Естественное убийство – 3. Виноватые Соломатина Татьяна
– Балаклава административно входит в состав Севастополя, но находится в двенадцати километрах от него. Воспетый Гомером городок раскинулся в небольшой уютной бухте, почти незаметной со стороны моря. В VII–VI веках до нашей эры здесь находились таврские поселения, позднее – греческие. Эллины называли её Сюмболон.
Лимне – гавань Предзнаменований. Судьба города всегда переплеталась с судьбой Херсонеса, Херсона, Севастополя. В середине XIV века построенную византийцами крепость Каламиту отвоевали у феодорийцев генуэзцы и назвали Чембало. В 1475 году крепость захватили турки, давшие ей название Балыклава – Рыбье Гнездо, трансформированное народное этимологией в Балаклаву. Современная Балаклава раскинулась в долине, а на берегу Синего залива примостился старый город. На улице Рубцова в Балаклаве действует небольшой храм. Это самая древняя действующая церковь в Крыму, построена она не позднее 1357 года. В годы Крымской войны в Балаклавской бухте базировался английский флот. В ночь на 2 ноября 1854 года во время небывалого шторма у Балаклавы погибли многие английский суда, не успевшие укрыться в бухте. Среди них был и знаменитый фрегат «Чёрный принц», везший деньги для уплаты жалованья союзным войскам. В начале века здесь жил и творил великий русский писатель А. И. Куприн. Он увековечил память о бесстрашных и бесшабашных балаклавских рыбаках в великолепной повести «Листригоны». Писатель был уверен, что именно здесь находилась воспетая Гомером Ламоса – пристанище листригонов, великанов-людоедов, с которыми столкнулся Одиссей во время своих странствий. Что это твоя Маргарита Павловна не указала в своей книжице, что тут ещё имелся подземный ремонтный завод, обслуживавший атомные подводные лодки? И что городок был закрыт, и попасть в него было невозможно. Они все любят это указывать.
– В подземном гроте давно музей. А может, уже и кабак сделали – не знаю. Я один раз там был. Больше не тянет. Я не слишком большой поклонник пещер, подземелий и бункеров. Мне куда больше нравятся горные плато или, например, открытые террасы. А разве от Балаклавы до Севастополя не семнадцать километров? Во всяком случае, от нашей гостиницы до памятника Нахимову – семнадцать. И никакая она не моя, Маргарита Павловна. Иди сюда, – Северный не желал рассеивания магии и притянул Алёну к себе. – Иди сюда, садись и слушай! – Всеволод Алексеевич усадил любимую женщину в кресло, вскочил и, размахивая едва прикуренной сигаретой, продекламировал:
– В конце октября или в начале ноября Балаклава – этот оригинальнейший уголок пёстрой русской империи – начинает жить разнообразной жизнью. Дни ещё теплы и по-осеннему ласковы, но по ночам стоят холода, и земля гулко звенит под ногами. Последние курортные гости потянулись в Севастополь со своими узлами, чемоданами, корзинами, баулами, золотушными детьми и декадентскими девицами. Как воспоминание о гостях остались только виноградные ошкурки, которые, в видах своего драгоценного здоровья, разбросали больные повсюду – на набережной и по узким улицам – в противном изобилии, да ещё тот бумажный сор в виде окурков, клочков писем и газет, что всегда остаётся после дачников.
И сразу в Балаклаве становится просторно, свежо, уютно и по-домашнему деловито, точно в комнатах после отъезда нашумевших, накуривших, насоривших непрошеных гостей. Выползает на улицу исконное древнегреческое население, до сих пор прятавшееся по каким-то щелям и задним коморкам.
На набережной, поперёк её, во всю ширину, расстилаются сети. На грубых камнях мостовой они кажутся нежными и тонкими, как паутина, а рыбаки ползают по ним на четвереньках, подобно большим чёрным паукам, сплетающим разорванную воздушную западню. Другие сучат бечёвку на белугу и на камбалу и для этого с серьёзным, деловитым видом бегают взад и вперёд по мостовой с верёвкой через плечи, беспрерывно суча перед собой клубок ниток.
Атаманы баркасов оттачивают белужьи крючки – иступившиеся медные крючки, на которые, по рыбачьему поверью, рыба идёт гораздо охотнее, чем на современные английские, стальные. На той стороне залива конопатят, смолят и красят лодки, перевёрнутые вверх килем.
У каменных колодцев, где беспрерывно тонкой струйкой бежит и лепечет вода, подолгу, часами, судачат о своих маленьких хозяйских делах худые, темнолицые, большеглазые, длинноносые гречанки, так странно и трогательно похожие на изображение Богородицы на старинных византийских иконах.
И всё это совершается неторопливо, по-домашнему, по-соседски, с вековечной привычной ловкостью и красотой, под нежарким осенним солнцем на берегах синего, весёлого залива, под ясным осенним небом, которое спокойно лежит над развалиной покатых плешивых гор, окаймляющих залив.
О дачниках нет и помину. Их точно и не было. Два-три хороших дождя – и смыта с улиц последняя память о них. И всё это бестолковое и суетливое лето с духовой музыкой по вечерам, и с пылью от дамских юбок, и с жалким флиртом, и спорами на политические темы – всё становится далёким и забытым сном. Весь интерес рыбачьего посёлка теперь сосредоточен только на рыбе.
В кофейнях у Ивана Юрьича и у Ивана Адамовича под стук костяшек домино рыбаки собираются в артели, избирается атаман. Разговор идёт о паях, о половинках паёв, о сетях, о крючках, о наживке, о макрели, о кефали, о лобане, о камсе и султанке, о камбале, белуге и морском петухе. В девять часов весь город погружается в глубокий сон.
Нигде во всей России, – а я порядочно её изъездил по всем направлениям, – нигде я не слушал такой глубокой, полной, совершенной тишины, как в Балаклаве.
Выходишь на балкон – и весь поглощаешься мраком и молчанием. Чёрное небо, чёрная вода в заливе, чёрные горы. Вода так густа, так тяжела и так спокойна, что звёзды отражаются в ней, не рябясь и не мигая. Тишина не нарушается ни одним звуком человеческого жилья. Изредка, раз в минуту, едва расслышишь, как хлюпает маленькая волна о камень набережной. И этот одинокий мелодичный звук ещё больше углубляет, ещё больше настораживает тишину. Слышишь, как размеренными толчками шумит кровь у тебя в ушах. Скрипнула лодка на своём канате. И опять тихо. Чувствуешь, как ночь и молчание слились в одном чёрном объятии.
Гляжу налево, туда, где узкое горло залива исчезает, сузившись между двумя горами.
Там лежит длинная, пологая гора, увенчанная старыми развалинами. Если приглядишься внимательно, то ясно увидишь всю её, подобную сказочному гигантскому чудовищу, которое, припав грудью к заливу и глубоко всунув в воду свою тёмную морду с настороженным ухом, жадно пьёт её и не может напиться.
