нотам.

– У тебя такой вид отрешенный, словно ты вообще меня не слушаешь. А я, между прочим, глаз не сомкнула, все соображала, прикидывала.

– Я слушаю тебя очень внимательно, продолжай.

– Так вот, эти бабкины сказки для детской психики…

– Тот рисунок – факт, Анфиса. И факт то, что вчера Маруся Петровна была до смерти напугана. Она словно все заново переживала. Ту ночь из своего детства.

– Факт – говоришь? Ладно, пусть факт. – Анфиса аж подпрыгнула. – Будем отталкиваться от факта: страх, пережитый в далеком детстве. Страх, трансформировавшийся в нечто совершенно уж несуразное – рассказ о… вот черт, как бы обозвать-то это… о выходцах с того света. Ее что-то напугало. Что? Катя, так она же сама нам вчера и ответила на этот вопрос. В ту ночь первого мая сорок восьмого года на ее глазах была арестована учительница. Наверное, это было очень неожиданно и очень страшно, она сказала, что не кто иной, как любовник ее матери, все это дело с арестом провернул. Разве это не могло травмировать детскую психику?

– История про арест учительницы была лишь присказкой, как и упоминание качаловского «Сна в летнюю ночь», – заметила Катя. – Она старалась не упустить ни одной реалистичной подробности. Чтобы мы поверили ей, когда…

– Когда от реализма и следа не осталось? – Анфиса вздохнула. – Первомай, портрет Сталина, кумачовые лозунги, черный «воронок» у подъезда и… мертвецы? Призраки?

– История про арест была прелюдией. Главные события случились на этой их улице Ворошилова потом, позже. Убийство гипнотизера и фокусника по фамилии Валенти и его помощницы. Кажется, Маруся Петровна назвала ее Мор… Мордашовой.

– А почему ты спросила ее о… ты сказала что-то вроде: «Вы видели, как фокусника и его ассистентку прикончили офицеры госбезопасности?»

– Это убийство вполне реально. Я знаю, по крайней мере, из трех разных источников о нем. – И Катя поведала подруге о том, что услышала по чистой случайности в вагоне-ресторане, что потом краем уха слышала в дежурной части, когда там были репортеры, и что рассказал ей по дороге в Елмановский лес криминалист.

– Значит, и тогда тоже дети пропали? – спросила Анфиса. – А потом их нашли в каком-то, ты говоришь, провале и… А до этого убили их родителей?

– Мать. Артист Валенти, судя по всему, даже не являлся их отчимом.

– Но когда произошло убийство ночью первого мая, дети – что? Их уже не было в живых?

– Их тела, по рассказу здешнего эксперта-криминалиста, нашли только спустя несколько месяцев – осенью.

– А кто же их убил? – спросила Анфиса.

– Я могу и второй вопрос задать: кто убил Валенти и Мордашову? И третий: какого черта все это мы с тобой сейчас обсуждаем, а? – Катя всплеснула руками. – Какое отношение ВСЕ ЭТО может иметь к тому, что сейчас является фактом и реальностью?!

– А что сейчас является фактом и реальностью? Я что-то окончательно запуталась.

– Фактом является то, что какая-то незнакомая девочка всучила Даше Борщаковой страшный рисунок, который, судя по технике исполнения, вряд ли нарисовала она сама.

– Маруся Петровна вчера дала нам понять, что девчонка похожа… нет, что она и есть та, по имени Май – имечко какое, а? – которую она знала в сорок восьмом году, которая пропала, была убита, а потом…

– Все, Анфис, замолчи.

– Но я только стараюсь тебя дополнить!

– С такими дополнениями отсюда можно ехать прямо в психушку. Это нам надо с тобой?

– Нет, это лишнее. А что ты конкретно предлагаешь?

– Мы должны с тобой отыскать ребенка, передавшего Даше Борщаковой рисунок.

– Как мы ее отыщем? У нас толком примет-то нет никаких. Лет пяти, блондинка, в кудряшках, одета в розовое… платье. Слушай, а что такое гамаши? Вчера Маруся Петровна…

– Обувь такая, они были в моде шестьдесят лет тому назад. На платье мы не станем зацикливаться, возможно, ребенок был одет во что-то другое. Важен цвет, а не фасон. Важен возраст – примерно пять лет.

– И как нам ее искать?

– Начнем с соседних улиц. Детвора на площадку с другого конца города вряд ли прибегает. Нет, тут в основном все из ближних домов, из дворов. Мы их все с тобой обойдем. Я так думаю.

Катя действительно так думала. Это был самый простой, самый легкий способ поиска. Увы, она ошибалась, приняв простоту и удобство в качестве исходной позиции.

– Мы обойдем, наведем справки, поговорим с местными. Ты захватишь с собой свою неразлучную игрушку, – Катя кивнула на цифровую камеру, с которой Анфиса – профессиональный фотограф – никогда не расставалась. – Ты снимешь всех подходящих по возрасту детей. И потом мы покажем файлы с фото Даше.

– Знаешь, сколько нам времени потребуется?

– Мы в отпуске с тобой, какая разница, где гулять?

– Ничего себе прогулочка! А эти твои из милиции, они что, не посчитали нужным разобраться, отфутболили с рисунком? Только честно?

– Они… сегодня, завтра и все последующие дни будут заняты, – сказала Катя. – Убийство ребенка, версия номер один – убийца-педофил, так что… А если совсем честно, этот их Шапкин – спец по таким якобы делам – никакого доверия не внушает.

– И ты уверена, что мы найдем эту маленькую мерзавку с кудряшками?

