Корень зла Варго Александр

– От этого дерьма веет могилой…

– Совершенно правильно, – подтвердил Артем, – от этой милой картины исходит такой убийственный заряд, что люди в непосредственной от нее близости гибнут пачками. Посмотрите по сторонам, Анюта. Вы видите кого-нибудь живого?

– Вас, – она опасливо покосилась на Артема.

– Считайте, что у меня прививка. Я уже имел дело с этой картиной. Чудом выжил, и теперь, если она меня беспокоит, то только в моральном плане. Я не шучу, Анюта. Вы не сатанистка. Вы обыкновенный, пусть жестокий и алчный, человек. Эта картина будет вас изматывать, пока вы от нее не избавитесь. Кроме того, вы постоянно будете находиться в смертельной опасности. Самое разумное, что вы можете сделать – это сжечь картину. Немедленно. Или поместить ее в надежный банковский сейф. Но вы не сделаете ни того, ни другого. Понимаю. Поэтому желаю вам удачи.

У этой женщины было мужества на целую дивизию спецназа. Она криво усмехнулась, скатала картину в рулон, поискала глазами что-нибудь похожее на тубус, а когда пуля переломала ей позвоночник, она даже не закричала. Упала на колени, стиснула зубы, превозмогая чудовищную боль, в отчаянии посмотрела на Артема. «После такого она уже не воскреснет», – почему-то подумал Артем. Сознание начала заволакивать предательская муть. Он держался. А Анюта уже не могла. Упала лицом вниз, задрожала, забилась в конвульсии…

В комнату, неслышно ступая, вошла… рыжая лиса Элис. Та самая, что собрала свои вещи и усвистала на конференцию психологов. В руке она держала маленький пистолет с большим глушителем. Посмотрела по сторонам, поцокала языком, приблизилась к Анюте, выстрелила в голову. Анюта перестала биться в конвульсиях. «Теперь уж наверняка не воекреснет», – с какой-то затаенной грустью подумал Артем.

Элис подняла рулон, сунула под мышку, извлекла телефон, кому-то позвонила. Потом опустилась на корточки перед Артемом, с любопытством заглянула ему в глаза. Он уже практически отсутствовал в этом мире. Картинка уплывала, в голове раздувалось пламя мирового пожара. Он вяло махнул рукой, чтобы выхватить у нее пистолет. Но попал в грудь – маленькую, компактную, очень удобную при носке. Элис тихо засмеялась. Что за факинг Элис?

– Вы можете встать? – проворковала она по-английски.

– Могу, – самонадеянно заявил Артем, – сейчас встану.

– Не надо, – в руке у Элис появился серебристый баллончик. От упругой струи он увернуться не сумел. Шарики мгновенно завернулись за ролики, он уснул богатырским сном. Последняя здравая мысль: а ведь в гостинице «Сезанн» не проживал никто из компании покойного Ангерлинка. Почему?…

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Полного затмения, как в прошлый раз, не было. Но волю подавили, и желание пойти наперекор не просыпалось. Часть сознания вернулась к нему в машине. Он сидел на заднем сиденье вокруг задернутых штор. Повсюду люди без особых примет. Возможно, их было немного, просто в глазах троилось. Долгая дорога – загородная трасса, судя по езде без остановок. Особняк, где он принял ванну и спал в нормальной постели. Ел, лежал, смотрел в телевизор. Он занимался обычными житейскими делами, но вход в сознание перегораживал бетонный блок, превративший его жизнь в растительную. Он пытался что-то понять, завести голову, но препарат, которым его пичкали, был хорошим психотропным средством и бдительно стоял на страже его душевного спокойствия. Его везли из Швейцарии традиционным способом: аэропорт, таможенный контроль. Сопровождающая девушка с внешностью заботливой медсестры что-то внушала сотрудникам аэропорта, показывала документы, удостоверяющие его не вполне здравую личность. Те понятливо кивали, сочувственно посматривали на Артема, а он не мог даже подать знак, что никогда не жаловался на психическое здоровье. Короткий перелет – он только и успел задремать. А рядом «медсестра» цветными фломастерами увлеченно раскрашивала детскую книжку-раскраску – с таким видом, словно только тем и стоит заниматься в самолете. Раскрасив, вырисовывала кончиком носа цифры от одного до девяти, чтобы поменьше укачивало. Опять сочувственные лица, машина «закрытого типа», езда, ночевка в небогатой крестьянской избе, где со стены взирал скорбящий лик – вот ирония судьбы! – Пресвятой Богородицы. Его подняли до рассвета. Снова машина «закрытого типа», езда по горным дорогам. Замшелые хвойные леса, обрывистые пропасти в бездну, серпантин под скалами причудливой конфигурации, тоннель, свет в конце тоннеля. Тряска, отшибающая дух…

То, что было дальше, нельзя назвать реальностью. Но и сном это не было. И галлюцинацией. Что-то суммарное и поделенное на три. он качнулся на жертвенном алтаре. Или на трибуне для пролетарских… трибунов. Горел рассеянный свет, было душно, плавали клубы тумана – то ли в голове, то ли в зале. Он был уже однажды в этой галерее, где представлено весьма неоднозначное искусство. Но то, что это искусство, сомнений не возникало… Он поднялся с алтаря, протер глаза. Наверное, его накачали наркотиками. Зрительное восприятие как-то отставало от событий: он видел себя, лежащего на странном возвышении. Словно раздвоился. Поднялась душа, чтобы побродить неприкаянно, а тело осталось…

Он был сплошное равнодушие. Бродил мимо выставленных на обозрение пышных полотен. Причудливые персонажи занимались странными делами. Гримасничали бесы, злобно скалились демоны, следя за ним живыми огненными глазами. Надменно взирали «прогрессивные деятели» в кардинальских мантиях с проросшими сквозь тиары игривыми рожками – высокомерные, коварные, властолюбивые. Мотала нервы черная цыганка-ведьма, собравшаяся сварить свой ведьминский отвар из некрещеного младенца. Увидев прохожего, прервала свое кулинарное занятие, свела густые брови, чуть не вылезла из картины, провожая его пристальным взором. По стенам галереи бродили тени – самые настоящие тени, никем искусственно не спроецированные. Следовали неотступно за Артемом, извивались, меняли очертания, но все равно оставались тенями изготовившихся к прыжку людей… Открывался дремучий колдовской лес – он входил под его сень, увязая по колено в мокром сочном мху.

