Корень зла Варго Александр

Проще не поверить своим глазам. Реальное человеческое жертвоприношение. И жертва, судя по всему, не против. Робеет, конечно, немного, но она же такой ребенок… Толпа чертовски довольна, люди улюлюкают. Непоседливые демонята, одурманенные химией и авторитетом вождя – парни, девки, пышущие здоровьем и силой. Частенько, видать, устраивают «гарнизону» замка такие развлекательные мероприятия – чтобы не зачахло войско без настоящей работы…

Труп не успевает осесть на землю, его подхватывают, волокут туда, где дым. Вскоре дым рассеивается. Возникает алтарь, на котором возлежит, раздвинув ноги, обнаженное женское тело. С ног до головы оно залито жертвенной кровью. Но это другая женщина – она живая, с рыжими волосами и шевелится. Дьявольская Мадонна, порочная дева. Та, что мертвая, валяется рядом – вялым комком обескровленной плоти. До нее уже нет никому дела. Рогатый убивец подходит к алтарю, поворачивается спиной, легким движением сбрасывает с себя одежды. На нем остаются лишь блестящие сапоги и козлиная голова. Он возлегает на рыжую женщину, которая счастливо улыбается, простирает к нему руки. Толпа приходит в бурный экстаз, люди сбрасывают с себя долгополые балахоны, налетают друг на друга – мужчины на женщин, мужчины на мужчин.

Свальный грех, Содом с Гоморрой отдыхают. Рядовое явление в сатанинском мире. И не важно, костюмированное ли это представление для пуска пыли в глаза, или в этом месте действительно установлена бесперебойная связь с миром тьмы…

– Ноги моей не будет в этом зоомагазине, – бормочет Павел, сползая с гребня. – Если хочешь, оставайся, наслаждайся, можешь поучаствовать, а я, пожалуй, предпочту откланяться…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Они бежали по дороге – задыхаясь, падая, пот хлестал со лба, страх летел за ними и жалил, как рассерженный осиный рой. Метров двести, и Фельдман первым прыгнул с обочины в овраг, выбрался на ту сторону, полез по каменным глыбам на вершину утеса…

Они уходили от дороги, где их могли схватить без всяких затруднений, карабкались по каменным развалам, пока не кончились силы. Лежали, зачарованно таращась на ядовитую луну, слушали далекий шум, похожий на рокот водопада…

– Гергерт говорил, что в этом урочище имеются деревеньки, жители которых полностью находятся под влиянием Ватяну… – хрипел Артем. – Эти люди не могут покинуть урочище без его разрешения – наступит ужасная кара. Они зависимы. Крепостные – понимаешь? Кормят его людей, сторожат границы, тропы, а еще, оказывается, и девчонок поставляют для ритуальных развлечений…

– Ни хрена себе развлечения, – хрипел Фельдман, – средневековье какое-то посреди Европы… Эх, сейчас бы сюда парочку гранатометов… Топать надо отсюда, Артем – как и раньше топали.

– Опять по кругу? – возмутился Артем. – Но это, знаешь ли, уже не смешно.

– А что делать?

– Откуда я знаю? Компас надо…

– А вдруг, это самое… – Фельдман приподнялся, глаза его заблестели в темноте сумасшедшим блеском. – Останови меня, если считаешь, что я схожу с ума… Может, нам не стоит идти ночью?

– Ты думаешь?… – Артем поежился.

– Я – думаю? – надрывно засмеялся Павел. – Да я уже неделю не думаю. Сплошные инстинкты и гласы интуиции. А вдруг резонно? По ночам витают темные силы, заставляющие сбиваться с пути и возвращаться к месту… гм, постоянной дислокации. А когда день… в общем, черт его знает.

– Ну точно клиника, – застонал Артем. – Опять зарываться в яму?

– Зато безопасно, – «успокоил» Фельдман. – Готов откусить себе ухо, что в окрестностях замка нас уже никто не ищет. Дальше ищут, откуда я знаю, где? Им же и в голову не придет, что мы такие бумеранги…

Они очнулись, когда рассвет позолотил гребень скалы, похожей на притаившегося дракона. Павел страдальчески застонал, простер к небу умоляющий взгляд. Артем покосился в его сторону.

– Что, приятель, жаба давит?

– Какая жаба? – не понял Павел.

– Обычная, – улыбнулся Артем. – У тебя на животе сидит большая зеленая жаба, что доходчиво говорит о пофигизме местных земноводных и возможном нахождении в окрестностях нашей стоянки водоема со стоячей водой…

Фельдман чертыхнулся, сбросил с себя жирную тварь, поднялся, ощупывая бока.

– Нельзя так жить, Артем. Живого места же нет! Вернусь домой – полное медицинское обследование всего организма.

– Полное – дорого, – засомневался Артем, – даже если допустить, что мы выживем и я выплачу тебе жалкие копеечки… – он решил не продолжать.

– Нет у меня бесплатного здоровья, – процедил Павел, отыскал шнурок, чтобы подпоясаться, и начал возмущаться – почему оставленная без присмотра веревка всегда самостоятельно завязывается в узлы?

Несколько минут они рассматривали с ключевой сопки прилегающую местность и пришли к выводу, что засады на ближайшем километре нет. Обшарив карманы и удостоверившись в отсутствии даже хлебной крошки, перекурили, тронулись в нелегкую дорогу.

За полтора часа они одолели по прямой не больше километра, дико устали. Опять курили, лежа под скалой у подножия косогора, глядя с отчаянием, как разгорается день. О прошлой ночи старались не думать. Пространство перед склоном украшали мощные каменные менгиры – вертикальные столбы. Они вполне могли оказаться не творением природы, а реликтами первобытного искусства. Кто знает? Артем увлекался по младости лет мегалитическими сооружениями и пока еще помнил, что вертикально стоящие камни называются менгирами, группы врытых в землю глыб, перекрытых плитой – дольменами; сложные постройки из камня в виде круговых оград (вроде Стоунхенджа) – кромлехи…

– По крайней мере, мы еще на свободе, – осторожно подметил Артем.

– Где она – свобода? – фыркнул Павел. – Гуляем на длинном поводке – свобода, блин. Урочище размером с Ватикан… где я еще ни разу не был. Скоро будет граница, не волнуйся, там нас и повяжут.

– Тоже неплохо, – пробормотал Артем, закрывая глаза, – по крайней мере, нас накормят.

Когда он открыл глаза, Павла рядом не было. Он лежал на краю косогора, раздвинув ноги, как пулеметчик, готовый стрелять, и угрюмо молчал.

– Беспросветно? – поинтересовался Артем.

