Операция «Остров Крым» Чигиринская Ольга

–Я больше не командир Корниловской, так что главштабовский автомобиль мне не положен, а «хайлендер», как ты знаешь, разбомбили.

–Ты возвращаешься в полк?

–Нет, мне нужно быть в Симфи по случаю расследования наших художеств на Роман-Кош. Меня опять поселяют на квартире, чтобы каждый раз не гонять машину в Бахчи.

–Я могла бы тебя возить.

Он покачал головой.

–Тебе будет некогда. Ваше расследование проходит в Севастополе.

–Расследование?

–Военных преступлений, совершенных советскими солдатами.

Он затянул узел на рюкзаке и защелкнул клапаны. Протянул мне ключи.

–Аренда у меня до конца года, так что глупо не пользоваться квартирой.

Он опять говорил так, словно не собирался возвращаться. Я отстранила его руку.

–Арт, в прошлый раз недоговорки, полуправда и манипуляции закончились очень плохо.

–Ты права. Это закрытое и наглухо засекреченное расследование, и если я буду держать связь хотя бы с тобой, хотя бы по телефону, советские занервничают. Под стражу меня не возьмут, но будут пасти в четыре глаза, куда бы я ни пошел, поэтому…

Да. Я тоже не хотела бы жить «под колпаком у Мюллера». Но на круг почему-то выходило, что я опять покидаю своего полковника на милость тех, от кого милости ждать затруднительно.

Он, наверное, прочел это по моему лицу.

–Будь рядом с Левкович. Ей твоя поддержка нужней, чем мне.

Он поцеловал меня и, вскинув рюкзак на плечо, сбежал вниз, к такси.

* * *

– Ваше имя.

–Глеб Дмитриевич Асмоловский.

–Звание.

–Капитан Советской армии, воздушно-десантные войска.

–Личный номер?

–Не помню. Должен быть в деле…

–Вы являетесь членом Коммунистической партии Советского Союза?

–Беспартийный.

–Каким образом вы попали в плен?

–Я был ранен в бою на горе Роман-Кош, в ночь с двадцать девятого на тридцатое апреля.

–Скажите, узнаете ли вы кого-либо из находящихся здесь людей?

Глеб узнавал. Еще как узнавал. За столом напротив сидел белофашистский гад Верещагин, одетый в самую вырвиглазную расписуху, какую только можно вообразить. Глеб даже помыслить не мог, что на свете бывает столько оттенков оранжевого и синего.

–Да, – сказал Глеб. – Это полковник Артемий Верещагин. Я его несколько раз видел по телевидению и читал о нем в газетах.

Это было далеко не все, но морда у полковника, проводящего очную ставку, была такая протокольная и такая особистская, что Глеб только плечами пожал.

–И что, это все?

–Я имею право хранить молчание.

Полковник стал цвета бордо. Верещагин смотрел на Глеба не мигая.

–Полковник Верещагин, вы знакомы с капитаном Асмоловским? – повел свою партию крымский военный юрист, рано поседевший капитан.

–Да.

–Расскажите о вашей первой встрече.

Верещагин монотонно и кратко изложил историю появления своей «психкоманды» и пребывания ее на Роман-Кош совместно с ротой капитана Асмоловского. Выглядел он так, словно три ночи не спал и три дня не ел.

–Капитан, как же согласовать это с вашим заявлением? – повернулся к Глебу крымский капитан.

–Как хотите, так и согласовывайте, – глядя в сторону, сказал Глеб.

–Можно, я поговорю с ним? – спросил Верещагин.

–Говорите, – посопев, согласился полковник.

–Наедине.

–Зачем это? – забеспокоился советский юрист.

–Давайте выйдем, – крымский капитан встал.

–Объясните мне…

–Уходите отсюда, пожалуйста! – Верещагин поднялся со стула. – Дайте мне объяснить человеку, что к чему. Вам же лучше будет. И скажите, чтобы принесли чаю…

Они остались вдвоем. Глеб подозревал, что зеркало в кабинете – одностороннее, как в кино, и советско-крымская юридическая братия наверняка продолжает наблюдать за очной ставкой.