Ночная птица сорвалась с ветки, пролетела, хлопая крыльями, у него над головой. Скрипели столетние стволы – могучие искривленные деревья, шурша листвой, переходили с места на место…

Он выполз из леса полностью обессиленный. Так сложно принимать весь этот бред за чистую монету. В больной голове понемногу прояснялось. Он был уверен, что с мозгами все в порядке. Но то, что творилось в галерее, ему не мерещилось. Бред больного воображения имел место. Но и трезвая голова, которой хотелось объяснений, тоже имела место. Он добрался до ближайшей двери за портьерой, толкнул ее. Дверь не поддалась. Потянул на себя – с тем же успехом. Побрел дальше, отмахиваясь от хохочущих демонов. Следующая дверь – тоже заперта. Он раздвинул портьеры, проник в соседний зал… и встал как вкопанный. Половину стены занимало окаянное «Торжество истины» Питера Брейгеля…

Волосы на голове встали дыбом. Какая же энергетика исходит от этой картины… Изъяны и изгибы полотна в глаза почти не бросались. Неужели успели над ними потрудиться? Выходит, он опять провалялся неизвестно где несколько суток? Он попятился, чтобы не затянуло эта бессмысленное занятие у местечка Армагеддон… И снова тени материализовались из спертого воздуха – обвили его, окутали, сжали за локти, подтолкнули в спину. Он куда-то полетел…

Сознание возвращалось долго и упорно. Но полностью не вернулось, застыло на грани между «там» и «здесь». Он лежал на жесткой панцирной кровати, но казалось, что он лежит на ватном облаке в тот момент, когда в облаке конденсируется влага. «Надеюсь, я не надул в штаны?» – мелькнула стыдливая мысль и тут же растворилась. Он начал подниматься, как покойник из гроба. Но опустилась ведьма на метле. То ли проскочила через дымоход, то ли влетела через неплотно запертую дверь. Отбросила метлу, скинула одежду, обернулась блестящей чешуйчатой змеей. Он рухнул на кровать под ее напором, не успев ахнуть. Она больно стиснула ему бедра, обернулась писаной красавицей…

В гробу он видел этих писаных красавиц! Он хотел возмутиться, но она уже оседлала его, взнуздала и, видимо, собралась предать отдельной части его тела вертикальное положение. Он сжал ее тугие плечи. Чуть помедленнее, кони… Ведьма хохотала безумным смехом ему в лицо. От этого демонического хохота он очнулся. На нем сидела чернобровая Аэлла, собственной персоной…

– Здравствуй, мой милый, – злорадно процедила она сквозь зубы, – ты не представляешь, как я соскучилась. Все ждалки прождала, дни считала, за калитку выглядывала…

– А я-то как соскучился… – убитым голосом пробормотал Артем, – отстань от меня, ведьма, без тебя тошно. Иди лучше какого-нибудь неофита охмуряй.

Она отозвалась звонким смехом.

– Ну уж нет, – вцепилась в него мертвой хваткой, – теперь ты мой, сладенький. Не угомонился еще? И в Швейцарии решил показать свой норов? Ну ничего, мы с тобой еще разберем твои полеты. Потом, не сейчас… – в нотках голоса злой колдуньи появлялось что-то дрожащее, похотливое, – я ведь и впрямь по тебе соскучилась…

Его тошнило от этой «близости». Ведьма испарилась, он тащился по изогнутому буквой «Г» помещению, дурея от головной боли, мимоходом узнавал свою темницу в замке Ватяну. Припал к унитазу, изливал содержимое желудка, не задумываясь, откуда в желудке содержимое.

Следующим посетителем был Евгений Гурвич. Вошел, сел на край кровати, забросил ногу на ногу, обхватил колено сомкнутыми ладонями и пытливо уставился на Артема. Он был непривычно бледен, голова еще недавно была перевязана – проступало место, на котором выстригали волосы, чтобы наложить повязку.

– Меня нет, я в прострации, – пробормотал Артем, отворачиваясь к стенке. Ходят тут, понимаешь…

– Ценю ваш юмор в состоянии прострации, – отозвался Гурвич. – К сожалению, я пришел сюда не за тем, чтобы чистить вам рыло.

– Разумно, – поддержал Артем, – кто старое помянет, тому глаз вон. Что вам нужно от меня, Гурвич? Теперь-то проясняется, что я не врал про картину в сейфе?

– К вам претензий нет, Артем Олегович. Даже на все ваши многочисленные попытки к бегству и ликвидацию наших людей совместно с Фельдманом мы можем посмотреть сквозь пальцы… при определенных обстоятельствах.

– Называйте свои обстоятельства, – разрешил Артем.

– Другие назовут обстоятельства. А мне бы хотелось с вами поговорить о некой девице по имени Анюта.

– Неужели опять выжила? – встрепенулся Артем.

Шутка Гурвичу понравилась. Он сдержанно рассмеялся.

– У вас прекрасное чувство юмора, Артем Олегович. Но особа была живучая, не отнять. Полтора года она работала в нашей организации, и даже лучшим психологам не приходило в голову, что это глубоко законспирированный агент. Нам хотелось бы знать, на кого она работала.

Артем повернулся лицом к собеседнику.

– Выходит, грош вам цена как специалисту, Гурвич. Проглядеть такую западню…

– Давайте без критики, – Гурвич нахмурился. – У этой женщины был интерес относительно вашей персоны и все основания, чтобы дважды воскреснуть из мертвых. Ваши впечатления от этой особы.

– Не вижу оснований, чтобы не сказать вам чистую правду, – пожал плечами Артем. – Никакой она не агент. Эта женщина все полтора года служила вам верой и правдой. Но информация о Брейгеле в банковском сейфе нашла еще одного «пользователя». Подозреваю, это влиятельный частный коллекционер. Он предложил тому, кто сможет выкрасть картину, десять миллионов долларов. Трудно устоять перед соблазном, согласитесь? Сумма гигантская для простого человека. А с другой стороны – ничтожно маленькая, чтобы оставлять в живых своих сообщников…

Он не видел резона врать. Он рассказал все, что знал о пройденном предмете. Гурвич мрачно безмолвствовал. Потом поднялся и, не говоря ни слова, вышел.

– Туда тебе и дорога… – пробормотал Артем, стремительно засыпая.

Состояние постепенно улучшалось. Когда он в очередной раз открыл глаза, в камеру протаскивал поднос старый знакомец Оскар. По заведенной традиции он бубнил под нос.

– Неужели, – бубнил тщедушный тюремщик, – не верю своим старым слезящимся глазам. Ну и как оно в мире людей, добрый мистер? Нагулялись, навеселились?

– Приветствую, дружище, – приподнялся Артем, – все ворчите, скрипите, воняете?