– Деревня, – лаконично проинформировал приятель.

Это было уже что-то. Поселение «деревенского типа» раскинулось у входа в глубокое ущелье, на берегу стремительной горной речки, вытекающей из распадка. Полтора десятка домишек, прилепившихся к обрывистому склону, грунтовая колдобистая дорога, убегающая за черный хребет, зеленый лужок в стороне от деревни, на котором паслась одинокая черная корова. Честно говоря, представление о румынских деревнях у него сложилось несколько другое. Пусть бедная страна, но чтобы до такого… В облезлых черепицах зияли проплешины, колосилась трава, фундаменты скособоченные беленые известью стены раскрошены, словно после залпа шрапнели. Никакой рачительностью и хозяйственностью здесь себя не утруждали. Кривые сараюшки, кособокие плетни, заросшие бурьяном. Посреди ближайшего огорода в черной луже между грядками лежала жирная свинья, лениво помахивая куцым хвостиком. Показалась хромая облезлая собака с оторванным ухом. Вылезла из-под сарая, зевнула, помотала головой, побрела, прихрамывая, к черной луже. Стала жадно пить.

– Несчастная собачья доля, – пробормотал Артем.

– Несчастная собачья доля – служить на границе между Северной и Южной Кореями, – покосился на него Павел, – а этой псине можно только позавидовать.

Дальнейший осмотр выявил утлые мостки на берегу реки, ржавую кабину грузовика, неизвестно каким образом занесенную в эту глухомань, и тело мертвецки пьяного крестьянина в бурьяне за кабиной. Судя по спонтанно сотрясающей его дрожи, он еще не умер. Но о том, чтобы похмелиться, пока не думал. С крыльца спустилась женщина в платочке и с ведром, направилась по тропке к реке. Ее лицо было усеяно оспинами, икры на ногах опухшие, покрытые коростами. Она медленно спустилась к воде, пристроилась на мостках, зачерпнула ведром. Неторопливо отправилась обратно. Появилась скромная девочка в платочке из того же отреза – глухое серенькое платье, деревянные штиблеты на босу ногу. Она вынесла из домика кадушку с постиранным бельем, стала развешивать на веревке, переброшенной между сараями.

– Ага, – насторожился Фельдман и приставил к глазам согнутые пальцы, изобразив бинокль.

– Послушай, кобелино… – начал Артем.

– Да нет, не в том дело, – отмахнулся Павел, – мог бы догадаться, что я не бросаюсь на несовершеннолетних забитых поселянок с раскуроченными мозгами. Посмотри внимательно на ее лицо.

– Вот черт… – напрягся Артем. Бледное личико девчонки он уже видел прошедшей ночью. В свете факелов она была черноволосой, носила белое и выступала на пару с блондинкой, которой перерезали глотку…

– Ну и дела, согласись, – бухтел Павел, – предположение оказалось истинным. Девушек, проживающих в урочище, сатанисты приносят в жертву. Их мозги настолько засорены, что эти несчастные не видят в этом ничего необычного. А ведь рано или поздно и до этой крошки дойдет очередь…

Траектория женщины с ведром проходила мимо девушки с кадушкой. Она поставила ведро, чтобы передохнуть, что-то строго произнесла. Девушка покорно кивнула, быстро глянула на старшую, потупилась.

– Дисциплинка, итить ее, – прокомментировал Фельдман.

Строгая женщина подняла ведро, пошла дальше. Перешагнула через упавший плетень, обогнула свинью в луже, поднялась на крыльцо. Заскрипела ржавая дверная петля. Буквально в тот же миг со стороны черного хребта послышалось гудение мотора. Из-за скалы выпрыгнул джип открытого типа, свернул с дороги, остановился посреди поляны. Начинались мелкие неприятности. Из джипа выгрузился Евгений Гурвич с непроницаемой физиономией, посмотрел по сторонам, акцентируя внимание на косогоре (можно было и не дергаться, он смотрел практически на солнце), и, придерживая болтающуюся на поясе кобуру, зашагал по высокой траве к поваленному плетню. Девушка прервала занятие, как-то сжалась. Из машины неторопливо выгрузились еще двое. Меньше всего к ним подходило определение «одержимые бесом». Молодые светловолосые парни в черных рубашках и черных штанах. Широкие кожаные ремни, короткие автоматики производства бывшей братской Чехословакии. Один развалился на капоте, подставив физиономию раскалившемуся светилу, второй спустился к реке, сел на корточки, сполоснул лицо, зачерпнул ладонью, напился.

Гурвич неспешно добрался до несостоявшейся жертвы, что-то приветливо бросил. Девушка робко улыбнулась. Он что-то спросил, она подумала, покачала головой. Дрогнула занавеска за окном в избе, мелькнула усеянная оспинками строгая женщина. Страх в глазах. Гурвич задумчиво посмотрел на избу, на свинью, на несчастную собаку, которая давно разучилась лаять, повернулся, чтобы повторно обозреть приглянувшийся ему косогор (и опять можно было не дергаться). Заходить в деревню ему явно не хотелось. Да и нужную информацию он уже получил. Покрутившись на месте, он по-братски приобнял девушку, чмокнул в щеку, потрепал за нос. Девчушка посмотрела на него с благодарностью, стеснительно улыбнулась. Гурвич зевнул и поволокся обратно к джипу.

Подчиненным не понравилось, что начальство так быстро разобралось с делами. Загорающий на капоте скорчил кислую мину, перебрался за руль. Второй, почесываясь, рухнул сзади. Гурвич пристроился рядом с водителем, дал добро на старт. Джип свирепо зарычал, рванул с места. Подпрыгнул на колдобине, вильнул. Но до дороги не добрался. С оглушительным треском лопнуло переднее колесо. Вздрогнула свинья, загорающая в луже, насторожилась собака. Шевельнулась занавеска на окне. Девушка в косынке, взявшись за свое белье, замерла с поднятыми панталонами. Только пьяный в буреломе никак не отреагировал. Грозно рявкнул Гурвич, чуть не отвесив оплеуху водителю. Подчиненный вывалился из машины, злобно уставился на лопнувшее колесо. Второй неуклюже перебрался через борт, стал снимать запаску.

– Если у вас нет машины… – меланхолично пробормотал Павел, – м-да уж. Мелочь, как говорится, а приятно.

Пока автоматчики ставили запаску, Гурвич не спускался на землю и не оборачивался. Девушку пронзил приступ столбовой болезни. Она прижимала к груди свои постирушки, безотрывно смотрела на людей в черном. Запаску поставили быстро. Бесполезное колесо покатилось в бурьян, откуда с воплем выпрыгнула кошка и вприпрыжку помчалась в соседние заросли. Джип завелся. Гурвич обернулся, приветливо помахал девчушке. Она тоже улыбнулась, пошевелила скрюченными пальчиками.