–Они в безопасности, Глеб, – сказал Верещагин. – Ну, те, кто жив. И тема, которой ты опасаешься, подниматься здесь не будет совершенно. Тут расследуют исключительно мои действия.

–Что тебе светит?

–Не знаю… Этот человек, капитан Пепеляев, – мой адвокат. Он клянется, что я отделаюсь выбарабаниванием. Поначалу мне кроили – как это у вас называется? – «вышку», но Пепеляев не оставил от этих обвинений даже перьев. Он уже не одну задницу спас, так что я ему верю.

Принесли чай. Вернее, по здешнему обыкновению – кипяток и пакетики на веревочках.

–Победителей не судят, – хмыкнул Глеб.

–Как видишь…

–И ты, значит, покорно идешь под расстрел – ради сохранения хороших отношений между Москвой и этой… как ее… Республикой Крым?

–Под какой еще расстрел? Сохранить вам лицо – не значит потерять свое. Приговор уже известен: меня вышибут из армии с позором, предварительно разжаловав. На этом сторговались обвинение и защита.

–Что значит «сторговались»?

–То и значит. Как на базаре. Один просит сотню, второй дает двадцатку, сходятся на шестидесяти. Так и здесь.

–Ну так зачем меня-то дергать?

–А ты, Глеб, единственный свидетель с советской стороны.

–Что? – потрясенный Асмоловский подался вперед. – Иди ты! Там же тьма народу была!

–Да? И кто, например?

–Васюк…

–Убит.

–Палишко…

–Убит.

–Стумбиньш…

–Ранен, до сих пор в коме.

–Говоров…

–Не нашли.

–Петраков…

–Убит.

–Комбат…

–Занят в проекте «Дон»: новое имя, паспорт гражданина Крыма. Вызывать не будут, это вопрос принципиальный.

Глеб матюкнулся.

–Солдаты…

–Те, кто общался с нами достаточно плотно, будут молчать. И ты знаешь почему. Так вот, мы получим приговор по самым низким ставкам, если будем хорошо себя вести. Если процесс пройдет быстро и чисто. Это честная сделка: обвинение не потеет, получая доказательства, но за это не будет рыть нам могилу.

–Этот полковник – он от обвинения?

–Товарищ Гудзь? Нет, он просто советский наблюдатель. Прелесть ситуации в том, что крымцы все должны сделать сами.

–Это он меня откопал?

–Конечно. И возлагает на тебя огромные надежды с тех пор, как узнал, что я тебя ранил.

Глеб пригубил чай.

Дело, конечно, не в самом Верещагине. Он был и остался врагом, он наделал много горя советским людям, да и своим тоже.

Дело в том, что если бы Глеб оказался на его месте – скорее всего, он поступил бы точно так же.

Ну и в раскормленной ряхе Гудзя. Надежды он возлагает, крыса.

–Меня дпрашивала сначала наша разведка, потом ваша разведка, – сказал Глеб. – Пусть поднимет мои тогдашние показания. Ничего нового я рассказать не могу.

–Да сейчас-то от тебя ничего не требуется. Ты должен дать показания перед трибуналом.

–А если я их не дам?

–Тебя все равно туда вызовут и ты будешь выглядеть по-идиотски.

Глеб и сам это понимал, но ему не хотелось быстро соглашаться – это значило бы скоро закончить встречу, а Глебу отчего-то хотелось узнать получше настоящего Верещагина, без притворства и вранья.

–Ты и правда простой пехотный капитан?

–Да. Не очень, но простой. И в самом деле альпинист.

–Какой идиот послал тебя на такое задание?

–Это был не идиот, Глеб. Это был умный человек, и сейчас я, по идее, давал бы показания не здесь, а в КГБ.

–А ты оказался умнее и не попал в руки КГБ.

–Нет. Мне просто повезло.

–Слышал я твое везение. Когда в себя приходил.

–Мне фантастически повезло, Глеб. Если бы я попал в руки ГРУ целым и невредимым, они бы, ни секунды не теряя, отправили бы меня в Москву, и хрен бы я оттуда выбрался.

–Зато теперь сидишь в тюряге у своих.

–В какой тюряге, Глеб? Я на свободе, живу на квартире, каждый день прихожу сюда как на работу. Хотел бы удрать – удрал бы.