– Да я все тот же, – фыркнул Оскар, – а вот вы, говорят, в Швейцарии устроили небольшое представление?

– Так вы уже знаете? – удивился Артем. – В вашем хмуром монастыре слухи распространяются, как в женском общежитии.

– Слухами земля полнится. Впрочем, старому Оскару до ваших дебошей никакого дела нет. Пусть начальство разбирается с вашими задвигами.

«Задвигами? – удивился Артем. – Значит, у меня задвиги, а у всех этих мракобесов – нормальное человеческое поведение?»

– Держите, – взгромоздил Оскар на тумбочку поднос, – червячки, жучки, паучки, прочие деликатесы, – и засмеялся трескучим смехом, видя, как вытягивается физиономия арестанта. – Шучу я, уважаемый, шучу. Мы же не мумба-юмба какие-нибудь. Нормальная человеческая еда. Что, как говорится, ангел высшей категории послал…

Продолжая ворчать, сгибаясь в три погибели, Оскар удалился. Артем осторожно начал снимать крышки с посудин. Ангел высшей категории послал практически теплый черепаховый суп, жареную индейку в сметане и порцию черного растворимого кофе в термосе-чашке. Надо же, – подивился Артем, – стали кормить, как в лучших домах.

Визиты «должностных лиц» крохотного горного образования на этом не закончились. Он немного вздремнул после сытного обеда, проснулся от скрипа шагов. Кто-то неторопливо прохаживался по его опочивальне. Он почувствовал легкое беспокойство, приоткрыл один глаз. В комнате присутствовал человек высокого роста в длинной серой сутане с золотистыми вставками. Бритый череп, породистое лицо, недовольный взгляд из-под мохнатых бровей. Он медленно расхаживал по помещению, смотрел по сторонам, как прораб на фронт работ. Резко повернулся, вперился в Артема немигающим взором. Тяжелый у него был взор, неподвижный. «Неужели я так громко открыл глаз?» – озадачился Артем.

– Здравствуйте, господин Белинский, – сухо сказал Ватяну.

– И вам того же, если не шутите, – скрипнул Артем, – мне подняться? Или я пока не ваш подчиненный, и в этой связи можно не вставать?

– Как хотите. Но если вы оторвете свои мощи от кровати, это будет, по крайней мере, жест вежливости.

– Уговорили, – Артем уселся на кровати и принялся усердно чесаться. Скрестив на груди руки, Ватяну высокомерно за ним наблюдал. Игра в молчанку затягивалась.

– Я вас слушаю, – Артем прекратил чесаться и скрестил взгляд с успешным прислужником «ангела высшей категории». – Претензий к Брейгелю, надеюсь, нет? Вы повесили ее на самом видном месте вашей галереи.

– Товар высокого качества, – с каменным лицом произнес Ватяну, – премного благодарны вам, господин Белинский…

– Так что же? – грубовато перебил Артем. – Мне заплатят за него… тридцать… или хотя бы двадцать пять миллионов долларов? Или проще меня убить?

– Вопрос, как говорится, риторический, – усмехнулся Ватяну. – Что из этого проще, вы можете и сами догадаться. Но говорим не об этом. Скажите, господин Белинский, неужели вам так до зарезу нужны деньги? Их у вас нет?

– Есть, – фыркнул Артем, – навалом. Моих денег мне хватит до конца жизни. Если только я не захочу чего-нибудь купить.

– Прекрасная шутка, – кивнул Ватяну. – Вы говорили, что вы художник?

Пружина сжалась внутри.

– Насколько я помню, да, – неохотно признался Артем. – Впрочем, всемирного признания обрести не успел. Из всей недвижимости – квартира в Сибири и замок в Пикардии, который давно дышит на ладан.

– Ну, не прибедняйтесь. В вашем поместье Гвадалон имеется неплохая картинная галерея, где собраны работы известных мастеров французской живописи.

– Предпочел бы живопись итальянскую или голландскую, – проворчал Артем, – она не так сквозит гламуром. Да, вы правы, отдельные из этих картин я бы мог продать и протянуть на старости месячишко-другой. Но может встать на дыбы городское собрание, которое почему-то считает мою коллекцию собственным достоянием. А также собственное второе «я», которое согласно голодать, но никогда не опустится до продажи картин.

– А собственные-то изделия вы продавали…

Артем засмеялся.

– Собственные, конечно. Их не жалко. Еще нарисую.

– К вопросу о том, чтобы еще нарисовать… – Ватяну посмотрел на него как-то задумчиво и многообещающе. – Мы навели о вас справки, господин Белинский. Просмотрели по Интернету ваши работы, выставлявшиеся в вашей местной картинной галерее. Весьма любопытно, господин Белинский…

Пружина сжимала грудь. Уже трещали кости, сердце работало со всхлипами.

– Весьма и весьма любопытно, господин Белинский, – повторил Ватяну и снова начал нарезать круги по камере. – У вас имеется именно то, что нам нужно…

«Кораблик в бурю», – уныло подумал Артем. – Эту картину рисовал не я. Дьявол водил моей рукой».

– «Кораблик в бурю», – резко остановился Ватяну. Глаза его блеснули. – Впоследствии вы продали ее частному лицу. И не только «Кораблик в бурю». Вы обладаете интересным видением окружающего нас мира. Задаю конкретный вопрос – вы не хотели бы немного поработать на нас?

«Придворным живописцем», – тоскливо подумал Артем.

Конкретный вопрос подразумевал конкретный ответ. Слова с трудом выдирались из горла.

– Это очень странное предложение, господин Ватяну. Вы предлагаете рисовать для вас картины…

– Да.

– Но где? В этом замке, в качестве пленника? Или на воле – с видом на родные осины или холодный пролив Па-де-Кале? Если я откажусь, меня отпустят, или я горько пожалею о своем отказе? И как, в конце концов, насчет оплаты за «Торжество истины»?

Ватяну безмолвствовал, пытаясь понять, что у него на уме. Но это же элементарно! Только одно у него на уме: дайте пожить в покое!

– За картину с вами рассчитаются, – нарушил липкое молчание Ватяну, – думаю, пятнадцати миллионов будет достаточно. В течение полугода их будут переводить на ваш счет небольшими суммами. Но при условии, что вы согласны с нами сотрудничать. Свободу передвижений вам никто ограничивать не будет. Но негласный контроль, увы, останется. Вы будете получать заказы, рекомендации, некоторые вводные. Разумеется, вся работа будет оплачиваться. Вы достойно встретите старость и даже зрелость. Но нам придется составить с вами, в некотором роде, контракт…

– Договор с Дьяволом… – содрогнулся Артем.