Так и стояла, не шевелясь, пока машина не укатила за гряду. Постепенно ее лицо каменело, оно уже не казалось таким покорным и забитым. В глазах обосновался холод. Она исподлобья смотрела вслед своим мучителям…

– Ну что ж, – резюмировал наблюдательный Фельдман, – не такая уж дурочка из переулочка. Не думаю, что ей по душе такая короткая жизнь. Интересно, нам это в будущем пригодится?

– Не думаю, – ворчливо отозвался Артем, – не будем мы задерживаться в этой убогой деревеньке…

Они подождали, пока девушка развесит белье и удалится в дом. Не осталось никого, за исключением счастливого в неведении пьяницы. Даже собака, поджав хвост, убежала под сарай.

– Мы могли бы к ней зайти, – размышлял вслух Фельдман, – но больно уж не по душе мне та особа с ведром… кто она ей – мать, тетка, кормилица?

– Но добыть еду в этой деревне было бы неплохо, – заметил Артем.

Фельдман вздохнул.

– А кто говорит, что это плохо?

Деревня казалась вымершей. Они крались по разливам непересыхающей грязи мимо заброшенных подворий, зарослей крапивы. Где-то в курятнике вопил петух, топча поднадзорных несушек. Окна просевших в землю хат плотно задернуты, во дворах – пусто. Глиняные горшки на остриях штакетин, рваные сети. На одном из подворий ограду венчали скалящиеся отполированные черепа домашних животных.

Здесь, видимо, был представлен весь спектр домашней фауны – от кошачьих до огромной буйволиной головы.

– Ну и нравы, – посетовал Фельдман, – к этому коллекционеру мы, конечно, не пойдем.

– У каждого свои преференции, – пожал плечами Артем, – Петр Первый, например, коллекционировал человеческие зубы. Удалял их собственными руками у своих подчиненных, чтобы избавить от мучительной боли. Сия достойная коллекция до сих пор хранится в Петербургской Кунсткамере.

– Я слышал про эту фишку, – кивнул Фельдман, – на поверку многие зубы оказались почему-то здоровыми. Но это, видимо, издержки производства доброго дела. Интересно, был ли на Руси другой такой правитель с ярко выраженными садистскими наклонностями?

– А как же. Ванька Грозный на своем веку тоже неслабо покуражился. Городами сжигал народ – и даже не всегда успевал придумывать причину, зачем он это делает. А как он каялся после каждого такого побоища…

– Слабак, – фыркнул Фельдман, – куда уж ему до Петруши. Слушай, в этой деревне, я чувствую, должен быть кто-то живой, но почему-то ни одной сволочи не видно.

Павел замолчал, заприметив у ограды под слоем сохлых испражнений нечто любопытное. Нагнулся, брезгливо поковырялся в грязи огрызком доски и выкопал увесистый ржавый топор.

– Эстетично, – оценил Артем, – кстати, ты помнишь, что у тебя в штанах пистолет?

– Помню, – кивнул Павел и великодушно протянул топор, – держи, художник. Надеюсь, ты представляешь, как им пользоваться?

– Человека ищу… – зловеще протянул Артем, сжимая шершавую рукоятку. Грозное оружие придало уверенности, он уже не чувствовал себя таким бесполезным, как минуту назад.

– А это откуда цитата? – подозрительно посмотрел на него Павел.

– Диогена Синопского не к месту вспомнил. Был такой великий мыслитель древности. По преданию, жил в бочке, а днями шлялся в обносках с фонарем по базару, выкрикивая «Человека ищу!» – то есть, искал человека, достойного так называться.

– Не к месту, точно, – согласился Павел. – Между прочим, деревня кончается. Будем заходить в последний двор? По-моему, у этих добрых людей неплохой курятник.

Из курятника доносился хоровой галдеж. Павел извлек пистолет из-под складок балахона, задумался, сунул обратно. Критично посмотрел на Артема. Смотрелись они, конечно, возмутительно. Длиннополые трофейные балахоны, ставшие от грязи камуфляжем, остроконечные капюшоны куклукс-клана, небритые физиономии, безумный блеск в глазах.

– Можно зайти, – пожал плечами Артем, – чужих в деревне нет. Мы – работники глубокоуважаемого господина Ватяну. Изъясняемся исключительно на латыни. Хотим есть. Какая нам разница, что о нас подумают?

– Входи первым, – как-то оробел Павел, – у тебя лицо интеллигентное. И помни, что вести себя с незнакомыми людьми следует так, будто ты культурный человек. Топор за спину спрячь. Не улыбайся. Не забывай, что мы хозяева, а они презренные вассалы…

Они отбросили крючок с калитки, вошли на заваленное мусором подворье. В облезлом домике с обвалившейся крышей кто-то проживал. Из трубы тянулся сизый дымок. На зашарканном половике под крыльцом красовались обрезанные до размера калош кирзовые сапоги, деревянные сандалии. На перилах сохли какие-то древние поголенки (можно представить, сколько поколений в них умерло) – плотное трико, подшитое на ступнях бараньей кожей – сразу и штаны, и башмаки. У курятника стояла сирая понурая лошадь, запряженная в бричку, набитую свежим сеном, и внимательно наблюдала за пришельцами воспаленным больным глазом.

Артем перешагнул через брошенную посреди двора оглоблю, забрался на скрипучее крыльцо. Постучал. Сместился в сторону, от греха подальше, чтобы не маячить у окна, до которого рукой подать.

Дверь отворилась. Образовался тумбооб-разный малый с равномерно жующей челюстью. Одет он был примерно так же, как стоящие перед ним, только капюшон болтался за спиной. Соображал громила не слишком быстро – процесс мышления явно не сочетался с процессом усвоения пищи. Но что-то необычное в происходящем он уловил. Прекратил жевать. Перекосил в раздумьях половину лица.

«Засада!» – пронеслось в мозгу.