На том месте, где у чудовища должен приходиться глаз, светится крошечной красной точкой фонарь таможенного кордона. Я знаю этот фонарь, я сотни раз проходил мимо него, прикасался к нему рукой. Но в странной тишине и в глубокой черноте этой осенней ночи я всё яснее вижу и спину и морду древнего чудовища, и я чувствую, что его хитрый и злобный маленький глаз следит за мною с затаённым чувством ненависти.
В уме моём быстро проносится стих Гомера об узкогорлой черноморской бухте, в которой Одиссей видел кровожадных листригонов. Я думаю также о предприимчивых, гибких, красивых генуэзцах, воздвигавших здесь, на челе горы, свои колоссальные крепостные сооружения. Думаю также о том, как однажды бурной зимней ночью разбилась о грудь старого чудовища целая английская флотилия вместе с гордым щеголеватым кораблём «Black Prince», который теперь покоится на морском дне, вот здесь, совсем близко около меня, со своими миллионами золотых слитков и сотнями жизней.
Старое чудовище в полусне щурит на меня свой маленький, острый, красный глаз. Оно представляется мне теперь старым-старым, забытым божеством, которое в этой чёрной тишине грезит своими тысячелетними снами. И чувство странной неловкости овладевает мною.
Раздаются замедленные, ленивые шаги ночного сторожа, и я различаю не только каждый удар его кованых, тяжёлых рыбачьих сапогов о камни тротуара, но слышу также, как между двумя шагами он чиркает каблуками.
Так ясны эти звуки среди ночной тиши, что мне кажется, будто я иду вместе с ним, хотя до него – я знаю наверное – более целой версты. Но вот он завернул куда-то вбок, в мощёный переулок, или, может быть, присел на скамейку: шаги его смолкли. Тишина. Мрак.
Северный замолчал. Положил в пепельницу истлевший до фильтра окурок. И прикурил новую сигарету.
– Да… Это прекрасно! – только и произнесла Алёна Дмитриевна.
– Вы прослушали отрывок из повести Александра Ивановича Куприна «Листригоны». Цитировалось по изданию Государственного издательства художественной литературы. Москва, 1958 год, – чуть ёрническим тоном сказал он. И тут же стал серьёзен. – Я обязательно привезу тебя сюда в феврале. Обычно я приезжаю сюда именно зимой. И именно за этим – за тишиной. Но я надеюсь, что и сейчас здесь будет прекрасно. Несмотря на многолюдную суматошность. – И он снова изменил тон на несколько шутовской: – Хотя, кажется, ты именно этого и хотела – проверки на «многолюдность» совместного проживания.
– Я похожа на декадентскую девицу? – Северный с удивлением посмотрел на возлюбленную. Она замялась, прикурила и глубоко затянулась. Выдохнув дым, немного помолчала. – Мне кажется, не я одна прячу свою восторженность и глупую способность глубоко эмоционально переживать всякую чепуху под маской циничного непробиваемого броненосца. – Алёна усмехнулась и, чувствуя, что ещё чуть-чуть – и они с Севой, разогретые ночными балаклавскими небесами в обрамлении классики, кинутся друг другу в объятия и начнут нести ту самую – восторженную – чушь, сменила тему: – Наверняка она совсем не такая милая, как ты рассказывал, эта твоя хозяйка гостевого заведения Маргарита Павловна. Уверена, что она коротконогая, коренастая и суетится, суетится, суетится… Три раза об одном и том же переспрашивает!
– Ох, Алёнушка, радость моя, – Всеволод Алексеевич моментально принял её тон и, стряхнув с себя слишком близко подкативший пафос, усадил Соловецкую к себе на колени и улыбнулся. – Я и забыл, что ты женщина. Капризная, красивая женщина. И где-то даже декадентская девица. Ну разумеется, Маргарита Павловна обычно излишне суетится. Как ты догадалась, ни разу её не увидев? Сегодня она подойдёт к нам за завтраком или за обедом – в общем, когда будет на минутку свободна от забот – и трижды уточнит, удобно ли нам, хорошо ли нам, всем ли мы довольны. Но это проистекает вовсе не из-за назойливости, а из искреннего желания угодить. Так что будь хорошей девочкой: трижды же по три раза заверь её, что всё великолепно. Ничто не даётся нам…
– …так дёшево и не ценится так дорого, как вежливость! Права Бензопила – ты ходячий цитатник!.. И не ты один читал Сервантеса! И Куприна, к слову, тоже. Чем сегодня будем заниматься?
– Чем ты только захочешь! Можем весь день в номере проваляться. И даже завтрак сюда заказать.
– Не-е-ет! – Алёна вскочила и заходила взад-вперёд по террасе. – Сегодня я хочу сидеть во всех подряд ресторанчиках, бродить по этой крошечной набережной, сидеть на скамейках, кормить бездомных псов докторской колбасой до отвала, влезть на Генуэзскую крепость и, возможно, поехать в Севастополь или даже Ялту!
– Давай Севастополь и тем более «даже Ялту» отложим на завтра. Сидеть во всех подряд ресторанчиках и бродить по крошечной набережной, а также скамейки, докторская колбаса и крепость – на сегодня этого более чем достаточно, учитывая, что ты так же легко впадаешь в безвременное созерцание, как и в восторженную эйфорию. Мы здесь пробудем долго. Всё успеем. И, к слову, до семи утра ещё есть время на то, чтобы мы успели хотя бы кое-что. Потому что ровно в семь утра раздастся звонок кухарки Фёдоровны. А если я не отвечу, она припрётся лично и будет колошматить в двери, пока я не открою. И лучше ни мне, ни тебе с ней не спорить. На первый раз. Постарайся её обаять – и ты поймёшь, что твои вкусовые рецепторы сорок лет не жили, а прозябали!
Саму Маргариту Павловну они увидели уже вечером. Она познакомилась с Алёной, про себя порадовавшись за своего любимого постояльца. Трижды извинилась, что лично не встретила Северного и госпожу Соловецкую ночью. Что утром уехала ещё затемно на такси, забравшем её от аптеки на площади – не будить же постояльцев шумом двигателя. Что весь день провела в Севастополе и не проявила должного внимания и так далее, и так далее, и так далее. Просила прощения за то, что сейчас тут так много людей, потому что Всеволод Алексеевич привык к иному сервису, но, увы, сезон и – ах, да! – завтра у неё юбилей и она будет счастлива видеть господина Северного вместе с его очаровательной спутницей на своём скромном семейном торжестве. Кухарка Фёдоровна от Алёны Дмитриевны пришла в восторг, потому что та не побрезговала опрокинуть с ней рюмочку в подсобке кухни, в результате чего с ужасом обозревала огромное количество тарелок с «комплиментами от шеф-повара», не представляя, как с таким количеством еды может справиться один человек, не объевшись до разрыва желудка.