–А чего сидишь?

–А ты бы на моем месте что сделал?

Глеб не знал, что бы сделал на месте Арта. Он хотел сказать, что Арт ведет себя сейчас как двоюродный дед Асмоловский, вернувшийся по ошибке оттуда, откуда не должен был, и до самой смерти твердивший, что он не опозорил партию, но что-то мешало. Наверное, совершенно непроницаемые глаза Верещагина.

Глеб вытащил из кармана обтерханную, залитую бурым по обрезу записную книжку. Достал из-под обложки сложенный вчетверо затрепанный листочек.

Это был листик из детской тетради – сочинение, исправленное рукой учителя. За содержание стояла пятерка, за грамотность – двойка.

«…Мой папа – самый лутший. Он Капитан Совецкой Армии. Он служит в десантной девизии, и прыгает с парашутом. Все солдаты его слушаюца. Еще он ходит алпенизмом и называеца Снежный Барс. Это значит он был на 4 горах Памира на высоте 7 тысячь метров. У него есть про это значек и Кубок. В том году он поедет на гору Эверест. Это самая высокая гора на всем свете. Много людей хотели поехать тоже. Но был большой конкурс и отбирали самых лутших со всей страны. Потому что это спортивная честь СССР. Моего папу взяли в команду – получаетца он 1 из самых лутших. Я очень люблю своего папу и когда вырасту буду защищять как он Свою Родину…»

–Понятно, – Верещагин вернул Глебу листок. – У тебя славный пацан.

«У тебя никого нет, – хотел сказать Глеб, – но ты здесь как привязанный. Почему?»

Но он спросил другое.

–Слушай, а почему все-таки «Дон»?

–Потому что «с Дона выдачи нет», Глеб.

* * *

Суд вынес приговор в последний день раскаленного июля.

«Выбарабанивание» должно было состояться тут же, но из-за советских наблюдателей его перенесли на первое августа. Промежуток между судом и процедурой позорного увольнения он провел на гауптвахте своего – когда-то своего! – батальона.

Придя к нему после обеда, полковник Казаков застал его за чтением.

–Вольно, Артем. Что это у вас? – спросил он.

–Ремарк, – Верещагин показал обложку. – «На Западном фронте без перемен».

Он сел на койку и положил книгу рядом с собой.

–Наши отцы и деды воевали годами, сэр. Страшно представить. Годами.

–Нда… – полковник прошелся по камере, словно не зная, с чего начать.

–Вы выполнили мою просьбу, сэр? – помог ему Артем.

–Да, конечно! Арт, мы далеко не ангелы, но садистов среди нас тоже нет. Никто из прежнего состава батальона не будет участвовать в этой… долбаной процедуре. С этих советских кувшинных рыл хватит… таких же советских кувшинных рыл. Тем более, что нам самим не нужны… эксцессы.

Он сел на стул, побарабанил по столу пальцами.

–Адамс и Кронин подали в отставку.

–Что?

–И их не особенно уговаривали забрать прошения. Шевардин, вы, теперь они… У меня складывается впечатление, что так или иначе избавляются от всех, кто командовал на этой войне… Кутасов опять понижен в должности до начштаба дивизии… Поговаривают о переводе Ордынцева в Главштаб, на какой-то бумажный пост…

–Зачем вы мне это рассказываете? Уж не думаете ли утешить?.. Извините, Говард Генрихович, опять мой глупый язык…

–Я хотел еще сказать, что для меня было огромной честью с вами служить…

–Вы хотите сказать – нянчиться? – усмехнулся Верещагин. – Учить меня всему, да еще и на ходу…

–Вы хорошо учились.

–Спасибо.

–Что вы станете делать теперь? Чем будете заниматься?

–Не знаю пока… Как думаете, смогу устроиться вышибалой?

–Никакого применения своему интеллекту не видите?

–Кому он нужен, мой интеллект… Мне – в последнюю очередь.

Полковник вздохнул еще раз, взял в руки книгу.

–Вам нравится Ремарк?

–Он помогает мне жить.

–Дайте почитать, – неожиданно сказал Казаков.