Засевшие в доме оказались проворнее. Они просто вытолкнули громилу на улицу. «Ну и шкаф, – машинально оценил Артем габариты, – такого особо не побьешь». То, что в каждой деревеньке урочища приспешники темных сил оставили своих людей, не обсуждалось. Элементарная же вещь. Плечистая глыба летела на Артема. Он просто упал куда-то в сторону, отбросив руку с топором, уловив краем глаза, как Павел безуспешно пытается выудить из складок балахона пистолет. И просто случайно вышло, что громила споткнулся о вытянутую ногу и ахнул о землю всей нешуточной массой. Лежа на спине, трудно контролировать ситуацию. Двое крепышей, летящих следом, как-то замешкались. Один сменил направление, чтобы не запнуться о громилу. Помчался на Артема, выпучив глаза. Артем метнул топор – лежа на спине, это сделать нетрудно (в отличие от контроля за ситуацией). Ржавая штуковина дважды перевернулась в воздухе и треснула бедолагу обухом по лбу! Кость раскололась, словно перезрелый арбуз. Сатанист рухнул как подкошенный. Есть, однако, Бог…

Но полностью надеяться на этого парня Артем не стал. Сделал мах ногой и покатился под ноги второму, который бросился, чтобы отомстить. Крепыш отпрыгнул, пнул Артема по бедру. Пронзительная боль скрутила мягкие ткани. Он заорал, не в силах ее унять. Хлопнул выстрел. Крепыш схватился за лицо, рухнул на колени. По пальцам потекла кровь. Второй пули не понадобилось: крепыш завалился на бок, не отнимая рук от физиономии.

Артем поднялся, растирая мышцу. Хорошо, что Павел дотянулся-таки до своего браунинга. Как в бездарном вестерне – он продолжал стоять, словно прибитый гвоздями, нижняя губа подрагивала, физиономия стремительно бледнела, пистолет продолжал находиться на линии огня.

– В г-грудь целился, – заикаясь, поведал Павел, – п-подбросило, видать.

– Нормально, – успокоил его Артем, – все равно он был плохой.

Ремарка подействовала. Фельдман сбросил оцепенение. Повернулся вместе с пистолетом к громиле, который, морщась, пытался привстать на колено. Громыхнулся он, конечно, здорово: череп тряхнуло, губы разбиты в кровь, морда в ссадинах. Выстрелить в безоружного и беспомощного Фельдман не мог. Пыжился, тужился, боролся с судорогой, скрутившей палец. Наконец ему это надоело, он сдался, сунул пистолет обратно в балахон, поднял лежащую посреди двора оглоблю, напряг мускульную массу, и как-то сразу зарумянился, ожил… огрел детину поперек хребта! Громила плюхнулся мордой в грязь, издав неприличный звук.

Фельдман застонал от боли в мышцах.

– Перетренированность – враг спортсмена, – заметил Артем.

– Не поверишь, – посмотрел на него ясным взором приятель, – при государстве рабочих и крестьян я мечтал стать бухгалтером. Как отец. Почему не стал? Представь, какая романтика: «оборачиваемость дебиторской задолженности», «прибыль на рубль основных фондов»…

– Бежим отсюда, – потянул его за рукав Артем, – не сходи с ума, Пашка. Успеем еще…

Но игры взрослых людей на свежем воздухе только стартовали. Своими эскападами они переполошили всех сатанистов в округе. На другом краю деревни кто-то голосил, топали тяжелые сапоги. Павел заметался, выхватил пистолет, не зная, куда стрелять. Надломилось что-то у него в сознании, помутилось. Дай бог, пройдет… Артем подхватил с земли топор, пустился наутек, надеясь, что Фельдман последует его примеру. Обернулся – бежит…

Они вынеслись за пределы негостеприимной деревеньки. Помчались по тропе, петляющей между частоколом отвесных скал и весело звенящей на порогах рекой. Они бежали – по самому обрыву, не замечая, как сползают после них в пропасть глиняные пласты, сыплются камни. Страх стучал кувалдой по загривку. Перепрыгнув через булыжник, Артем не выдержал, притормозил, обернулся. За ними бежали четверо. Развевались черные балахоны, орали луженые глотки. И снова впереди какой-то «длинномер» с блестящим черепом. С одной стороны, неплохо, что это не люди Гурвича с автоматами, которым плевать на Дьявола, но не плевать на хорошую и своевременную оплату. А с другой – что хорошего в людях, у которых блеск одержимости в глазах?…

Река – вся в кипучей страсти и движении – ревела, бурлила, клокотала, швырялась на камни. Показался мостик над бурными водами. Недоразумение, не мостик. Дощатый настил, канатные стяжки (они же перила). Подуй ветерок чуть сильнее умеренного, и у человека, застигнутого стихией на мосту, будут незабываемые впечатления. Промчаться мимо уже не получалось – за мостом тропа обрывалась, скалы подступали вплотную к обрыву, нависали над водой многочисленными неровностями. Как ни крути, а нужно переправляться. Артем ускорил бег, дыхалка пока работала. И вдруг жар ударил в голову, он рыбкой нырнул за ближайший камень, скрючился: за спиной методично загремели выстрелы! Павел выбивал обойму: остановился, сжал коротышку-браунинг обеими руками, бил прицельно. В рядах погонщиков началась сумятица. «Длинномер» имел такие габариты, что промазать было трудно. Схватился за плечо, завертелся, расшвыривая камни под ногами. Отвалил к скале, накрыв кустарник, ощетинившийся колючками. Другие тоже погибать не хотели. Рассыпались кто куда. Кто-то оступился, едва не сверзился в воду, ухватился за торчащий из обрыва корень, заскреб ногами. Подполз третий, протянул руку, помог выбраться. Фельдман «выработал» всю обойму, с досадой выбросил пистолет, заорал на Артема, выразительно сверкая глазами:

– Ну что сидишь, глазами лупаешь? Беги! Переправляться будем!

Они помчались к мосту. Тут уж не до геройства. Вступать в рукопашную с тремя неуправляемыми тварями, вооруженными ножами? Погоня поднималась с колен, энергично пристраивалась в хвост. Когда Артем, семеня ногами, вцепившись в канаты (топор он сунул за пояс), добрался до середины висящего дугой пролета, те уже подбегали к мосту, лезли, отталкивая друг дружку. Артем ускорился. Хлипкая конструкция противно качалась, скрипя сочленениями. Он боялся посмотреть вниз. Да и не время любоваться буйством стихии! Павел уже подпрыгивал от нетерпения на той стороне, протягивал руку. Когда успел обогнать?

– Ну давай же быстрее, чего ты тянешься, как гусеница?

Он схватил его за запястье, сдернул с настила. Куда бежать? Тропа едва очерчивается в каменных дебрях, завал на завале. Пока переберешься через эти баррикады, погонщики перекурить успеют… Они уже одолели середину моста, карабкались по настилу, победно вопя. Монахи! Ей-богу, злые монахи, вылезшие из мрачного Средневековья. Рясы, бритые черепа, упитанные, как поросята. Вот только молятся они кому-то не тому…

– Не уйти, Пашка, – мрачно выплюнул Артем, – в рукопашную лезть придется. У нас топор есть.