Придя к выводу, что в этом гостевом доме действительно всё чудесно до умопомрачения (а может, сказались перемена обстановки, свидание с давным-давно не виденной Балаклавой, весьма эйфоричное метание по кабачкам, которые она помнила совсем другими, и благостное зависание над морем среди камней генуэзской крепости), Алёна Дмитриевна пришла в прекрасное расположение духа, любила всё человечество и всё человеческое. И даже не без энтузиазма ковыряла вилкой то в одной, то в другой тарелке. Было около полуночи, и в ресторане гостиницы почти никого не было.
– Не, ну ты посмотри! – раздался чей-то недовольный голос над самым Алёниным ухом. – Ты посмотри, сколько раз я эту заразу просила сделать мне салат из мидий с розовыми помидорами, так у неё то мидии несвежие, то помидоры не слишком розовые, а тут – сразу нашлось! Ты, Фёдоровна, редкая дрянь!
Алёна с трудом – столько съедено! – обернулась и увидела пожилую даму в парео с не соответствующим возрасту и курортному антуражу макияже, в ядовито-бирюзовой шляпе из синтетической соломки, с огромными полями, совершенно неуместной ночью в ресторане.
– Здравствуйте! – встал Северный. – Всеволод Алексеевич. И моя невеста – Алёна Дмитриевна. Вы, я так полагаю, Светлана Павловна?
– А-а-а! Это вы – любимчик нашей Марго-Риты? – чуть смягчился взгляд перекрашенной морщинистой дамы и даже стал, ёлки-палки, кокетливым! – Вы же всегда вроде как в гордом одиночестве являлись и зимой? А теперь по вашей милости я вынуждена довольствоваться коттеджем с камином. И этот проклятый бамбук всю ночь спать не даёт! Сегодня был кошмарный ураганный ветер!
– Всего лишь лёгкий бриз, – томно прошептала Алёна Дмитриевна, опасаясь икнуть. – Ик! Простите… Кстати, Светлана Павловна, – продолжила она измождённо-трагически (и, признаться честно, нарочито-театрально), – если вы жаждете мидий с помидорами – они ваши! Я только чуть пригубила. Фёдоровна мне уже пятую порцию делает. Я их так вожделела, но больше уже не могу… У нас, женщин, всегда так, не правда ли, Светлана Павловна? Всегда жаждем большего, не задумываясь над тем, по сивке ли бурка?
Старшая сестра владелицы осуждающе сжала губы, осмотрела Алёну Дмитриевну презрительно, причём в лучших сценических традициях немого кино, и, не удостоив её взглядом, кинула крутившейся неподалёку Фёдоровне:
– Свари мне кофе! И чтобы без сахара!
Кухарка, подмигнув Алёне, неспешно отправилась исполнять пожелание.
– Чего застыл, как изваяние?! Спишь на ходу, мерзавец?! – прикрикнула Светлана Павловна на официанта. – Предложи мне столик! Подвинь мне стул! Распустила вас всех эта дурёха Марго-Рита! Я бы уж тут навела порядок! Деревня какая-то, не то что у нас, в Москве! Не правда ли? – последняя фраза была произнесена ласково и адресовалась Всеволоду Алексеевичу.
Он, из последних сил сохраняя по возможности уважительный нейтралитет и еле сдерживаясь от хохота, неопределённо пошевелил рукой.
– А у нас, в Ульяновке, могут и пиздюлей за такое навешать! – вдруг в лучших традициях местечковых мелких задир рявкнула Алёна Дмитриевна.
– Всем спасибо и спокойной ночи! – с этими словами Всеволод Алексеевич подскочил со стула и, схватив свою драгоценную подругу за руку, выволок её в ночной дворик-сад и там уже от души расхохотался.
Потащив Алёну Дмитриевну на утренний кофе в кухню, Фёдоровна щедро поделилась последовавшими возмущениями Светланы Павловны, весьма ловко её пародируя. И под конец тяжело вздохнув, резюмировала:
– Изведут они нашу набожную казашку, стервятники. Изведут, перегрызутся, как скорпионы в банке, да и дело развалят. Продадут или так на нет сведут! Запросто! Ломать не строить. А душ у этих тварей не имеется – болеть нечему!
– У каких тварей, Екатерина Фёдоровна? – удивилась Алёна.
– Да у сестрицы Маргаритиной. У сына и невестушки. Мужу казашкиному всё по барабану. А брат – так, ни богу свечка, ни чёрту кочерга. Но все от её пирога кусок оттяпать хотят. Да пожирней!
Алёна равнодушно пожала плечами. Чужая жизнь – потёмки, в которые не стоит лезть даже с прожектором.
Алёна Дмитриевна и Всеволод Алексеевич отправились в Севастополь. Побродить часиков до пяти-шести, найти приличный подарок на внезапно нарисовавшийся юбилей, а потом, отдохнувши, уважить владелицу и хозяйку гостевого дома. От пары часиков заседания в малознакомой и пусть даже малоприятной компании ещё никто не умирал.
– Трактуй это как ещё один опыт наблюдения за человеческой породой, – уговаривал Алёну Всеволод Алексеевич. – Ну, и не могу я обидеть отказом или неявкой женщину, которая всегда была ко мне добра. И даже отвоевала мансарду у своей родной сестры!
Последний аргумент не мог не сразить Алёну и оказался решающим.
Но особо отдохнуть от хождений по Севастополю не удалось. По возвращении в Балаклаву их ждал сюрприз.
Глава седьмая
На бортике фонтана сидел Соколов Семён Петрович собственной персоной и меланхолично наглаживал ластящегося к нему коротконогого лохматого Кубика. Неподалёку валялась Сенина дорожная сумка весьма внушительных размеров.
Алёна Дмитриевна перестала счастливо и чуть пьяненько заливаться смехом. Брови Всеволода Алексеевича грозно сбежали к переносице.
– Мне сказали, что здесь нет мест, но если вы будете не против поселить меня у себя на диване… – жалобно проблеял Сеня вместо приветствия.
– Здравствуй, Сеня, – перебила его Алёна и ехидно поинтересовалась: – Как поживает твоё осознание крушения надежд и прочий бесперспективняк?
– Что ты здесь делаешь?! – резко и зло спросил Северный. – Я же тебе сказал, что… Постой! – обратился он к Алёне. – Он что, и тебе гнал пургу о том, что всё у него плохо и…
– …и он не стал и не станет олигархом. Ага! Гнал. Дети не гении. Жена – толстая корова. Ну, вероятно, ты в курсе.