Ватяну расхохотался, но глаза его при этом оставались холодными и бесстрастными.

– Как же вы все боитесь этого слова… Вместо того, чтобы бояться Бога. Вспомните, сколько преступлений в истории человечества совершалось с именем Бога на устах? А с именем Дьявола? На порядки меньше. Но это так, к слову. Называйте как хотите, господин Белинский. Только договор вы будете подписывать не с каким-то там мифическим Князем Тьмы, а с конкретными людьми. Итак, ваше слово?

– А подумать?

– Думайте, – пожал плечами Ватяну, – но не считайте, что у вас в запасе вечность. Вам на пользу не пойдет сырое подземелье. И другу вашему…

– Где он?

– Там, – Ватяну неопределенно махнул рукой, – третья или четвертая дверь по коридору…

Когда он выбрался из оцепенения, в камере никого не было. Дверь была приоткрыта. Милости просим на выход, Артем Олегович. Если есть желание…

Несколько минут он недоуменно озирался, прислушивался к ощущениям. Могло ли ему померещиться это непотребство? Сделка с Дьяволом – это что-то новенькое. Как подсказывали эрудиция и простое шестое чувство, на сделку с означенным товарищем ходить крайне не рекомендуется. Не ходил бы ты, Артемушка, на сделку с Дьяволом. Это не только права, но и серьезные обязанности…

Он осторожно приоткрыл дверь, опасливо посмотрел наверх – не свалится ли тазик? Тазик не свалился. Метрах в десяти по коридору виднелся Оскар верхом на стремянке. Он выворачивал из плафона перегоревшую лампочку. Покосился на Артема, что-то буркнул не очень враждебно. Приказа не пущать, по всей видимости, не поступало. Артем вышел, притворил дверь, вопросительно посмотрел на Оскара. Тот отмахнулся: иди, куда вздумается…

Но казацкой вольницы уже не было. Из зоны мрака выросла фигура в балахоне до пят. Человек был коротко стрижен, смугл и имел шикарный выпуклый шрам от левого уха до правого глаза.

– Вы палач из Пьемонта? – на всякий случай поинтересовался Артем.

Человек промолчал. Он просто смотрел и ничего не делал.

– Карлос глухонемой, – пояснил со стремянки Оскар, – приставлен по вашу душу, чтобы вы с приятелем не вляпались в новую историю. А насчет палача вы попали в самую точку. Этот парень пятнадцать лет работал исполнителем смертных приговоров где-то в Южной Америке. Да вы проходите, проходите, не бойтесь, ему не велено вас исполнять…

Как странно, подумал Артем, обычно люди, всю жизнь убивающие других, с выходом на заслуженный отдых обращаются к Богу. Оказывается, существуют и такие, которые обращаются к Дьяволу. Видимо, им нравилась их работа.

За «третьей или четвертой дверью по коридору» было темно, как безлунной ночью. Артем негромко постучал в приоткрытую дверь, сунул нос.

– Эй, ты где?

Темнота закряхтела, заохала, заворочалась. – Не в том месте я. И не в то время… Поручик, вы трус и подлец. Я вызываю вас на дуэль.

– Я не приду, – отозвался Артем.

– Почему?

– Потому что я трус и подлец.

– Подумаешь, новость. Ладно, заходи, если ты действительно тот, на кого я подумал.

Артем опасливо покосился на безмолвную тень Карлоса, перекрывшую его собственную тень. Хорошо, если этот крендель действительно глухонемой. А если нет?

Он бочком протиснулся в темноту. Замер, не зная, куда идти. В камере душно, воздух не циркулирует, несмотря на открытую дверь.

– Тебя тут держат без света?

– Да нет, это я сам выключаю, чтобы глаза не болели… Подожди, сейчас будет тебе свет… – Он закряхтел с утроенной силой, заскрежетала кровать, покатилось по полу что-то металлическое. Вспыхнула настольная лампа на ободранной тумбочке. Потянулся Павел, щуря слезящиеся воспаленные глаза. Он скверно выглядел после памятной аварии. Лицо мертвенно бледное, кожа одрябла, вокруг глаз чудовищные синяки – последствия отбитого ливера. Одежда не снималась несколько дней, от Павла нещадно несло потом. Надрывая спину, он приподнялся, обнял Артема.

– Да, ты тот, на кого я подумал. Располагайся, вместе страдать будем…

– Совсем паршиво, страдалец?

– Спасибо, что спросил, – он хрипло засмеялся, закашлялся с надрывом, опустился на койку. – Душно тут. Такая вот Потогония… Да нет, Артем, в действительности все гораздо лучше, чем кажется, – он покосился на тень «монаха», застывшую в проеме. Понизил хрип: – Мне, конечно, больно, спору нет, да и не красавец я, конечно, но ничего фатального. Ушибы, растяжения, синяки, ссадины. Немножко придуриваюсь, – он страдальчески скривился и начал растирать грудную клетку, – они тут гуманисты, почти не били меня. Гурвич предложил сотрудничество. Оскара нам опять дали.

– За что? – не понял Артем. Потом сообразил: – Ах, этого Оскара…

– Рассказывай, как твои дела. Подделка еще не вскрылась?

Если Павел спрашивал о таких вещах, значит, подслушки в камере нет. Не выжил же он окончательно из ума.

– Будешь удивляться, но картина подлинная. Собственно, оттого я еще жив, да и ты тоже.

– Ты спятил? – постучал Павел по лбу, – ау, Артем? Картину уничтожили на наших глазах. Сам видел.

– Ловкость рук, – пожал плечами Артем, – сожгли что-то другое. В общем, слушай с самого начала.

Он максимально понизил голос и все рассказал. А рассказать было о чем. Павел хлопал глазами и как-то даже порозовел. Пришлось загородить его спиной от угрюмого взора Карлоса, который не испытывал усталости в ногах и продолжал торчать столбом.

– Ну ты и нагородил… – восхищенно пробормотал Фельдман, – старина Брейгель, смерть Анюты, сделка с Дьяволом… Ты уверен, что она погибла, а не дуркует, как обычно?

– Она погибла, – подтвердил Артем.

– Интересная была женщина, – вздохнул Фельдман. – И что дальше? Нас выпускают? Режут на шабаше? Ах, прости, ты что-то говорил про сделку с Дьяволом…

– Это серьезно, – помрачнел Артем, – не знаю, как насчет моей бессмертной души, но телом, мозгами и способностями они завладеют капитально. И самое противное, что вариантов нет.