– Зато мозгов кое-у кого нет! – вскричал Павел и выхватил у Артема топор – но вовсе не за тем, чтобы броситься в рукопашную. Лихорадочно завертел головой. Они стояли на узкой бревенчатой площадке, в которую вытекал висящий над водой настил. Под площадкой – скала. Канаты прикреплены многократными узлами к стальным скобам, намертво вмурованным в плоские неподъемные глыбы.

– Наступи на канат! – зарычал Павел. Артем как-то интуитивно догадался, чего тот хочет. Придавил один из канатов к плите, навалился на него грудью, взгромоздил колено, уперся ладонями. Перерубить прижатую к камню стяжку не составило труда. Павел набросился на нее, как оголодавший кот на телячью отбивную. Яростно рубил, обливаясь потом, высекая искры из камня. И когда канат разлохматился, и концы держались лишь на честном слове, Артем отпрянул…

«Монахи» одолели две трети пролета, когда почувствовали неладное. Идущий в авангарде остановился, что-то крикнул остальным. Задержка оказалась роковой. Рвани они сразу, глядишь, и успели бы проскочить. Протяжно пропел оборвавшийся канат, полетел, извиваясь змейкой, на другую сторону реки. Рвались стяжки, прикрученные к настилу. Конструкция моста вышла из равновесия, накренилась. Посыпались доски. Заорали «монахи». Двое успели ухватиться за уцелевший канат, повисли, болтая ногами. Третий, кувыркаясь, протяжно воя, полетел в бурные воды. Но и первым двум фартило недолго. У одного разжались руки, полетел вслед за первым. Второй пытался забросить ноги на канат, но велика оказалась масса тела, он зацепился одной ногой, повис, болтая руками.

– Учись, студент, пока я жив! – заорал Павел и хлопнул Артема по плечу.

Но тут под ними что-то хрустнуло. Оба удивленно посмотрели друг на друга. Кожа стала покрываться мурашками.

– Куда это мы?… – начал Павел и осекся. Отпрыгнуть в сторону они уже не успевали. Равновесие бревенчатой площадки под ногами зависело от равновесия моста. Конструкции были связаны между собой! Бревна покатились – одно, другое, третье, Павел оступился, заелозил ногами, пытаясь балансировать. Ветер засвистел в ушах. Под ногами разверзлась пропасть, Артем замахал руками, упал на спину, но ничего на этом не выиграл, кроме хорошего ушиба. Бревно ударило по голове – уже в полете (хорошо, что не топор), но прежде чем упасть в воду, он успел хватануть воздуха. Накрыло с головой, понесло потоком – в деревню, откуда они так мучительно выбирались…

Он молил лишь об одном – не треснуться о какой-нибудь подводный камень. И треснулся! Голова загудела, как церковный колокол. Он чуть не захлебнулся, всплыл, хватая воздух, заработал руками. Берег несся со страшной скоростью. Пролетали отполированные валуны, какие-то куцые деревца, показались сараюшки, кривые мостки, вдающиеся в воду, статные красавицы-сосны на далеком холме. Приближался бурлящий порог. Артем загребал из последних сил. Нога зацепилась за подводный камень, его закружило, он начал терять ориентацию в пространстве, захлебывался. Силы кончались. Последний рывок – Артем отчаянно забил всеми конечностями… и выехал, распоров брюхо, на шершавую наклонную плиту.

В глазах изрядно двоилось, душил кашель. Кто-то подполз, протянул руку. Он поморгал. Нимба над персонажем вроде бы не было.

– Фельдман, ты?…

– А кто еще мог проторить для тебя дорожку? – хрипел мокрый, как курица Павел. – Думаешь, я способен утонуть? Черта с два. У меня прекрасные мореходные качества…

– Вытащи меня отсюда…

– А я что делаю? – риторически вопрошал Фельдман. – Нельзя нам в деревню. Первое правило пилота: не стоит катапультироваться над местностью, которую вы только что бомбили… Руку давай.

Он схватил Артема за запястье – мертвой хваткой. Поволок на берег. Но тот опять зацепился за что-то ногой. Речной дьявол вцепился в лодыжку, тянул на дно в свое царство. Боль выкручивала ногу, он терпел, мотал головой, выплевывал воду. Павел привстал, чтобы создать себе точку опоры, но вышло ровно наоборот. Неловкое движение, он потерял равновесие, загремел головой в воду, а та их радостно подхватила и понесла дальше – в бездну ревущего водопада…

Артем приходил в себя, как после сложной операции с мощной анестезией. Сознание вливалось в голову «блокадными» порциями, испарялось, как вода в луже, опять вливалось. Зверски болела голова, которой он не упустил случая снова обо что-то треснуться. Тело было ватным, ног не чувствовалось. Он лежал в мокрой одежде на груде тряпья. Какой-то сарай, доски прибиты с широкими зазорами, солнце светит ослепительно, полосуя пространство пыльной зеброй. В такие полосы солнечного света очень увлекательно пускать табачный дым. Узоры возникают – красоты неописуемой. И всегда разные – как картинки в калейдоскопе…

Черноволосый ангел, склонившийся над ним, не имел лица, оно расплывалось. Он протянул руку, хотел донести до объекта, но рука обмякла…

Второе пробуждение было более осмысленным. К лицу прилипло что-то брюхоногое, он брезгливо отодрал от себя улитку, отбросил. Окончательно очнулся, приподнялся. Опять над ним склонился ангел. Теперь у ангела было лицо – приятное, скромное, принадлежащее девчушке – той самой девчушке, что едва не стала жертвой на шабаше, а утром как ни в чем не бывало развешивала белье и выслушивала нотации рябой курицы. Она озабоченно положила руку ему на лоб, что-то прошептала на своем языке, улыбнулась, показала жестом, что нужно прилечь. Он не стал сопротивляться, улыбнулся в ответ, прилег. Девчушка растянула ему на лбу влажную тряпку, поднялась. Повернулась, сказала кому-то несколько слов. Односложно отозвался мужской голос.

Скрипнула дверь, девчушка выскользнула из сарая.

– Скоро придет, – пробормотало пятно подозрительно знакомых очертаний, отделяясь от груды досок в дальнем углу, – обещала сухую одежду и что-нибудь поесть. Хорошая девушка эта Марушка…

– На каком это языке вы общались? – удивился Артем.

– На румынском, – подумав, ответил Фельдман.

– Ты знаешь румынский?

– Откуда? Что с тобой, Артем? Ты меня не видишь? Так щуришь глаза… У тебя же было отличное зрение.