– А по-твоему, лучше поверить в историю с призраками?

– А если Даша САМА ЕЕ ВЫДУМАЛА – эту девочку в розовом? Наслушалась таких вот бабкиных историй и выдумала?

– Но ведь откуда-то она получила этот рисунок. И никого взрослых ни на площадке, ни рядом с ней вчера утром не было.

Катя сказала это и тут же осеклась. Она вдруг вспомнила: менеджер отеля Игорь Хохлов, почти бегом спускавшийся по черной лестнице со стороны флигеля, застегивающий на ходу рубашку на груди. И потом спешащий по дорожке в сторону пляжа. А от пляжа до площадки каких-то метров двадцать…

– Ну, я одеваюсь, завтракаем по-быстрому, и в поход… я беру камеру с собой в ресторан, чтобы больше не подниматься.

– Бери, Анфисочка. – Катя была рада сговорчивости подруги. Слава богу, Анфиса не ударилась в спор. И не стала доказывать, что иногда и от «историй с призраками» не стоит отмахиваться, когда речь идет об убийстве… нет, об убийствах, разделенных между собой таким огромным – почти в целую жизнь – сроком давности.

На поиски на этот раз отправились пешком. Вдоль пляжа по берегу реки – к домам, виднеющимся среди деревьев.

Улица маршала Рокоссовского встретила их лаем собак, запахом гречневой каши и печного дыма, квохтаньем кур из лепившихся к заборам курятников. Дома – приземистые, деревянные – смотрели на мир подслеповатыми окошками. Над проводами рдели гроздья спелой рябины. Дворы были тихи и безлюдны. Ни взрослых, ни детворы. Лишь старуха с ведрами копошилась возле колонки. Тугая струя воды била в железное дно ведра.

– Простите, мы девочку ищем лет пяти, – обратилась к старухе Катя, – беленькую, кудрявую, она в городок детский приходила вон туда, – она махнула рукой в сторону «Далей». – Не подскажете, у кого здесь может быть дочка или внучка примерно такого возраста?

– У Гавриловых сынки, у Клавдии Шудровой, соседки моей, тоже сынок, как с армии-то пришел, так и уехал, мать больную бросил. – Старуха пожевала губами. – А больше нет тут у нас никого из молодежи-то.

– Да нам не молодежь, нам девочка нужна маленькая, – вмешалась Анфиса.

Старуха только рукой махнула: да ну вас, отстаньте.

Сунулись в один двор – там загромыхал цепью, вскочив на сарай, злющий лохматый кобель. Сунулись в другой – оказалось, что у самой калитки за колышек привязана коза.

В домишке, выкрашенном полинялым суриком, через открытую форточку на всю улицу гремел включенный на полную катушку телевизор: «К расследованию убийства журналиста на Кавказе будут привлечены парапсихологи-гипнотизеры, так сообщил нашему корреспонденту неназванный источник в Генеральной прокуратуре».

– Извините! Эй! – старались перекричать телевизор Катя и Анфиса. Напрасно. Никто не выглянул в окно, не отдернул кружевной занавески.

– Интересно, а чем это может помочь в таких делах гипнотизер? – спросила Анфиса, когда они свернули за угол на улицу Правды. – Ты вот про этих типов из поезда говорила, ну что они насчет Валенти и НКВД: что он был завербован… Тоже ведь гипнотизер…

– Анфиса, кого мы с тобой ищем? – строго спросила Катя. – Не отвлекайся.

На улице Правды тоже шаром покати. Заборы высоченные, верх затянут колючей проволокой или утыкан гвоздями. Проехал мимо дряхлый «жигуленок». В машине было включено радио: «В Санкт-Петербурге вынесен приговор по делу педофила, насиловавшего и убивавшего подростков».

– Они тут в курсе новостей стараются быть, – заметила Анфиса. – Новости слушают, а вот в поисках помочь никого не допросишься.

– Пойдем вон туда, к пятиэтажкам, – скомандовала Катя.

Пятиэтажки из красного кирпича – это уже был «настоящий» Двуреченск, а не какой-то там частный сектор. Чуть еще пройти и – набережная, мост, а там и самый центр города.

Дома были старые, дворы с потрескавшимся асфальтом, балконы сплошь завешаны сушившимся на осеннем ветру бельем. Катя искала балкон, где бы на веревке, как флаг, как вымпел, висели бы, например, детские колготки или рубашка, или… платьице розовое. Но нет, сохло все какое-то пестрое тряпье.

– Денег дай, стерва! В самый последний раз тебе говорю – гроши дай!

– Очумел? Какие тебе гроши? И так последнее из квартиры забрал да пропил!

Базарили на первом этаже. На пятом под самой крышей как оглашенный кукарекал на балконе петух.

– Валька, макарон купи и тушенку свиную китайскую, говяжью не покупай, а то на хлеб не хватит!

Это взывал кто-то невидимый визгливым фальцетом из углового окна, обращаясь к парнишке лет двенадцати, садившегося на старенький велосипед. Катя и Анфиса кинулись к нему как к родному:

– Эй, мальчик!

– У нас к тебе дело. Тебя Валя зовут? – Катя сразу решила установить контакт с подрастающим поколением. – Ты на детской площадке пансионата бываешь?

– Чего я там забыл? – вякнул мальчишка прокуренным баском.

– А почему ты не в школе? – строго осведомилась было Анфиса.

– Подожди, это нас не касается. У тебя есть сестра? – Катя была уверена, что он ответит «нет».

– Ну? – спросил мальчишка.

– Значит, есть? А сколько ей лет?