– Вариантов нет, – согласился Фельдман, – а я в Россию, домой хочу, к Эльвире. Никогда к ней так не хотел. Постоянно норовил куда-то сбежать, отсидеться, пореже встречаться… Вчера был Гурвич. Предложил работу. Компенсировать, так сказать, причиненный ущерб за убиенных и искалеченных.

– Какого рода работа?

– В принципе, по специальности, – неохотно выдавил Павел, – неофициальное следствие, заметание следов… А также подготовка убийств – хотя это уже не совсем по специальности. Зреет ликвидация одного «столоначальника» в уезде – прошел слушок, что чин готовит запрос в Бухарест по поводу строительства в Горошанах большой туристической базы – что, естественно, местным лихоимцам совсем не интересно, а вразумить глупца – дело хитрое. Ты обратил внимание, какие здесь красивые места?

– К черту места, – поморщился Артем, – ты не имеешь права отказываться, поскольку у тебя беременная жена, которую ты никуда не спрячешь. А спрячешь – найдут.

– Как странно, я подумал о том же. Вот лежу теперь и думаю, почему я попросил у Женьки не три дня на размышление, а всего два. Прошлое вспоминаю… Представляешь? – Павел шевельнулся. – Ученые в далекой Канаде изобрели лекарство от плохих воспоминаний. Принимаешь таблетку – и все, что было в жизни печального, становится не таким печальным, а немного получше… – он резко крутанул головой, изгоняя дурь. – В общем, о чем бы мы с тобой, Артем, ни говорили – пустое планирование. Нами манипулируют, и мы можем за этим только наблюдать…

А вскоре началась необъяснимая активность. Его разбудили злые ангелы в черном, предложили следовать за ними.

– Куда? – придушенно спросил Артем. Когда же начнет наконец совпадать время, в которое просыпаешься и высыпаешься?… Но пререкаться с этими типами было, конечно, глупо. Слишком озабоченными они выглядели.

И снова он не поспевал угнаться за событиями. Ему всадили укол в шею, и он сделался грандиозным тормозом. Волочил ноги, поднимался с черепашьей скоростью по ступеням, равнодушно подмечал, что в этом крыле замка ему еще не приходилось бывать и не такое уж тут средневековье. Стены окрашены темной эмалью, кафель, техническое устройство, подозрительно похожее на навороченный компьютер… Свет в лицо – ему задавали непонятные вопросы, вернее, вопросы были понятные, но непонятно, зачем их задавали. Он не видел лица человека, только дрожащее овальное пятно в стороне от яркой лампы. Как его зовут? В каком году он родился? Что окончил? Какие напитки предпочитает в вечернее время суток?

Сколько любовниц успел сменить? Какая разница между помидором и томатом? (он, в принципе, знал; пока летит – помидор, как попал – томат; но абсолютно не помнил, что отвечал). Каковы его доходы, расходы? Потом к запястьям и на грудь подключили провода, прилепили стальные таблетки на лоб, виски, и весь «социологический» опрос начался по второму разу. Как он проводил «каникулы» в Амстердаме? Кого он знает из перечисленных господ? (список приводился ниже)…

Он отмечал, что в ответах на многие вопросы путается, несет околесицу. Сменилось помещение, и он попал в «заботливые» профессиональные руки, которые тщательно его ощупывали. Потом его светили каким-то прибором, потом его заставили войти в кабинку, и резкий голос (видимо, принадлежащий врачу-рентгенологу) велел задержать дыхание…

Потом воцарилась нездоровая суета. Раздраженно пролаяли по-немецки, кто-то пробежал, погнал волну. И вдруг все разом смолкло, его подняли, куда-то повели. Он размышлял о сытой спокойной жизни в Гвадалоне. И что его там не устраивало?

– Швайне… – злобно прошипели в затылок, и в шею вонзилась длинная горячая игла…

Картинки менялись, как в калейдоскопе. Он сидел на кровати, сжав пылающие виски. Из глаз текло, хотя особого горя он не испытывал. Побочный эффект садистского препарата?

– Ну-ну, – сказал Евгений Гурвич, – поможем горю слезами, Артем Олегович? – Он стоял рядом с кроватью и накручивал на пальцы четки, каждый элемент которых был филигранно выполненным симпатичным черепом.

– Мячик утонул, – поднял голову и всхлипнул Артем, – сижу, тупо реву. Таня. Собираетесь уронить Таню на пол?

– С огромным удовольствием, – кивнул Гурвич. – Дело было так, Артем Олегович. У вас под кожей – а конкретно под правой лопаткой – обнаружен микрочип. Любопытно, правда? Крохотная вещица – последний писк высокой технологии, позволяющая отслеживать перемещения объекта – то бишь вас, и даже подслушивать, что вокруг вас происходит. Помещается под кожу довольно просто: глубокий сон, местная анестезия, несколько движений опытного специалиста, и на поверхности практически не остается следа. Вы будете смеяться, но такой же чип – только почему-то под левой лопаткой – найден у вашего друга Павла Фельдмана.

Артем уставился на него с таким неподдельным изумлением, что Гурвич перестал ухмыляться и задумчиво почесал переносицу.

– Комментарии, видимо, излишни?

– Подождите, – Артем стряхнул охватившую его дурь, – давайте еще раз, со всеми остановками, а то я что-то не до конца…

– Вы слышали, – поморщился Гурвич, – но не до конца осмыслили. Самый настоящий шпионский микрочип, Артем Олегович. Абсолютно не приносящий беспокойства его носителю. Каюсь, нам не сразу пришло в голову осмотреть вас на предмет чего-то подобного. Считаете, вы об этом не знали? Уж больно талантливо разыгрываете недоумение. Можем вас обрадовать, чип удален. Вы уже не служите мерцающим маячком на экране наших оппонентов.

Артем закрыл глаза. Что там Павел говорил про лекарство от плохих воспоминаний? Именно то, что не давало ему покоя, что не вписывалось в общий ход событий – пусть безумных, но в целом соответствующих законам логики. Прогулка по ночному городу, в котором он родился и провел практически всю бестолковую жизнь. Он вошел в квартиру на улице Крылова. Пил кофе, позвонили в дверь. Пошел открывать. Открыл. Полный привет. Очнулся в номере гостиницы «Обь», куда его доставили ночью «друзья»… Утром с Павлом в подъезде родного дома провернули тот же фокус. Человек из ниши с мусоропроводом, провал. Очнулся в собственной машине рядом с работой…

Выходит, люди Ангерлинка вот так их интересно пометили. И что дальше?

– И что дальше? – осмыслив новость, спросил он. – Всыплете сто горячих? По полной строгости с занесением?

– И замуруем в монастырскую стену, – осклабился Гурвич, – с возданием положенных почестей. Выпить хотите?