– Сто пятьдесят процентов, – вздохнул Артем, – вижу даже то, чего нет. Рассказывай, Пашка.

– Да все понятно и без слов. – Фельдман уселся посреди сарая и снял ботинки. Зажурчала вода. – Заплыв, слава богу, был недолгим. Нас вынесло к мостику, где Марушка полоскала белье. Сначала тебя, потом меня. Ты был ни тяти, ни мамы. Но при этом блаженно улыбался.

– Могу представить, – пробормотал Артем, – о лучших мгновениях жизни узнаешь из рассказов очевидцев. Впрочем, я оптимист – охотно верю в то, что могло быть хуже.

Павел хохотнул. – Ты даже умудрялся переставлять ноги. А вот в сарае тупо вырубился.

– Нас никто не видел, кроме девчонки?

– Вопрос неправильный, – фыркнул Павел, – нас бы тут уже не было. – Он вылил воду из ботинок и с любовью их погладил. – Идеальная пара, между прочим, – ботинки сорок второго размера. Шестьсот долларов. В огне не горят, в воде не тонут.

– К черту твои ботинки, – поморщился Артем, – ты уже придумал, что мы будем делать дальше?

– Марушка поможет выбраться из этого райского местечка. Говорит, что знает тропу. Отлежимся пару часов и пойдем.

– Но нас будут искать в деревне. Мы столько народу загубили…

– Пусть ищут, – пожал плечами Павел, – наши тела унесло вниз по реке. Марушка подтвердит, что мы проплыли мимо кверху брюшками. Бедная девчонка… – Павел смастерил мечтательное лицо.

– На следующем шабаше ей точно перережут горло, – проворчал Артем, принимая сидячее положение, – пусть бежит вместе с нами. Жалко же человечка. Хотя куда ей с нами…

– Что-то не так? – забеспокоился Фельдман.

– Пытаюсь представить, что мы будем делать, если выберемся из Горошан. Ни денег, ни документов, ни знания местности…

– Ни справки об освобождении, – вздохнул Фельдман, – не парься, приятель. Будем руководствоваться, как говорится, знаками и информационными щитами. Украдем две бутылки водки на первое время, отсидимся в лесистой местности…

– Все шутишь, – проворчал Артем.

– А что еще прикажешь? Сам понимаю, положение дурацкое. Доберемся автостопом до Бухареста, навестим посольство, может, что-нибудь подскажут. Деньги выписать не проблема, а вот с документами… – Павел озадаченно поскреб затылок и погрузился в задумчивость.

– Кабы ваши проблемы, господа, ограничивались одними документами, – произнес от порога вкрадчивый голос, – вы были бы счастливейшими людьми в этой стране.

Павел поперхнулся, выронил ботинок.

Дверь отворилась бесшумно – вероятно, ее просто приподняли. На пороге, состроив презрительно-участливую мину, стоял Евгений Гурвич. В руке он держал вороненый «Магнум» – предмет, с которым трудно спорить.

– С возвращением, господа, – молвил он, когда тоскливая пауза неприлично затянулась.

– Я знал, что это плохо кончится, – расстроился Павел, – не может постоянно везти. Вот скажи на милость, Женька, как ты нас тут нашел? Мертвые, как известно, не потеют и не болтают, покалеченным сказать нечего.

Гурвич посторонился, и в сараюшку вошла скромная девушка Марушка. Встала у стеночки, смиренно потупилась. Образовался еще один вооруженный человек – блондин из джипа, встал по другую сторону проема, взяв пойманных на мушку. Он был спокоен, как удав.

– Марушка, ты жалкая ничтожная личность, – возмущенно сказал Фельдман, – мы к тебе со всей душой, а ты…

Девушка услышала свое имя, вздрогнула, вопросительно глянула на Гурвича.

– Не надо винить Марушку, – холодно засмеялся Гурвич, – не ее вина, что она так воспитана. Здесь все так воспитаны, Павел. У этих людей иные ценности, и может, им порой не хочется умирать, порой они нас ненавидят, но никогда не ропщут, не сопротивляются и не качают права, которых у них абсолютно нет.

– То есть обзывать тебя скотиной нет смысла? – насупился Павел.

– Даже не утруждайся. Никаких сотрясений совести. Мы выполняем свою работу. Причем, заметь, выполняем деликатно. Вы натворили столько дел, что вам давно пора впаять высшую меру социальной защиты. Сотрудник господина Ватяну в замке – у него сотрясение мозга и расстройство речи…

– И рассеянный склероз, – вставил Павел, – не помнит ни хрена.

– Двое стражников в овраге, – невозмутимо продолжал Гурвич, – один в критическом состоянии, другому требуется дорогое лечение с последующей реабилитацией. Двое с вмятинами в черепах, которых вы раздели. Трое бедолаг на окраине деревни – один отмучился, у другого сломано ребро, у третьего позвоночник. Трое утонули в реке, четвертого вы, к счастью, всего лишь ранили в плечо.

– Красота-а-а, – восхищенно протянул Фельдман, – неужели это все мы? После всего, что произошло, ты, как честный человек, просто вынужден предложить нам завербоваться в телохранители к господину Ватяну. Где вы еще найдете таких бойцов? Или пристрелишь? Ах, прости, зачем мараться? Это так унизительно для твоего нечеловеческого достоинства…

– В данный список не вошли пострадавшие в мотеле и двое патрульных в километре отсюда – хотя ума не приложу, как вам удалось до них дотянуться, – сухо закончил Гурвич.

– Вот только не надо навешивать на нас свои висяки, – возмутился Павел, – чужого, как говорится, не треба. Сами разбирайтесь, кто приделал ваших патрульных в километре отсюда.

От внимания не укрылось, как беспокойно переглянулись блондин и Гурвич. Блондин еле заметно пожал плечами. Чувствительная Марушка не поняла ни слова, но уловила напряженность в воздухе. Испуганно посмотрела на Гурвича. А тот смастерил отеческую улыбку и ласково погладил ее по головке. Во взгляде последней появилось что-то доверчивое, наивно-трогательное.

– Прошу занести в протокол, – хмуро сказал Фельдман, – инициатива побега принадлежит исключительно мне. Артем возражал, он до последней минуты надеялся, что сможет без риска для жизни сбыть свою картину. Но я его убедил, что мы попали не в ту организацию, где допустимы честные сделки.

– Не выгораживай меня, – пробормотал Артем, – вместе резвились.

– Эх, будет, что вспомнить, – меланхолично вздохнул Фельдман.

Гурвич посмотрел на часы, отстегнул от пояса рацию, что-то буркнул в нее. Ответа не последовало. Он досадливо скривился, щелкнул клавишей, тряхнул прибор.