–Когда закончу – дам.

–А когда вы закончите?

–Через час или меньше. Когда начнется «парад»?

–Через полтора часа.

–Я успею.

* * *

Сначала перед ним о колено сломали заранее подпиленный эспадрон, потом с него содрали заранее подрезанные погоны. Потом он шел вдоль строя под барабанный бой…

И тут что-то пошло не так…

–Рота! Сми-ир-р-рна!

Он видел лица. Не спины, не затылки, а лица. Это его и подкосило.

В глазах дрожал туман. Ветер и пыль. Конечно, все из-за ветра и пыли. Здесь, на плацу в Чуфут-Кале, всегда было очень ветрено…

Половину этих лиц он узнавал по фотографиям в личных делах: парни из проекта «Дон». Их наверняка проинструктировали: когда осужденный проходит мимо, выполняется команда «налево кругом». Они стояли «смирно».

–Так и положено? – спросил советский наблюдатель у Казакова.

–Да, – бросил полковник сквозь зубы.

В другой день журналисты не дали бы Верещагину спокойно уехать. Но сегодня у них был более лакомый кусочек, настоящая сенсация: штабс-капитан Рахиль Левкович расстреляла из пистолета трех пленных советских офицеров.

* * *

Арт сказал, что Рахиль потребуется моя поддержка – и не ошибся. Но еще лучше Рахиль бы помогла огневая поддержка взвода качинцев – жаль, закон это запрещает. Зато он разрешает всячески унижать и размазывать по стенке женщину, выдвигающую обвинение против насильников.

С советского наблюдателя взятки гладки: он совершенно искренне считал, что женщина – это такое вспомогательное существо для человека-мужчины, и если она пошла в армию вместо замужа – то наверняка с тайной мыслью попасть в плен и там насладиться любовью противника, «без греха и досыта». Уж на что наши военные юристы оказались подстилками – но и их корежило порой.

Впрочем, это не помешало им развалить обвинение. Рахиль была пьяна и не смогла отчетливо опознать тех, кто над ней издевался (не важно, что ее напоили силой), Фатма погибла, и некому было подтвердить показания, в результате самыми главными виноватыми оказались трое покойников, погибших, когда отбивали часть. У меня с майором тоже вышла ситуация «слово против слова» – и ему попался весьма грамотный адвокат. Майор очень умно напирал на то, что я активно вешалась ему на шею. Побои военврач зафиксировал в то же утро, но я ведь не скрывала того, что украла пистолет, а он, бедняжка, защищался как мог. В доказательство моей опасности привели свидетеля – того самого охранника, которому я размозжила голову. Ну почему я не могу убить кого надо?

Единственным светлым пятнышком был Бурцев и его ребята. Когда советский юрист спросил его, почему это у майора Колыванова переломаны руки в нескольких местах, Бурцев очень вдохновенно рассказал истоию о том, как храбро майор защищался в рукопашной. Ну, никак не хотел даваться живым, никак.

Рахиль напивалась каждый день. И не так, как Арт, – бутылку под стол, и все, – а убийственно, в лежку. Все это наутро было на ее лице, и на судей тоже производило не самое благоприятное впечатление.

Я не знаю, в какой момент она купила пятизарядный мини-револьвер. Она таскала его за отворотом ботинка, так что спокойно пронесла в зал суда в день оглашения приговора. Мы уже знали, что нас сольют, но на что-то надеялись.

Когда суд объявил обвинямых невиновными в силу «недо– статочности доказательств», Рахиль выхватила эту игрушку и высадила в ублюдков весь барабан. С расстояния в четыре метра она никого не убила только потому, что я хватала ее за руки. Двоих красавцев отвезли из зала суда в госпиталь, Рахиль забрали в психлечебницу, а меня Бурцев и ребята быстро вывели из зала суда, растолкав журналистов, и увезли в Бахчи, потому что я попросилась в Бахчи, в квартиру Арта.

Я знала, что его процесс закончился вчера и что он сидит на гауптвахте своего же полка. Я надеялась его застать – но соседи сказали, что его куда-то увез красивый парень на «Харламове».

Это был наверняка Шэм, и я немного успокоилась.