Он извлек из нагрудного кармана (хорошая защита от пули в сердце) плоскую стальную фляжку, открутил кружку, хлебнул.

– Или побрезгуете?

– Давайте уж, – Артем забрал протянутую фляжку, сделал большой глоток… и не смог остановиться, пока не выпил до дна густую огнедышащую жидкость. Откинул голову, в которой завертелась карусель, брызнул фонтан, застрочили пулеметы… и уже не слышал, как закрылась дверь за начальником службы безопасности.

Но окунуться в блаженную негу безделья ему не дали. Хлопнула дверь, он подскочил с забившимся сердцем. Влетела Аэлла со сверкающим взором. В таком безумстве он эту фурию еще не видел. Стремительный разгон, мгновенное торможение – она свалилась ему на грудь, вцепилась хваткими ручонками в шею. Оба не удержали равновесия, повалились с кровати, покатились по полу.

– Ну что, мое солнце, – шипела она ему в лицо, – обмануть нас собрался? Дружков своих в замок привести?…

Глаза уже вываливались из орбит, он задыхался, а ведьма издевательски хохотала, сжимала горло со всем усилием. Он уперся пяткой в ножку кровати, оттолкнулся. Клубок из спутанных конечностей, и он уже ворошился сверху, ударил ведьму лбом в лицо. Таран оказался на редкость успешным: кровь брызнула у ведьмы из переносицы. Она заорала дурным голосом, но горло не отпустила. Спас от верной смерти рассерженный окрик – драчунью оттащили. Она упиралась, сыпала проклятьями, пиналась, засандалила кому-то из союзников в промежность…

Он пришел в себя, когда над головой возник Роман Ватяну собственной персоной – бледный, надменный, скрестивший руки на груди.

– Вот только не надо меня гипнотизировать… – простонал Артем и пополз на кровать, – какие у вас тут все нервные…

– Успокойтесь, господин Белинский, – сказал Ватяну, – берите пример с нас – мы уже все спокойны. Вы знаете, что вы провалялись на полу больше двух часов и за это время произошли значительные события?

– Миром теперь правит Дьявол? – огрызнулся Артем, влезая на кровать.

– Данный господин всегда правил миром, – снисходительно улыбнулся Ватяну, – просто некоторые невежды этого не понимают. Они считают, что с именем Дьявола связано только плохое. Можно подумать, с именем Бога связано только хорошее. М-да. Но это лирика, Артем Олегович. Спорить о Дьяволе и Боге можно до посинения, абсолютно не понимая, о КОМ речь. Вы уже осознали всю глубину своего падения?

– Только этим и занимался, – проворчал Артем, – лежал и осознавал.

– Это шутка, – надменно улыбнулся Ватяну. – Мы не звери, прекрасно понимаем, что вы человек подневольный, действовали вопреки своим желаниям, а о чипах и вовсе не знали. Забудьте про Аэллу, она погорячилась. На наши с вами взаимоотношения сей досадный инцидент никак не повлияет. Будем считать, что он исчерпан, – Ватяну повернул голову и сделал кому-то небрежный знак.

Появился маленький человек в черном, поставил на тумбочку компактный DVD-проигрыватель размером меньше ноутбука, включил и испарился. Техническое устройство работало от аккумулятора. Побежали волнистые полосы, возникла картинка. Камера оператора бесстрастно и неторопливо фиксировала какой-то кошмар. По всей видимости, это был тоннель, прорубленный в скале. Бетонное покрытие для автотранспорта, необработанные стены с потеками сырости, блеклые осветительные приборы, развешанные в шахматном порядке. Совсем недавно в тоннеле происходило безжалостное побоище. Вповалку валялись тела. Их было не меньше десятка. Оператор переходил от одного к другому, снимал покойников крупным планом, чтобы было видно, что это никакая не инсценировка. Бывшие люди были одеты в черные комбинезоны, черные шапочки, способные при скатывании на лица превращаться в маски-«балаклавы». Вооружены до зубов – короткие автоматы израильского производства, подсумки с магазинами, гранатами, ножи в чехлах, у каждого на ушах портативные коммуникаторы. Похоже, этих людей забросали гранатами: тела буквально разорваны, искромсаны, залиты кровью. У бородатого мужчины с вытаращенными глазами отсутствует полчерепа, белобрысый парень скандинавской внешности лишился руки и заполучил огромную дыру в правом боку…

– О чем это вы? – поморщился Артем, стараясь не выставлять наружу охватившие его чувства.

– Вы сами догадались, – бесстрастно отозвался Ватяну, – люди, на которых вы вольно или невольно работали, полагали огрести улов в Швейцарии. Не вышло. Тогда они отследили путь, по которому вас привезли обратно в Варну. Под покровом ночи специально обученные люди пытались прорваться в урочище. Это не очень здорово, господин Белинский. Но мы уже знали, что наши гости выступают в качестве маяков. Поэтому трагедии не произошло. Как в песне поется, помните? – конец хоть не трагичный, но досадный. Диверсантов поджидали. Результат неудавшегося штурма вы можете наблюдать воочию. К сожалению, пришлось завалить тоннель, но это лишь временные технические неудобства.

Артем молчал, мрачно наблюдая за «сюжетом». Но «сюжет» очень кстати оборвался. Побежали полосы.

– Раненым пришлось помочь удалиться в мир, который они заслужили, – бесстрастно продолжил Ватяну, – а несколько человек, в том числе старшего группы, мы взяли в плен.

Артем посмотрел на него с интересом.

– Да, это интересно, – согласно кивнул Ватяну, – смотрите дальше. Перед вами, в некотором роде, агитационно-пропагандистский ролик.

Полосы исчезли, началось новое немое кино. Смотреть на такое человеку с нездоровым сердцем просто невозможно. Можно представить, что после допроса никого из пленных в живых не оставят, но чтобы так изощренно… Съемка велась стационарной камерой, закрепленной под потолком в картинной галерее Ватяну. И вновь беспристрастное фиксирование чужой боли. Озаренный рассеянным светом зал. «Око Леонарда» в полной красе. Сверкает монументальными рамами, переливается масляными красками. Персонажи жутковатых картин сурово взирают на несчастных, заблокированных в зале. Их пятеро, они уже без амуниции, босые, с непокрытыми головами. Люди корчатся от немыслимой головной боли, теряют ориентацию в пространстве. Один пытается выбраться, рвет на себя дверную ручку, сползает на пол, глаза наливаются кровью, буквально рвутся… Он уже не жилец. У второго подкашиваются ноги, он падает, пускает пену. Самый стойкий сидит, качается, сжав виски, потом поднимает к небу лицо – оно искажено мукой…

– Довольно, пожалуй, – Ватяну захлопнул крышку проигрывателя на самом «интересном» месте. – Как видите, вам еще повезло. Вас приняли… хм, за своего. А это знак свыше, не находите?