– Боже, Соколов, как низко ты пал! Ты жаловался подруге! Женщине, с которой ты когда-то алкал связать свою жизнь! – Неожиданно Всеволод Алексеевич развеселился. В конце-то концов, у него всё прекрасно! И никто – даже старый друг – не сможет испортить ему ни настроение, ни тем более отдых! Первый совместный отдых с любимой женщиной. Первый – в череде многих. С единственной любимой женщиной! – Как ты меня нашёл, идиот?
Сеня тяжело вздохнул. И ещё раз тяжело вздохнул. Пёс Кубик жалостливо лизнул его руку. И Соколов вздохнул надрывно. И, как бы сдерживая слёзы, сказал:
– Я… искал тебя, но… Но твой мобильный был недоступен. И на мои письма ты не отвечал. Я звонил тебе на работу. Но… твои лаборанты… Твои сотрудники… Они… не дали мне твоих координат для связи. Я даже… унизился перед одной твоей аспиранточкой… Я принёс ей букет… и шоколадные конфеты… Но она… посмеялась надо мной… И сказала… что телефон для связи есть… Но ты строго-настрого предупредил звонить… Звонить только по особо важным делам. И ни в коем… случае не давать… твой контактный телефон именно мне! И это – она сказала… И это ты… оговорил особо! – Семён Петрович поднял на Всеволода Алексеевича глаза, ей-богу, натурально исполненные, что называется, влагой. Снова склонив голову долу, он продолжил всё так же трагически: – И я… пошёл к Рите… Потому что… она же твоя мать! И ей… ты не мог не дать свои координаты!
– И я… Я упал… перед ней… Я упал перед ней на колени… – передразнила Соловецкая своего друга-однокашника.
Сеня снова судорожно вздохнул и продолжил уже куда более обыденно и ближе к концу сбился на скороговорку.
– Я привёз ей много фруктов, много коньяка и свозил её с Мальчиком к хорошему ветеринару, потому что двадцать пять предыдущих ветеринаров оказались кретинами. Ну ты сам знаешь свою матушку, не мне тебе рассказывать. Потом я весь вечер восхищался Мальчиком и подклеивал изгрызенные им книги. Я согласно кивал в ответ на тексты твоей матери о том, что не вырви она Мальчика из твоих жестоких лап, не спаси она его от твоей чёрствости, позволь она ему влачить существование под эгидой такого деспота и тирана, как ты, – ты убил бы его! К твоему сведению, Мальчику чем-то не угодило Ритино любимое кресло-качалка – и он сгрыз полозья в труху. А она только умилилась. Помнится, тебе в это кресло не дозволялось даже садиться! В общем, я поумилялся вместе с ней. Выслушал про особенности стула Мальчика и о том, как он по часу ищет место для своих больших дел, и про то, какой её Мальчик отважный – не побоялся пометить таджикского дворника! И всё в таком роде. После чего мне было сказано, что номер твоего контактного телефона она мне дать не может, потому что дала тебе слово не давать мне номер твоего контактного телефона. А вот распространяться о том, что ты улетел в Крым, в Балаклаву, она тебе не обещала, и потому… Остальное – дело техники. Ты мне рассказывал о гостевом доме с мансардой. Интернет – великая вещь. Кстати, а твой телефон почему не отвечает? «Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети!» – он уставился на Алёну прожигающим взглядом общественного обвинителя. – Ты же акушер-гинеколог! Ты никогда не выключаешь мобильник!
– Не выключала. В прошедшем времени. Я в бессрочном отпуске. Нашу больничку закрыли на ремонт. И считай, уже официально прикрыли. Так что я без пяти минут безработная. И могу теперь включать и выключать чего и когда захочу!
– Но у тебя же дочь! – воскликнул Соколов. – Ты же несёшь ответственность за ребёнка!
– Я-то несу! – Соловецкая многозначительно оглядела Сеню и даже демонстративно заглянула ему за спину. – Эй, детишки! Ну хватит прятаться за папку. Выходите!.. К тому же Алина у меня гений, в отличие от твоих «не индиго»!
– Это уже удар ниже пояса! – взревел Соколов.
– Так! Оба прекратите клоунаду! Соколов, у нас на диванчике ты не остановишься. Ровно в пяти минутах быстрой ходьбы есть весьма фешенебельный отель. Туда ты сейчас и отправишься.
– Я там уже был! Там тоже нет мест. Бархатный сезон! Кроме того, там остановилась какая-то съёмочная группа в полном составе, и я…
– Тогда иди на площадь, к аптеке! Там полно тёток, жаждущих сдать свои комнатки. У нас ты не остановишься! У меня, прости, другие планы. В них не включён Сеня Соколов, страдающий на диване, расположенном в непосредственной близости от почти уже супружеского ложа. Я приказал тебе убраться из моей жизни до полного и окончательного просветления твоих мозгов – или же навсегда; и что? Ты являешься сюда. Прости, Семён Петрович, но будь ты сейчас жизнерадостен, как щенок, и осыпай меня остроумными анекдотами и искромётными сентенциями вместо мудовых рыданий – и то нужен был бы, как собаке пятая нога. Так что убирайся вон, будь любезен!
В этот момент во двор из расположенного выше здания спустилась Маргарита Павловна. И приветливо со всеми поздоровавшись, уточнила, всё ли у всех хорошо, и напомнила Всеволоду Алексеевичу и Алёне Дмитриевне, что сегодня вечером ожидает их на скромном праздновании своего шестидесятипятилетия.
– Я друг Всеволода Алексеевича. Семён Петрович, – протянул свою потную лапищу Маргарите Павловне Сеня. – Близкий друг Всеволода Алексеевича. Самый близкий, – тут же уточнил он. – Всеволод Алексеевич мне о вас столько хорошего рассказывал! О том, какой у вас тут сервис! Как вы внимательны. Какая у вас кухня!
Маргарита Павловна зарделась от удовольствия, как зарделась бы от удовольствия любая гостиницевладелица, которой сообщили, что постоянный клиент хорошо характеризует её дело.
– И мне… негде жить! – выпалил Сеня. – Совершенно негде остановиться в этом городе, где я никого не знаю! В приличной – менее приличной, чем у вас, конечно же – гостинице мест, к сожалению, нет, а снимать комнату… Вы сами понимаете! Я ненадолго! У меня дела! Мне надо кое-что срочно решить со Всеволодом Алексеевичем! – вдохновенно врал Сеня.
– В Севастополь поедешь, там навалом гостиниц! – коротко кинул ему Северный.
– Ну что вы, Всеволод Алексеевич! Я не позволю вашему близкому другу мыкаться по съёмным комнатам. У нас в городе в это время не бывает горячей воды, да и бельё там… Я непременно что-то придумаю в ближайшие полчаса. А пока будьте любезны, пройдите в ресторан, пообедайте, выпейте кофе, вы наверняка устали с дороги!