– Поднимайтесь, – резко бросил пленникам, – хватит валяться. Господин Ватяну уже злится. Если разозлить его еще больше…

За дверью раздался шум. Блондин обернулся, вытянул шею… и вдруг вскрикнул, схватился за плечо, выронив автомат. Вторая пуля попала в голову. Брызнула кровь на выходе из черепа, испачкала стену. Ахнула Марушка, отпрыгнула, прижала ручонки к груди. Но хрупкие руки для пули не помеха: свинец пробил грудную клетку, она качнулась, в ужасе посмотрела в проем, рухнула лицом вверх.

– Не оборачивайтесь, господин Амадеус, – с ехидными интонациями произнес знакомый женский голос, – медленно встаньте на колени, отложите пистолет в сторону. Можете перекреститься. Вы же верите втайне в Бога? Потом так же медленно лягте лицом вниз.

Досады на лице Гурвича стало еще больше. Теперь все его лицо было одной сплошной досадой. Но пришлось повиноваться. Он сделал все, как было сказано. Павел сбегал за пистолетом и сел на прежнее место, взирая щенячьим взглядом на вошедшую.

– Анюта? – изумился Артем. – Ну вы даете! Ваше явление посильнее явления Богоматери!

– Ах, мадмуазель, – восхитился Фельдман, – с каким бы удовольствием я подарил вам маленький цветочек.

Гурвич скрипнул зубами, сделал попытку подняться.

– Учти, Евгений, – строго предупредил Фельдман, – бьют не лежачего, а того, кто пытается встать.

– Лежачего тоже бьют, – сказал Анюта, нагнулась над всемогущим Амадеем Карром и треснула рукояткой пистолета по затылку. Оценив эффект, треснула еще раз.

– Не хочу его убивать, – объяснила она простодушно, – как-никак, мы вместе работали полтора года, и не такая уж он вселенская сука. Но вывести из строя Евгения Александровича на пару суток мы обязаны.

Никто не возражал. Мужчины поедали глазами женщину. Вот уж воистину грозная воительница. Мордашка измазана сажей, короткие волосы всклокочены, глаза смеются. Кособокая безрукавка, сшитая слепыми (и, вероятно, безрукими) китайцами, холщовые штаны заправлены в рваные кирзовые сапоги. На ствол пистолета навернут глушитель.

– Вы так смотрите на меня, – манерно засмущалась девушка, – да, согласна, капелька силикона меня бы не испортила.

– Вы прекрасно выглядите, Анюта, – воскликнул Артем.

– Отличный макияж, – поддакнул Павел, – камуфляжный крем с ошарашивающим эффектом… Вы не замерзли за эти несколько ночей?

– Немного, – улыбнулась девушка, – при случае мы с вами обязательно выпьем – за глобальный парниковый эффект. А в общем я вполне тренирована жизнью.

– И смертью, – заметил Артем, – Коей завершилась наша с вами последняя встреча. Вас подстрелили, вы свалились в овраг, и сотрудник конторы Ватяну во всеуслышание объявил, что вы мертвы.

– Я преувеличила плачевность своего состояния. Мне было просто больно. Вот здесь, – она коснулась бедра и вздрогнула. Болело, видимо, до сих пор. – Если бы сотрудник господина Ватяну собрался меня дострелить, я бы выстрелила раньше, а там уж не знаю, чем бы дело кончилось. А так мы сделали друг другу приятное.

Она высунула аккуратный носик из сарая, продемонстрировав круглую попку, которую не портили даже обвислые крестьянские штаны. Обернулась.

– Выходите по одному, господа. Лучше поспешить. А резину потянем где-нибудь в другом месте. Вы готовы к суворовскому переходу?

Она была ходячей тайной, невзирая на кажущееся простодушие и смешливость (своих врагов она действительно уничтожала простодушно). Добиться от Анюты чего-нибудь вразумительного было невозможно. Кто ее уполномочил так себя вести, как она попала в урочище, как отсюда выбраться… Они бежали, пригнувшись, вдоль реки, не выпуская из виду покосившиеся заборы и убогие сараи, заросшие курослепом. Собака лениво тявкнула им вослед. Хромой мужчина в стоптанных резиновых сапогах, сжимая скомканную рыбачью сеть, поднимался навстречу по вырубленной в обрыве лестнице. Узрев незнакомцев, выпучил глаза, оступился.

– Ох, дядечка, как же ты не вовремя, – раздраженно пробурчала Анюта. Удар сапогом, и мирный рыболов кубарем покатился с обрыва, путаясь в собственной сети. 0ни бежали дальше. Артем обернулся – рыбак лежал неподвижно, в двух шагах от воды, один-одинешенек.

Погони не было. Они пробежали мимо разоренного моста, взобрались на груду булыжников, перевалили на ту сторону. Опять бежали навстречу бурному течению, несущему обломанные ветки деревьев, трухлявые стволы, вывернутый ил. Второго моста предусмотрено не было, но русло реки начало меняться. Теперь его перегораживали гигантские валуны, прыгая по которым, можно было переправиться на другой берег без риска для жизни. Анюта первой запрыгала по камням. Мужчины бросились за ней, стараясь не замечать, что вода заливает лодыжки, а между камнями вьются стаи соблазнительно-пухлых рыбешек– явно благородного происхождения…

Они лезли в скалы, переползали с кручи на кручу и у приметного утеса, похожего на два растопыренных пальца, повернули почему-то не на запад, а в обратную сторону. На резонный вопрос, почему, Анюта процедила сквозь зубы, что ей виднее, а кто не согласен, может остаться и идти на все четыре. И снова они переползали с террасы на террасу, подсаживая друг друга, перебегали узкие ущелья, карабкались через завалы, буреломные чащи…

На коротком привале они лежали, абсолютно обессиленные, молитвенно смотрели в небо, вдыхая ароматы трав и хвои. Солнце клонилось к закату, светило как-то украдкой, уже не жарило. Божьи козявки стрекотали в траве, ползали, летали, забирались в носки.

– Не, поверите, но местечко Варну – всего лишь восемь километров в диаметре, – прошептала Анюта, – замок Кыштовец расположен в центре. Так уж распорядилась природа, что это абсолютно закрытая территория. Перебраться через утесы могут только обученные альпинисты со специальным снаряжением. Но альпинисты в Горошанах будут заметны. Там вообще любой посторонний – как бельмо на глазу.

– А внутри урочища как с системами наблюдения? – поинтересовался Фельдман.