– Сниже, – буркнул Артем. Ватяну натянуто рассмеялся.

– Прекрасная шутка. Но мы опять же не будем спорить, кто выше, кто ниже, и кто тут, собственно, всех главнее. Надеюсь, вы догадываетесь, что речь не идет о дешевых трюках, вроде токсичного газа в помещении, ядов, психотропных препаратов. Сущая энергетика, господин Белинский. Если угодно, чудо, колдовство. Такова уж сущность явлений. Скажите, вы же чувствуете, как разносятся по миру из урочища благие вести? – он как-то подбоченился, сделал замысловатый жест холеной рукой. Артем уставился на него с изумлением.

– Впрочем, вам пока не понять, – вздохнул Ватяну, – можете отдыхать, господин Белинский. Вас пока не потревожат. Если желаете, вас переведут в другое помещение. Пусть это будет маленьким сюрпризом с нашей стороны.

Настало утро нового дня. Хмурое, сырое, ветреное. Состояние – просто никакое, когда не хочется ничего делать (даже вспоминать, где находишься), и даже повеситься лень. Круглое помещение, «облицованное» кирпичом, стыки замазаны раствором, беленый потолок. Вполне такая загородная обстановка. Под Артемом кривоногая тахта. Четыре окна во все стороны. Посреди комнаты красовался настоящийдеревянный мольберт, заправленный холстом. У стены – стопка готовых холстов, растрескавшаяся сухая палитра, коробочки с сухими красками, бочонок воды, ворох разнокалиберных кистей, какие-то древние муштабели, мастихины, лопаточки для соскребания красок. Тут же стоял крытый соломенной чашей остывший завтрак, пачка сигарет, спички. Несколько минут он, озадаченный, перебирал эти древности. Холсту на мольберте лет немерено – пожелтел от старости (впрочем, подобного эффекта можно добиться, добросовестно пропитав новый холст зеленым чаем). Фактура холста – перекрестно-плетеная, явно голландского производства. Многие краски, если появится нужда взяться за кисть, придется перетирать вручную, как делали живописцы до девятнадцатого века (только в 1830 году появилась первая машинка-краскотерка).

Ни одного предмета, говорящего о том, что дело происходит в двадцать первом веке. Он добрел до окна, припал к подоконнику. Добрел до второго окна. Суровые реалии во все стороны. Бескрайняя горная страна, хаос камня, а далеко за пределами – покрытые хвойными лесами вершины, плавающие в голубоватой дымке.

Он находился в одной из башен замка – похоже, западной. Справа, если расплющить нос о мутное стекло, просматривался мост к северной дороге. А комната практически на вершине башни. Мезонин. Студия. И все готово к плодотворной работе во благо…

Он брезгливо поворошил ногой поросшие быльем аксессуары живописца. Интересно, кто тут пробовал творить? Гурвич? Аэлла? Или сам «преподобный» Ватяну?

Приподняв соломенное блюдо на подносе, он обнаружил, что вместе с завтраком ему расщедрились на чекушку «Мартеля» – довольно дорогого коньяка. При взгляде на алкоголь сладко засосало под ложечкой. Посуды для питья на подносе не нашлось, да и не надо. Он выпил в два присеста, жадно закурил, обвел свою новую темницу более осмысленным, хотя и мутнеющим взглядом. Добрался нетвердой поступью до груды древностей, стал ее перебирать, отсортировывая пригодные к применению предметы…

Аппетит приходил во время еды. Он не собирался ничего писать, тем более, писать серьезно. На память приходил «Кораблик в бурю», навеянный кошмаром в Голландии. Он не сам писал эту безнадежность, что-то извне оседлало мозг и водило рукой. Картина просто источала отчаяние. Это был единственный раз, когда безумие заставляло творить. Он считал, что больше такое повториться не может в принципе…

К вечеру текущего дня он мог бы осознать, что ошибся. Но не мог. Он исключил соображение, оставив только воображение. Последнее творило чудеса. Праздник непослушания. К черту реализм и классическую живопись, заставляющие гнить в рамках! Первый холст он содрал с мольберта, выбросил в досаде. Закрепил второй. Через час содрал его с реечного каркаса, разорвал, вышвырнул в форточку и злорадно наблюдал, как обрывки красиво уносит ветер во внутренний двор. На третий холст он наносил какие-то беспорядочные черно-белые мазки, и это ему нравилось. Плескал красное, коричневое, тщательно растирал, высунув язык от усердия, гадая, что же из всего этого получится. Получалось что-то жутковатое, вопящее, раздвоенное. Блуждающая геометрия. Исковерканные болью уродливые лица, деформированные тела, переплетенные причудливым образом и лишь весьма условно напоминающие человеческие. Вся палитра отрицательных эмоций – жадность, гнев, злорадство, страх в квадрате, безысходность, знание близкой смерти… Вывернутые конечности, женщины без грудей, младенцы с отрезанными головами, крест, затоптанный в землю, звери-мутанты, чудовища со змеиными головами, хвостами павлинов и туловищами слонов… И после нанесения очередной детали ему казалось, что в картине чего-то не хватает, он выискивал незаполненное место и вносил туда новый вопящий образ – именно то, что на данный момент подсказывало сердце. Овеществленный крик – явно слизанный у Мунка, торнадо, уносящий раскоряченные тела, дерево, выдранное с разветвленной корневой системой, дом, раздавленный гигантским животным…

Ему не приходило в голову, что это безобразно, мерзко, отвратительно. Ему нравилось. Он рисовал то, что выплескивала душа, не заботясь, как это выглядит со стороны. Умный человек поймет. А осудит – какое ему дело? Он набрасывал тему смелыми, меткими штрихами, накладывал краски поверх штрихов. Настал вечер. Он с беспокойством отмечал, что не хватает освещения, заерзал, подтащил мольберт к окну, а когда сумерки уплотнились, закопался в собрание древностей, нашел связку восковых свечей, утвердил их на всех горизонтальных плоскостях, поджег. В мерцающем свете незаконченная картина обрела окончательно адский вид, персонажи оживали, выходили на тропу войны…

– Попса, – фыркнул Павел, возникнув за правым плечом, как мимолетное виденье.

Артем вздрогнул, посмотрел через плечо. Павла там уже не было. Теперь он стоял за левым плечом, нагнувшись к картине, и как-то подозрительно водил носом, словно принюхиваясь.