Сеня так преданно, по-собачьи смотрел в глаза Маргарите Павловне, что даже пёс Кубик, похоже, приревновал и отошёл от Сени на пару шагов.
Северный удивлённо смотрел на своего вдохновенно заливающего друга. Алёна только усмехалась.
– Такие бы актёрские способности, Соколов, да применить в супружеской жизни! Например, сыграть для Леськи роль любящего мужа. По всем правилам. Хотя бы один-единственный раз! – пробурчала она.
Маргарита Павловна, пожелав всем приятного аппетита, внеслась в здание, на ходу бормоча себе под нос:
– Лизаньку можно переселить в нашу с Василием Николаевичем квартиру, в мою комнату. Ей всё равно не нравится доставшийся номер. А послезавтра освобождается один из номеров, и если мы не угодим Лизаньке, то… А сегодня, если Лизанька захочет остаться с Лёшенькой наедине… Ещё же будет и Сашенька! Сашенька Лизаньке с Лёшенькой тоже будет мешать! Но мы с Василием Николаевичем можем заночевать и у Фёдоровны в проходной комнате! И Сашку с собой возьмём.
Маргарита Павловна так и осталась стремящейся всем угодить Марго-Ритой. Её волновал комфорт друга постояльца. И Лизаньки – молодой жены её сына, отправившейся сегодня по каким-то своим молодым делам. И Алёшки – сына, страдавшего в севастопольской квартире от отсутствия вдохновения. И Сашки – внука, наверняка болтающегося или в воде (простудится!), или на генуэзской крепости (продует!). И старшей сестры Светки, прохлаждающейся сейчас вместе с последним мужем на Марго-Ритиной яхте, на борт которой сама хозяйка так ни разу и не сподобилась подняться: некогда. И старшего брата Петьки, попивающего сейчас пивко в арендованной для него ею, Маргаритой Павловной, лодке. С удочкой. И даже младшего брата Пашки, наверняка живого и живущего где-то… наверняка счастливо и хорошо! И сегодня она ещё не поставила свечу за здравие всех и за упокой отца, отчима, матери и… Свечи же можно ставить за кого угодно? Бог сам знает, у кого есть душа, а у кого нет. Если у собак нет душ, так бог и не заметит свечу за Кубика. За того Кубика. А если у Кубика есть душа, то и свеча будет кстати… Просто не обязательно всех в поминальную службу записывать. В теологические дискуссии с самой собой Маргарита Павловна не вступала. Просто ставила свечи и молилась за рабов божьих. Мы же все – творения божьи, так? И сказал Бог: да произведёт земля душу живую по роду её, скотов, и гадов, и зверей земных по роду их. И стало так. Живую душу, так? Даже про пресмыкающихся и птиц сказано: душу живую. А всё остальное – трактовки. Вон как про неё болтают. Беззлобно. Просто болтают. Дел по горло, хозяйство. И всё это вместе взятое и по отдельности волновало её куда больше её самой в день её собственного дня рождения. Волновало – и делало счастливой. Потому что бог щедро одарил её всем – жизнью, мужем, сыном, внуком, братьями и сестрой, делом… Вот и хорошо, что у неё есть Фёдоровна: о столе не надо хлопотать.
Через полчаса Сеня был поселен в спальню Маргариты Павловны в её собственной квартире, находящейся тут же, в основном здании гостевого дома. Невестка Лизанька не отвечала на звонки, и Маргарите Павловне была неудобно перед другом её любимого постояльца. Соколов уверил, что всё прекрасно и Маргарите Павловне с мужем и внуком нет никакой необходимости оставаться на ночлег у кухарки Фёдоровны. Потому что ему, Семёну Петровичу, признаться честно, так комфортно, что давно уже так комфортно не было! Унитаз не течёт! В ванной нормальные двери, не говоря уже о том, что эта ванная комната в его пусть и временном, но единоличном пользовании. Никаких тёток в застиранных пижамах, и нет целого стада маленьких засра… то есть… Ну в смысле. Всего лишь один-единственный внук Сашка, которого и в квартире-то пока нет, не говоря уже о его комнате. В спальне Маргариты Павловны, разумеется. Он же не кричит по ночам и не тарабарит, как некоторые детки, тысячу слов в минуту? Ему уже десять лет? О, какой взрослый! Что, чемпион Севастополя по шахматам?.. Какой талантливый мальчик! Не то что… Да-да, спасибо, Маргарита Павловна, всё просто великолепно!
Разумеется, Соколов был приглашён на банкет. Теперь уже не только как друг Северного, но и как гость Маргариты Павловны, не побрезговавший остановиться в её современной, чистенькой, уютной спальне, с персональной ванной комнатой, где был комфортный унитаз и здоровенное джакузи, куда Соколов тут же шлёпнулся со стаканом и сигаретой, включив вытяжку на полную и раскрыв окно. В собственной ванной Маргариты Павловны не висело табличек с перечёркнутыми сигаретами. Ей не нужно было напоминать себе самой, что она не курит.
Уже в половине седьмого вечера Сеня настойчиво колотил в двери мансарды, хотя банкет был назначен на восемь. Но ему не открыли. Дело в том, что Всеволод Алексеевич и Алёна Дмитриевна сочли за лучшее ещё прогуляться. Семён Петрович решил прошвырнуться по набережной и, может быть, купить букетик цветов. Если тут, конечно же, продают цветы. Наверное, надо было бы и подарок прикупить. Но он же не знал, что тут юбилей. Да и Северный наверняка что-то достойное приобрёл – он такой. А они, в общем-то, вместе. Так что…
– Врагов имеет в жизни всяк, но от друзей – избави боже! – декламировал тем временем Северный котёнку-подростку, обнаруженному им с Алёной на генуэзской крепости. Вот уж куда Соколов точно не полезет, потому что любое мало-мальское физическое усилие, как то лестница, склон, горка и проч., приводит его в несказанный экзистенциальный ужас. Котёнок тщательно пережёвывал докторскую колбасу и внимательно слушал.
– Северный, я буду ужасной старушкой! – вдруг сказала Алёна. – Я буду ворчливой и страшно занудной. А ещё я буду таскаться с кульком несвежей колбасы для бездомных котов и собак. Возможно, даже заведу по паре-тройке и тех и других. И моё жилище напрочь провоняет звериной мочой и будет по колено завалено шерстью.
– Наше жилище! – поправил её Всеволод Алексеевич. – И ты будешь чудесной старушкой!
– Слушай, ну какого его сюда принесло, а?
– Соколова? Потому что он эгоист. И не умеет самостоятельно принимать решения. И для того, чтобы испортить нам жизнь. Но мы ему не дадим!
– Не дадим! – рассмеялась Алёна. – Давай мы ему сами испортим жизнь, а?
– Это каким же образом?
– А я позвоню Лесе. Пусть приезжает.