* * *

Он смотрел в себя, как в пустой колодец. Колодец, в котором не видно дна, но отсутствие воды понятно еще до того, как бросишь туда камень – нет веселых бликов на каменных стенах, нет влажной скользкой зелени и дыхания свежей прохлады…

Он сидел в своей квартире на диване, завернувшись в плед, и мысли текли, как песок в часах. За окном начинался вечерний бахчисарайский шум: люди возвращались с работы. Он любил Бахчисарай за его приватность и, как бы это сказать поточней, – семейственность. Здесь тебя могли пригласить на чашку чая или стакан вина за столик прямо во дворе – просто так, без повода. И шумная вечерняя перекличка возвращающихся с работы соседей была неотъемлемой частью этой спокойной, размеренной жизни. Раньше Верещагин ее любил. Раньше он с удовольствием становился ее частью. Добрый вечер, капитан. Гутен абен, капитан. Калиспэра, лохагэ. Салям, капитан… Да, раньше ему это нравилось…

Теперь эта уличная перекличка проваливалась в него без звука, без всплеска…

Он встал, протянул руку к книжной полке, не глядя, взял том. Криво усмехнулся, увидев английские буквы, стилизованные под арабскую вязь… Открыл наугад, пробежался глазами по двум-трем страницам, перелистнул полтома – уже сознательно, заложил страницу пальцем, сел на диван, прикрыв глаза… Английкий пиджак не налезал на горбатую русскую ситуацию.

Семь столпов хрястнули и крыша обрушилась.

“When my mood gets too hot and I find myself wandering beyond control I pull out my motor-bike and hurl it top-speed through these unfit roads for hour after hour. My nerves are jaded and gone near dead, so that nothing less than hours of voluntary danger will prick them into life: and the ‘life’ they reach is a melancholy joy at risking something worth exactly 2/9 a day”.

Верещагин закрыл книгу и набрал номер. «Печальную радость риска» дает не только езда на мотоцикле…

Выбеленная солнцем, вылизанная ветром, вклинивается между Новосветской и Судакской бухтами скала Сокол. И впрямь – есть что-то птичье в развороте ее склонов, а сверкание сланца, вкрапленного в серый гранит – напоминает блеск соколиных перьев.

Не всякий может бросить вызов этой птичке. На ее каменной груди нет проложенных скалолазами шлямбурных дорожек. Так что визитеру придется обойтись обычными крючьями и закладками. Разве что он готов угробить несколько дней на то, чтобы дырявить шлямбуром камень.

Арт Верещагин не собирался убивать на это занятие несколько дней. Он не намеревался тратить на восхождение даже нескольких часов.

Сидя на траве, он рассматривал скалу в бинокль. Маршрут ему был знаком, но все же следовало восстановить трассу в памяти. Метр за метром, шаг за шагом, словно нанизывая четки. Он чувствовал, как пустота и жалость к себе отступают перед этой обглоданной ветрами громадой.

Он готовился к этому восхождению так же спокойно и тщательно, как к любому из тысячи своих восхождений. Взвесил все, разложил свое движение по времени. После быстрой разминки взял обвязку и маленький рюкзачок со скальными туфлями, поднялся по крутому склону горы к обрыву, переобулся у его подножия, надел обвязку, прицепил на пояс кисет с магнезией, молоток, один крюк и одну закладку.

Снял тишэтку, сложил ее и упаковал в рюкзачок. Туда же положил кроссовки. Забросил на плечо одну лямку, немного подумал… И снял рюкзачок, положил его на камень.

–Кэп!

Он оглянулся. Шамиль, оставив «Харламова» у дороги, почти без шума поднялся к скальному отвесу.

–Когда я развлекался таким манером, я выбирал маршруты не длиннее одной веревки, – уведомил он.

–Все будет яки, – Верещагин улыбнулся успокаивающе. Перед тем, как сделать первый шаг вверх, прикоснулся к теплому граниту ладонями, посмотрел в небо. Не прикидывал расстояние, не молился, не медитировал: просто смотрел.