– Не нужны, – покачала головой Анюта, – на основных тропах присутствуют, а в глуши… не думаю. Накладно. Горошаны наводнены соглядатаями, о всех посторонних немедленно сообщается. А теперь внимание, господа счастливчики, – Анюта приподняла голову, – после наших стараний подготовленных бойцов у Ватяну осталось немного – дюжины две. Прочие – шваль. Все лазейки перекрыть нереально. Я знаю одну… – Анюта сделала загадочное лицо, – ползете за мной и ни о чем не спрашиваете…

– Ползем? – немедленно перебил Фельдман.

– Ползем, – подтвердила Анюта, – идти, расправив плечи, в этом месте крайне затруднительно. Если у кого-то клаустрофобия, то мне плевать. Лечите ее на берегу. А тем, кто упитанный, – она критично посмотрела на Павла, – к ночи лучше похудеть.

Через сотню метров по безбожно пересеченной местности они сделали еще один привал. Но лежать без движения было невозможно: после мелкого дождика озверела мошкара.

Повертевшись на камнях, они продолжили дорогу, вгрызлись в какой-то громоздкий лабиринт… Очень плохо отложился в голове тот момент, когда они спустились под землю. Анюта приказала ползти, они ползли, стиснув зубы. Над головой уже не было звездного неба, не хватало воздуха. Они ползли по карстовой полости, промытой подземными водами. Зазубренная, узкая, душная, она петляла во все стороны. Кровь приливала к голове, отсюда вытекало, что с каждым метром они все глубже погружаются в царство Аида…

Добрая шутка уже не спасала, хотя Фельдман, пыхтя как паровоз, старался в меру сил. Почему бы, действительно, выбравшись из ада, не стрясти с Анюты стартовый капитал – сумму, достаточную, чтобы стартовать за пузырем? Мысль о выпивке представлялась чем-то недостижимым, заоблачным. Какая уж тут выпивка, когда каждый вздох дается с боем, а камень давит на плечи и мозги, как сдвигающиеся стены священной инквизиции?

Артем выдавился из трещины в скале… и лопнул, как надутый воздушный шар – захлебнулся потоком воздуха. Счастливый до абсурда, схватил за ноги ползущего впереди Павла, скатился вниз в какую-то ложбину. Несколько минут они отдувались, молчали, наслаждались жизнью. Крутой изрытый склон, звезды огромные на небе – не сияют, а ЗИЯЮТ! Поблескивают глазки девушки-убийцы с цветочным именем…

– Шабаш, – прохрипел Артем, – скажем твердое НЕТ курению и пьянству…

– Чего нет? – не понял Фельдман. – Только пачку не вздумай выбросить. Сейчас отдышимся, пересмолим…

– Мужики, называется, – презрительно бормотала Анюта, – драться худо-бедно научились, а вот сносить тяготы и лишения… Поднимайтесь, нельзя нам тут загорать, – она привстала и принялась лягать обессиленные мужские тела, выражаясь при этом недобрыми словами.

– Пойдем, художник, делать нечего, – закряхтел Павел, – пуще прежнего наша старуха бранится…

За пределами урочища было холодно, как в могиле. Ветер неистовствовал. Они спускались по склону, не зная, что внизу. Подножие холма устилал густой туман. Они вошли в него, как в параллельный мир, и двигались почти на ощупь. Когда туман рассеялся, оказалось, что они находятся в горно-лесистой местности, практически неотличимой от урочища мракобеса Ватяну. Но дышалось здесь гораздо свободнее. Может, так казалось?

– Метров шестьсот на запад – деревня Волковишта, – просветила Анюта, – заходить в нее не будем, опасно. Пойдем на север. Восемь километров до трассы на Мартау. Это север Румынии. А так рукой подать до Украины.

– До Западной Украины, – поправил Артем, слегка знакомый с атласом.

– Сала наедимся, – подал голос Фельдман, начинающий заметно отставать, – то есть дело идет к тому, что в Бухаресте мы не появимся?

– В Бухаресте вы можете появиться только с документами, – резонно объяснила Анюта. – Как я понимаю, с документами у вас полный швах?

– Но Украина вроде тоже, какое ни есть, а государство, – засомневался Артем, – границу, может, перескочим, и придется прятаться в других Карпатах? У господина Ватяну длинные руки и длинные ноги. А в государстве, где процветает коррупция…

– Давайте помолчим, – предложила Анюта, – внимательнее смотрим по сторонам и работаем ушами.

Битый час они лежали в расщелине перед большим полем. Где-то на дальней окраине сельскохозяйственных угодий поблескивали редкие фонари, иногда проносились машины. В паре верст виднелись сбившиеся в кучку сооружения – то ли большая ферма, то ли маленькое предприятие. По полю перемещались люди – не меньше дюжины. Мерцали огоньки фонариков, доносились обрывки фраз. Оставалось только гадать, кто это такие – поздние (или ранние?) сельскохозяйственные рабочие, клевреты Ватяну, рыщущие по Горошанам в поисках беглых…

Анюта лежала рядом с Артемом, напряженно вглядываясь в темноту. Он чувствовал ее плечо, слышал сиплое дыхание – блуждая по горам, девушка не убереглась от простуды. Обсудить ситуацию с Павлом пока не было возможности, но что-то подсказывало Артему, что появление Анюты не случайно. Сомнительно, что работники тайного судилища так настойчиво стремились вывести его из-под удара. А кто сказал, что Анюта работает на тайное судилище? Да, она в курсе, что существует такая организация – далеко не правительственная, с существенными оговорками творящая благое дело. Если контора, на которую она работает, в полной мере владеет информацией… А почему бы, кстати, этой конторе не быть ПРАВИТЕЛЬСТВЕННОЙ? Почему бы агенту спецслужбы (интересно, какой страны?) не оказаться внедренным в секту Ватяну? Особый интерес – коллекция «Око Леонарда»… Но при чем тут Белинский? Артем лежал, закрыв глаза, лихорадочно размышлял. История повторяется по спирали. Почему он об этом подумал? Что касается его лично? Швейцария, Мартиньи, улица Мон-Пегасс, банк… как там бишь его? Еще раз. Швейцария, Мартиньи, подделанное «Торжество истины» Брейгеля в сейфовой кабинке… Еще раз. Подделанный Брейгель. Подделанный Брейгель. Картина пропитана мощной энергетикой, изображает решающую битву так называемых Божьих сил и сил Тьмы, выполнена по заказу таинственного клиента, якобы имеющего отношение к секте поклонников Сатаны… Тьфу. Картина, какой бы ни была она в действительности, уничтожена на его глазах. В сейфе подделка. Но кто об этом знает, кроме тех, кто присутствовал при акте уничтожения?