– Но это как-то… подло, какой бы он ни был идиот. Нет? Возможно, он сказал Лесе, что едет в командировку. Или… Ну, в любом случае он приехал сюда без неё и…
– Вот заодно и узнаем, что он сказал своей дорогой жене! И запомни, Северный: то, что для мужчины подло, – для женщины тактический ход.
– И наоборот?
– И наоборот. Я считаю, что если Соколов обманул жену даже в такой якобы малости, как поездка сюда – пусть не с любовницей и не к любовнице, а к другу, – подлость. Но ты наверняка считаешь это тактическим ходом.
– Ну, мужская солидарность, что ли…
– Ты мне эти штучки брось! – картинно нахмурилась Алёна. – Если, конечно же, собрался на мне жениться. Мужская солидарность, эка!.. Тогда считай мой звонок Леське женской солидарностью.
– Ну, если трактовать это так…
– Муж да убоится жены своей!
– Там, кажется, было как раз наоборот.
– Ошибочная трактовка, мой дорогой жених. Ошибочная трактовка! И кстати, я столько всего вывалила на твою несчастную голову в аэропорту за двенадцать часов, но так и не сказала главного.
– Неужели на самом деле ты одноногий негр преклонных годов?!
– Если бы! – Алёна завистливо присвистнула. – Я бездомная собака, Северный. Вроде этих с набережной. Я старая бездомная сука, уже давно нутром чующая, к кому подходить и зачем, а к кому не подходить и почему. Я старая бездомная сука, отлично знающая цену опасности поддаться иллюзии чувства. Я боюсь допустить щенячью ошибку и пойти не за тем. Больше мне из живодёрни под названием «любовь» не вырваться. У меня на подкорке татуировка двадцатилетней давности. Ты появился – и она сошла. Но я боюсь. И я не знаю, какой страх я сейчас испытываю – реальный или фантомный. И как отличить. Скажи мне, Северный, просто скажи: ты тот?
– Да. Я тот, – уверенно сказал Северный.
– Северный, я люблю тебя! И за то, что ты самоуверенный нахал тоже! – Алёна рассмеялась и обняла его за шею.
Глава восьмая
Мы все друг другу – неблагодарные твари, сколько бы друг для друга ни сделали. Но некоторые твари неблагодарнее прочих. С одним человеком куском хлеба поделись – и он на всю жизнь запомнит. Ради другого жизнью пожертвуй – не заметит. Чаще всего мы все – где-то посередине экстремумов. Но если правда, что один любит, а другой лишь позволяет любить, то Соколов был как раз тем, кто любить позволял.
Леська шла по ночной промозглой сентябрьской московской улице и плакала. Шла, потому что машину она разбила. Несильно. Это бывает. Ничего страшного. Главное – сама осталась жива и здорова. Первый, кому она позвонила, когда в зад её автомобильчика въехала маршрутка, был, разумеется, обожаемый муж Сеня. Но обожаемый муж Сеня был вне зоны доступа сети. Тоже бывает. Ничего страшного. Дела. ГИБДД, страховщики. В обычной своей манере проделав всё необходимое «на автомате», Олеся Александровна тем не менее решила и все свои рабочие ситуации. Она топ-менеджер. А это не только большая зарплата, но и куда больший объём работ, нежели… Секретаршу она отпустила: у той захворал ребёнок. Логист взяла больничный по уходу за… ребёнком. Так что растаможка… Леся знала всю работу от и до. Ей бы и прибраться в офисе было не зазорно, паче чаяния и уборщица взяла бы больничный, отпуск или просто уволилась. Так что, подбив бабки с главным бухгалтером, сделав пару-тройку неотложных важных звонков за границу и по просторам необъятной родины, Леся наконец вернулась домой. Дома её встретили три няньки с отчётами и претензиями. Дарий, Даша и Жорыч – все трое вопили о чём-то своём. Наперебой. И разумеется, о важном и срочном. Потому что в их возрасте – всё важно и срочно. Георгина что-то лопотала. Анна-Пенелая безмятежно спала. Когда уснула Георгина, проснулась Анна-Пенелая. Всех выслушав, накормив и уложив, Леся доплелась до кухни. Ткнула кнопку чайника. Насыпала в чашку ложку кофе и три ложки сахара. Предстояло изучить региональные отчёты и подбить сводный – для отправки в головной офис, в Германию. С чашкой кофе Леся прошла в спальню. Включила настольную лампу. И оживила экран лептопа. На экране лептопа висел лист Word’а.
Я устал. Мне надо отдохнуть. Пересмотреть отношение к себе и к своей жизни. Буду через неделю. Или через две.
Сеня.
Леська нажала на крестик в правом верхнем углу. «Сохранить изменения в документе «Я устал»?» – любезно поинтересовался экран. Леся навела курсор на «нет».
Через четыре часа сводный отчёт был готов. Леся позвонила одной из нянек попросила её прийти на ночь. Нянька охотно согласилась: по ночам действовал двойной тариф.
После прихода няньки Леська надела плащ и вышла в ночь. Накрапывал мелкий дождичек. Потому слёз, катящихся по лицу, не было видно. Их и так бы никто не видел: ночь.
Километров через пять стало холодно. Леська зашла в один из круглосуточных кабачков и заказала кофе. Нормальный кофе, не портящий желудок. Нормальный кофе, который кто-то сварит для неё. Пусть и за деньги. Это по крайней мере честно.
Ожидая свою честно заработанную чашку кофе, Леся зашла в личную почту. И механически открыла письмо от Соловецкой. Читать о чужом счастье не хотелось. Во всяком случае, сейчас, когда она с ужасом осознала, что с самого начала их отношений с Сеней всё взвалила на себя. Взвалила. И с честью несла. А устал – он. Леся небрежно пробежала письмо от подруги.
Плачешь? Ну и дура! Выделила себе ночное время для «порыдать». Чтобы никого собой не обеспокоить. Короче, так. Возьми неделю отпуска. Тебе не откажут. Нанимай Георгине и Анне-Пенелае круглосуточную няньку. Хватай Дария, Дашу и Жорыча. И первым же утренним рейсом – в Симферополь. Есть план. Хватит быть женой, матерью и бизнес-леди! Вспомни, что ты – женщина, чёрт тебя дери!!!
P.S. Дарий, Даша и Жорыч не помешают. Есть куда пристроить. Доверься мне.
Леся безоговорочно доверяла Алёне. Даже тогда поначалу, когда всё подсказывало, что к Алёне надо относиться с недоверием. Даже не потому, что Сеня был влюблён в Алёну. Сеня вообще очень легко влюблялся. А потому что Алёна была совсем из другого теста. Недоверие всегда возникает на границе несовместимых сред. Другое дело – сплав.
– Ваш кофе! Чего-нибудь ещё?
Леся задумчиво посмотрела на официанта.
– У вас есть чёрная водка?