– Сам-то ты… – пробормотал Артем… и очнулся. – Ты откуда здесь? Отпустили?

– Ага, в увольнительную, – проворчал Фельдман. – Мы теперь не пленники, а что-то другое. Мои гостиничные апартаменты расположены этажом ниже. Со мной проводят разъяснительные беседы, хорошо кормят…

Голос Павла звучал как-то странно. Артем внимательно всмотрелся в его лицо. В глазах приятеля блуждал какой-то необычный холодноватый огонек. Лицо казалось осунувшимся, глаза ввалились, он весь каким-то причудливым образом состоял из теней и полусвета. «Ну и ладно, – подумал Артем, – все равно сейчас не до этого. Есть дела и поважнее».

Потянувшись к палитре, он заметил, что в проеме двери кто-то стоит и наблюдает. Не до них. Есть дела поважнее…

– А в целом, ничего, – поводив носом по картине, пришел к выводу Павел, – очень даже концептуально, животрепещуще и проникнуто тонкой поэзией. Ты большой и многообещающий мастер. Это не «Герника» случайно?

– «Херника», – пробормотал Артем. – Эта картина еще никак не называется. Отойди, а то замажу.

И он плеснул бестрепетной рукой в центральную часть этой возмутительной мазни разведенную в пузырьке оранжевую краску. Начал растирать, вдавливая в многострадальный холст.

– И это правильно, – одобрил Павел, сдувая с носа оранжевую каплю, – только не перегружай свой шедевр деталями, и все будет нормально. Продадим на «Сотбис» за пару килобаксов… Слушай, – осенило Павла, – а я, кажется, догадываюсь, чего ты тут наворотил. Семь смертных грехов, способных окончательно погубить душу? Как их там? Тщеславие, гнев, сладострастие, лень, обжорство, зависть, корыстолюбие. Жалко, что обжорство вошло…

Когда дошел до него смысл слов, он хотел возмутиться, но Павла уже не было. Исчез. Как скипетр Тутанхамона из Каирского музея в 1959 году. Бесследно. Он недоуменно поводил носом и тут же забыл о приятеле, о тени, мерцающей в проеме…

Он наладил неустойчивую связь с этим миром лишь после того, как от свечей остались огарки. Их жизнь прискорбно угасала, пламя становилось короче, таяло, освещенность падала. Сзади кто-то подошел, спертый воздух шевельнулся, пламя улеглось, пришло в негодность, и несколько свечей погасли. Он заставил себя повернуть голову. Лицо человека, стоящего за спиной, почти не вырисовывалось в остаточном свете, но насчет его личности вряд ли могло существовать два мнения.

– Вы делаете успехи, господин Белинский, – тихо произнес Ватяну. – Ну что ж, судя по всему, мы в вас не ошиблись.

– Так мне говорили почти все работодатели, – машинально пробормотал Артем, – считающие, что ведут грамотную кадровую политику. Впоследствии, правда, многие меняли свое мнение, рвали на себе волосы…

– Посмотрим на ваше поведение, – усмехнулся Ватяну. – Но ваш подход к насущной жизненной проблеме мне, в сущности, нравится. Хотелось бы, правда, поменьше экспрессии и побольше изящества, знаете ли. Ну, ничего, вхождение в тему – дело наживное. Пойдемте, Артем Олегович, со мной. Мы должны выполнить сегодня ночью одну небольшую формальность. Не бойтесь. Не так страшен черт…

Артем вздрогнул, сжался в недобром предчувствии…

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Представление, не возникала. Слишком не по-детски. Впрочем, устроители мероприятия со спецэффектами не переборщили. Упирали на старую добрую бюрократию. Павла и Артема ввели в большой зал, окутанный сизой мглой. Посреди зала высился вытянутый стол. За столом сидели четверо. Высокое жюри. Люди в возрасте, двое безволосых, один наполовину, четвертого украшала волнистая седая шевелюра. «Униформа» не блистала оригинальностью – черные сутаны, завязанные под горлом, рукава с многократно подвернутыми манжетами (Артем подумал, что если развернуть рукава до упора, то эти четверо станут балаганными скоморохами). Единственный источник света – высокий бронзовый подсвечник с тремя стреловидными свечами – располагался посреди стола. Перед седовласым лежали стопка бумаг, мощное папье-маше, чернильница, печать в витиеватой, отделанной узорами оправе. По левую руку располагался современный органайзер, заполненный канцелярскими принадлежностями.

«Соискателей» подтолкнули в освещенную зону. Кто это сделал, Артем не видел, сопровождающие не выходили на свет. Он скосил глаза: Павел был смертельно бледен, хрипло дышал, но, в принципе, держался. Четверо заседателей уставились на них невыразительными глазами. Двое лысых обменялись репликами. Седой раскрыл папку, лежащую перед глазами, перевернул листок.

– Господа, – произнес он тихим обволакивающим голосом, – вам нужно лишь расписаться в договоре. Павел Фельдман и Артем Белинский, правильно?

– Что это? – хрипло вымолвил Артем.

– Я же говорил тебе, – буркнул Павел.

– Ничего ты не говорил…

Кто-то другой ему говорил… Мысли в голове завертелись (ни одной приятной), удавка, сжимающая грудь, и не думала разжиматься. Сердце билось, выскакивало из груди.

– Будем считать, что это договор о найме на работу, – бесстрастно поведал седовласый. – Можете ознакомиться, никто вам, собственно, не препятствует, – седовласый придвинул поближе подсвечник, – составлен в трех экземплярах на каждого из… участников. Один экземпляр выдается вам, другой остается у нас, третий… – «чиновник» сделал паузу, подыскивая более деликатную формулировку, – передается вышестоящему начальству. Сиим актом удостоверяется, что господа Фельдман и Белинский вступают в корпорацию «Всемирное содружество», обязуются сотрудничать с ней до конца жизни, крепить могущество вышеозначенной фирмы, выполняя порученную работу, а в случае невыполнения взятых на себя обязательств или предательства предупреждаются о наступлении последствий по статье 8.2 Приложения. Под тем, что вы согласны с пунктом Приложения, вам тоже предстоит расписаться. Фирма в свою очередь берет на себя обязательство выплачивать работникам достойное вознаграждение и помогать в непростых жизненных ситуациях. Подойдите, господа, по одному, ознакомьтесь, распишитесь.

«Что же мы делаем-то, господи!» – сверкнула здравая мысль. Гни извилину, придурок, а то придется до конца жизни гнуть спину. И неизвестно, что после конца…