Потом поставил на зацепку ногу и сделал первый шаг…

Он двигался не спеша, не суетясь, просто взял хороший темп и держал его. Преодолев порог страха, порог усталости, порог боли, превратив все свое существо в движение, он поднимался вверх, откровенно наслаждаясь безрассудством риска, бессмыслием усилия, чистой поэзией грубой физиологии…

Ветер слизывал с голой спины пот, подхватывал и рассеивал легкие облачка магнезии, ветер пытался создать иллюзию полета. Ветер был в хорошем настроении и не злился на единственного человека, посягнувшего на его вотчину. А когда человек, эта непостоянная игрушка, оказался на вершине, ветер, в последний раз взлохматив ему волосы, унесся прочь – играть с парусами на море. Человек, еще не в силах наслаждаться своей победой, лежал на вершине лицом вниз, пережидая внезапный приступ лихорадочной дрожи, и думал, что эта затея была несусветной глупостью, но, пожалуй, не большей, чем все, во что он ввязывался за последнее время.

Напряжение отпустило, и Артем, перевернувшись, сел. По левую руку от него утопали в зелени виллы Нового Света, по правую вдалеке чернели развалины Генуэзской крепости и растворялся в синеватой дымке Алчак-Кая. И дивному лету на излете никакого дела не было до того, кто в очередной раз сыграл с жизнью в «чет-нечет». И этот день нисколько не огорчился бы, став последним днем Артемия Верещагина.

Он сидел, уткнувшись головой в колени, измотанный, выжатый досуха, прислушиваясь к звенящей радости, нараставшей внутри. Как раз то, чего он хотел. Один человек и одна скала, один шанс из одного, одно «да» на одно «нет».

Он снова лег – уже на спину, глядя прямо в небо, растворяясь в нем. Это небо было наполнено кем-то, и его дыхание ощущалось здесь, на вершине, очень ясно. Он нечасто слышал это дыхание здесь, в Крыму, но в Гималаях и в Альпах – каждый раз.

–Non nobis Domine… Sed nomine tuo da gloriam… – прошептал Артем.

Кто-то не ответил. Он никогда не отвечал. Если бы не его ровное, глубокое и медленное дыхание, Верещагин, может статься, и не верил бы в него.

Он снял скальные туфли и пошел вниз по тропинке на пологой стороне горы. Вниз, где ждал Шэм с мотоциклом.

Он не заметил человека, наблюдавшего за восхождением в бинокль с обочины дороги. И Шэм не заметил тоже.

* * *

Тот, кто наблюдал, был недоволен собой. Перехватить бы этого верхолаза там, на горе, в последний момент подъема, – один пинок ногой, и готово. Упустил момент. Ну да. Упустил. Виноват. Но ведь объективные обстоятельства. Сандыбекову хорошо, у него «Харламов», зверюга. А что у нас? Рентакаровский «мерсючок» семьдесят лохматого года выпуска. Пойди угонись на таком за «Харламовым». Пришлось импровизировать.

…Это случилось у поворота на Отуз. Вот впереди ехал мотоцикл – а вот он слетел с дороги, не вписавшись в поворот на слишком большой скорости… А сбросить скорость не смог. Тормоза не в порядке. Чаще надо роверять.

Авария произошла метрах в двухстах впереди. Он подъехал не спеша – случайный свидетель. С натурально озабоченным видом вышел из машины и осмотрел склон. Ясным лунным вечером откос просматривался отлично. Вон темнеет что-то, похожее очертаниями на тело. В самом низу, на камнях, валяется развороченный «Харламов».

Он медленно начал спускаться, когда к месту аварии подъехал еще один, действительно случайный свидетель – трак с надписью «Джуси-Кола» во весь борт…

Не везет.

–Что случилось? – Из кабины выпрыгнул крепенький водила.

–Чертовы байкеры, – он кивнул, показывая на склон. – Кажется, двое свернули себе шею.

–Шайт… Нужно спуститься, глянуть, есть там кто живой или нет.

–Вызовите emergency. Я врач, каждая минута на счету.

Водила убрался в кабину.

Они лежали рядом, так что сверху казались одним темным пятном. Первый был еще жив, но взгляд профессионала отметил: долго не протянет.

Опустился на колено, снял шлем. Темные волосы, красивое узкое лицо залито кровью… Унтер Сандыбеков.