– Есть.
– Бутылку.
Официант посмотрел на Леську уважительно.
– Закусывать будете?
– Нет!
Леське внезапно стало весело. Она вспомнила, как много лет назад её тогда ещё не муж Сеня – Сеня Соколов, которого она хотела всеми фибрами души и тела, – напивался вместе с Алёнкой на кухне какой-то невероятной для тех времён чёрной водкой, которую Алёне презентовал не то муж пациентки, не то тогдашний текущий любовник – неважно. Важно было то, что и Сеня, и Алёна хлебали эту водку, надрывно смеясь, весело плача… Как жизнерадостные, молодые, бестолковые бараны. А она, Леся, кружила над ними заботливым пастухом, уговаривая хоть чем-нибудь эту водку закусить. Нашла какую-то тушёнку у Алёнки в шкафу. Жарила яичницу. И что? Никакой она не пастух и даже не овчарка. Она – овца.
Леся махнула наполненную официантом рюмку.
Да уж! Жуткая гадость эта чёрная водка! Это Леська ещё тогда, сто лет назад, запомнила. Тем, кто её не знает долго и близко – а Алёна далеко не всем позволяет знать себя долго и близко, – Соловецкая может показаться жуткой заносчивой дрянью. На самом деле это не так. И если Алёна говорит: «Доверься мне», – то надо довериться.
Вернувшись с едва початой бутылкой домой, Леся купила билеты, договорилась с нянькой. И опрокинув в себя почти полный двухсотграммовый стакан, Олеся Александровна уснула. Спала она тревожно. Ей снилось, что она та самая черепаха, на которой покоятся три слона, на которых, в свою очередь, лежит земля. И черепаха устала. Её растоптали слоны. И не поняли те, кто бегают по поверхности земли. Черепаха устала не потому, что устала, а потому, что её обидели. Обидели тем, что никому до неё не было никакого дела. Во сне черепаха плакала и падала в бесконечную пропасть, пытаясь сбросить со своей спины безумно любимых и безумно же ненавидимых ею слонов, землю и людей. Леська проснулась с мокрым лицом. На полу. Страшный психодел чудится тем, кто не пьёт в принципе, под принятую на пустой желудок пульс-дозу С2H5ОН.
Дарий, Даша и Жорыч страшно обрадовались. Дети всегда радуются, отправляясь в путешествие. А внезапное путешествие – это двойная радость! Неожиданный, необыкновенных размеров бонус, выражаясь бизнес-сленгом.
– А где папа? – любопытно проорал Дарий.
– Где этот папа? – эйфорично завизжал Жорыч.
– Мамочка, где папочка? – тихо и нежно спросила Даша.
Леся тихо пожала плечами. И сказала детям:
– Папа устал.
– А и ладно! – моментально утратив любопытство, проорал Дарий. – Где мой ранец?!
– Да и вот именно, всё равно с ним скучно! – зивизжал Жорыч, упихивая в икеевскую торбу все срочно необходимые ему с собой вещи. – В ранец много не влезет!
– Мамочка, ты плачешь? – тихо, испуганно и от испуга ещё нежнее спросила Лесю Даша.
– Нет! – твёрдо ответила Леся дочери и на полчаса заперлась в ванной комнате.
Через пять часов увешенная детьми и рюкзаками Леся прибыла в аэропорт Симферополя. Пройдя паспортный контроль и таможенный досмотр, она вышла в зал и тут же наткнулась на табличку «Леся Соколова», которую держал в руках таксист.
– Я. Здравствуйте.
– Всеволод Алексеевич Северный велел доставить вас в Балаклаву.
Леся была рада уже только тому, что хоть кто-то, хоть что-то, хоть кому-то велел и что ей не надо заботиться о том, куда и зачем она едет. Дети её не обременяли. Лесе было интересно со своими детьми. Но если бы Сеня хоть раз позаботился о трансфере или о гостинице, например… Всегда только Леся была ответственна за логистику отдыха. За логистику всего. Леся Соколова – неутомимая ответственная за всё. Не имеющая права на усталость, не претендующая на заботу.
Сама виновата.
Усадив детей на заднее сиденье, Леся села рядом с шофёром.
– Почему вы плачете? – поинтересовался он минут через пятнадцать.
– Даже не знаю, что вам сказать, – сквозь слёзы улыбнулась Леся.
– Странные вы, бабы, существа. Ваши все? – кивнул он назад, где Даша изображала третейского судью в споре Дария и Жорыча.
– Мои.
– Так радоваться надо!
– Я радуюсь.
– А почему плачете?
– Потому что не сказала «наши».
Глава девятая
Труп обнаружил Соколов.
Маргарита Павловна обычно вставала рано. Не изменила она своей привычке и наутро после праздничного банкета. Вчера между тостами в её честь она подошла к своему неожиданному постояльцу и испросила разрешения переночевать в своей квартире. Разумеется, Семён Петрович позволил. Так что она и внук ночевали в гостиной на диване. Сеня бессовестно свалился в спальне хозяйки. А Василий Николаевич сперва уснул за столом, затем Фёдоровна отвела его наверх и уложила спать во второй – его собственной – спальне хозяйской квартиры. Маргарита Павловна и Василий Николаевич уже давно не разделяли супружеское ложе. Супруг страшно храпел. Храпел ли он этой ночью, не слышал никто. Все были слишком утомлены шумным застольем. Утром Маргарита Павловна отправилась хлопотать по хозяйству. Внук Сашка вскочил раньше бабушки и отправился рыбачить на набережную. Семён Петрович спал долго. Проснувшись, ещё долго лежал в хозяйском джакузи, перекуривая под стаканчик хорошего, хозяйского же виски и вкусно грустя по своей печальной судьбе. Он уже видел себя в рубище идущим по дороге к свету, к чему-нибудь такому. Или – несущим свет кому-нибудь другому. Другим! Свет покоя! Ну не вышло из него олигарха – почему бы не переквалифицироваться в Будду, в мессию какого-нибудь? Придумать путь спасения человечества от… чего-нибудь!
Это было очень классно – лежать в огромном джакузи, в прекрасно отремонтированной, идеально надраенной ванной комнате – и мечтать, мечтать, мечтать. И никто не отрывает тебя от этого увлекательнейшего из процессов воплями, криками: «Папа, писать хочу, пусти!», «Папа, я сейчас укакаюсь!». Не слышать ничего этого, не нюхать. Не напрягаться. Никаких этих Леськиных: «Не кури в ванной!» И вообще – никакой Леськи и никаких детей! Нет-нет, пусть они будут. Он их любит. Сильно. Но пусть их не будет конкретно тут, рядом с ним. И не только конкретно тут, а нигде пусть их не будет конкретно рядом с ним, конкретным Соколовым. Пусть они будут где-то там, отдельно от него, и пусть у них всё будет хорошо, сыто и богато! И он, в конце концов, имеет право на покой и на свет! И на несение этого света и покоя другим! Учить по-любому легче, чем учиться. Только – тсс! – никому, Семён Петрович, что ты таки об этом знаешь.
Настроение заметно улучшилось. Соколов перевернулся на пузо, побулькал, пофыркал. И подумал, что было бы неплохо заказать кофе прямо в номер. Прямо в ванную комнату. Чёрт! Это же не номер, а квартира хозяйки гостевого дома. Ну так тем более! Почему он не может заказать себе чашечку кофе прямо в хозяйскую квартиру? Просто обязан на правах личного гостя персональных покоев хозяйки!
Сеня волевым усилием вырвал себя из ванны. Завернулся в приготовленный ему Маргаритой Павловной свежий махровый халат. Не то что дома!.. Ну их, ну их! Чур, чур, чур! И пошёл к телефону. По дороге краем глаза увидав в открытую дверь лежащего на своей кровати Василия Николаевича. Вчера, во время банкета в честь Маргариты Павловны, Соколов почти сдружился с этим классным дядькой! Вот уж кто, в отличие от Северного, умеет слушать! Вот кто не перебивает, не спорит, а только поддакивает, печально качая головой! Идеальный собеседник. Соколову хотелось сделать мужику что-нибудь приятное.
– Хотите кофе? – благодушно поинтересовался Семён Петрович, чуть просунувшись в приоткрытую дверь. – И граммов по сто за ещё одно наступившее утро! Прекрасное, ничейное, для всех нас просто так, ни за что, безо всяких кредитов наступившее утро!
Сеню уже распирало нести свет мудрости в массы. Отчего бы не откатать на муже хозяйки? Он, Соколов, неплохо за эти годы поднабрался у Северного навыкам художественного свиста и уже практически отполировал их до искусства убедительного аргументированного красноречия. Но Василий Николаевич не ответил. Семён Петрович присмотрелся чуть пристальнее. Ему кажется, или экскурсий грудной клетки… Да нет! Ну просто человек спит глубоко. Устал. Выпил вчера крепко и устал. А Соколову тут чёрт знает что чудится.
Сеня постоял тихонечко и посмотрел ещё внимательней. Вдруг ему стало холодно и страшно. Он вспотел и бросился к телефонному аппарату. Рядом на тумбочке лежал список телефонов по номерам. Соколов нашёл мансарду и уже готов был набрать. Но представив себе насмешливый голос его дружка Северного, положил трубку на место. Усмехнулся и сказал вслух:
– Что я, действительно, как маленькая девочка! Утро! Сентябрь! Солнце! Балаклава!
Сеня подошёл к крепко спящему Василию Николаевичу и потрусил его за плечо.
– Василий Николае… А-а-а!!! Убили! Убили!!!
С этими словами Сеня вылетел на лестницу, скользя мокрыми ногами по ламинату коридора, споткнулся о вислоухого британца, развалившегося на пороге хозяйских апартаментов, и упал прямо в сильные руки Всеволода Алексеевича.
– Что случилось?
Друг поставил Сеню на ноги и крепко встряхнул за плечи.
– Там! Та-ам! – Семён Петрович потыкал пальчиком в сторону двери.
– Что «там»? И почему за тобой тянутся кровавые следы? У тебя что, кровотечение из…
Соколов глянул вниз, узрел свои ноги, вымазанные в тёмно-вишнёвой мутной густеющей жиже, ноздри его расширились, угадывая знакомый специфический запах лабораторных практикумов по нормальной физиологии на тему «Свёртываемость крови», и лишился чувств. Северный вздохнул, переступил через Сенино тело и вошёл в квартиру. Аккуратно, не наступая на размазанную Сеней липкую субстанцию, заглянул в спальню Василия Николаевича, после чего моментально вышел в коридор, подошёл к телефону и позвонил в милицию.
Через полчаса отмытый, одетый, но всё ещё мелко трясущийся Семён Петрович Соколов пил крепкий чай на кухне у Екатерины Фёдоровны. Напротив него сидел севастопольский мент и смотрел на пляшущую в Сениных руках чашку очень подозрительно.
– С какой целью вы, гражданин Соколов, приехали в Балаклаву?
– Я же вам уже сказал! Я к другу приехал! Отдохнуть! Вы же уже спрашивали. Сколько можно?
– Сколько нужно. Почему вы приехали к другу в Балаклаву?
– Господи, ну почему люди приезжают к друзьям?! Потому что дружат! У меня что, с документами непорядок?
– Как давно вы знаете своего друга?
– Больше десяти лет. Какое это имеет значение?! – Сеня шлёпнул чашкой об блюдце.
Блюдце раскололось. Кухарка ахнула в прижатый ко рту передник. Мент сделал в сторону Фёдоровны успокаивающий жест и снова вперился в Семёна Петровича.
– Сейчас всё имеет значение! – веско пропечатал страж порядка. – В каких отношениях состоите с другом?
– В дружеских! В каких ещё отношениях можно состоять с другом?! – Сеня нервно хохотнул.
– В разнообразных, – туманно и где-то даже томно промолвил мент.
– На что вы намекаете? – Соколов слегка побагровел.
– Если приехали к другу, то почему остановились у хозяйки в квартире? – внезапно заорал человек в форме и брякнул кулаком по столу.
– Она сама пригласила! Сколько можно повторять? Да вы у неё сами спросите! – заполошно заголосил Семён Петрович.
– Без вас, гражданин Соколов, знаем, у кого и что спрашивать, – неожиданно совершенно спокойно сказал Сене мент. – Вы мне не указывайте. Я при исполнении. Когда последний раз видели покойного?
В кухню вошёл Всеволод Алексеевич с пожилым мужчиной в штатском. Завидев пожилого мужика, допрашивавший Соколова мент встал и отдал честь.
– Вот, Александр Иванович, допрашиваю гражданина подозреваемого! По горячим следам!
Пожилой мужчина в штатском устало кивнул отдавшему честь милиционеру и жестом попросил его присесть.
– Александр Иванович Шекерханов, начальник севастопольского уголовного розыска, – представился он Соколову. – Старый приятель вашего друга.
Семён Петрович обречённо кивнул. И зачем-то прошептал:
– Спасибо.
Совершенно русский на вид, Александр Иванович с татарской фамилией Шекерханов немного удивлённо глянул на Соколова и снова обратился к менту:
– Вы, лейтенант, опрашиваете господина свидетеля, а не допрашиваете гражданина подозреваемого. Со Всеволодом Алексеевичем вы уже познакомились?
– Да! Он вызвал, собственно…
– Собственно, он мой старый друг. И кроме того, судебно-медицинский эксперт. Высококлассный судебно-медицинский эксперт. Из Москвы.
Читать бесплатно другие книги:
