Корень зла Варго Александр

Информации не хватало. Мыслительный процесс не задавался. Возделанное поле между тем опустело: намаявшись от земледельческих трудов, люди удалялись к чернеющему на востоке лесу. Глаза, привыкшие к темноте, различали проселочную дорогу, идущую к сбившимся в кучку сооружениям. Ни в одном из зданий не горел свет. Можно было предположить, что они либо заброшены, либо ночами там никого нет, даже сторожа.

– Ну что, молчит интуиция? – повернулась к ним Анюта.

– Вопиет наша интуиция, – ворчливо бросил Фельдман, опередив Артема, – ей поспать подавай, а потом поесть, иначе она не играет. Кстати, Анюта, как насчет небольшого займа?

– Идите за мной, – глухо вымолвила девица, – позже поговорим о займах и прочих удовольствиях.

Они спустились с гряды и припустили по дороге, пугливо всматриваясь в каждый куст. Не самое приятное занятие – пробежка по открытой местности, засаженной картошкой. Строения располагались в низине за пределами угодий. Явно не объект историко-культурной ценности. Когда-то мастерские, теперь двухэтажные руины без стекол, но обильно заросшие бурьяном. Беглый осмотр периметра показал, что западней это местечко, ввиду множества выходов, являться не может. Анюта тяжело вздохнула и сделала попытку проникнуть в здание. Что-то юркое шмыгнуло мимо порога. Она отпрыгнула, испуганно ойкнув. Фельдман тут же пошутил, что не всякая укротительница войдет в клетку, если там мышь. «Крыса, – поправил Артем. – Большая». Фельдман скорчил из себя джентльмена, отстранил Анюту и заверил, что он со всем справится. Пропал в проеме, и почти сразу же из темноты раздались лязг, крик и падение чего-то металлического. Потирая шишку на лбу, появился Фельдман, сказал, что контакт черепа со стеллажом прошел успешно и трудно это выразить в рамках пристойной лексики… В общем, внутри много пустого места, но лучше все-таки посветить.

Пустого места в заброшенной мастерской было вдоволь.

– Ставьте будилу, Анюта, – пробормотал Фельдман, устраиваясь на какой-то слесарной плите, – надеюсь, у вас есть техническое приспособление, позволяющее бороться с крепким сном?

– Три часа на сон, – Анюта включила подсветку на часах, – разбредаемся, господа. Надеюсь, проживем эту ночь без глупостей?

– О, конечно… – пролепетал Артем, забираясь под какую-то ржавую станину, – сегодня ночью нам не до… домоганий. Уж простите, Анюта.

– Вот именно, – пробормотал Фельдман, – почувствовав недомогание, прекратите домогание… – и разразился отрывистым храпом.

Анюта тихо засмеялась.

– Я имела в виду другие глупости. Спокойной ночи, мужчины.

Он подумал, прежде чем провалиться в сон, что трудно представить такое стечение обстоятельств, при котором допустимо приставание к этой странной женщине…

Страх настолько отравил организм, что даже сон не пошел на пользу. Они проснулись перед рассветом, под писк наручных часов, вскочили, замерли.

– Спасибо тебе, Господи, – не удержался Павел, – что дал поспать перед вечностью…

Они покинули заброшенную механичку, перебежали дорогу, углубились в лес. Народ безмолвствовал. Каждый думал о своем. На выходе из развесистой дубравы их подкараулил восход. Рыжее светило улеглось на косогор, брызнув слепящим светом. Тени в панике побежали на запад. Беглецы ускоренным маршем двинулись на север. Недобрые предчувствия подгоняли. Анюта кусала губы, постоянно оглядывалась, словно затылком чувствовала опасность…

Крупный населенный пункт блаженно распростерся в низине между величавыми холмами. На окраинах – одноэтажные строения с красными черепичными крышами, зелень садов, ближе к центру этажность домов возрастала, но не круто, виднелись трубы небольших предприятий. Дорога, выбегая из дубравы, вливалась в восточные предместья и терялась в средоточии зданий.

– Мелихой, второй по населению поселок в уезде, – скупо объяснила Анюта, – целых восемь тысяч жителей. Снимайте, господа, свои балахоны. Не думаю, что местная публика оценит этот маскарад. А вот в полицию загреметь можно элементарно. Кстати, румынские полицейские не славятся великодушием.

Мужчины колебались.

– Снимайте балахоны, – терпеливо повторила Анюта, – приводите себя в порядок. Войдем в Мелихой с запада. Далеко не пойдем, не волнуйтесь. В начале улицы Костаница есть большой продуктовый магазин и сельскохозяйственный рынок. Там можно найти машину.

– Так что ж вы сразу не сказали про продуктовый магазин? – засуетился Павел, скидывая опостылевшую «монашескую» рясу…

Напряжение давило грудную клетку, возрастало. Позвякивали колокольчики. Словно кто-то ответственный за судьбу уже включил обратный отсчет… Они с Павлом стояли в узком переулке, надвинув на глаза кепки, приобретенные в убогой лавочке на краю поселка, курили, делали вид, что увлечены беседой. В принципе, они ничем не выделялись из толпы. У каждого третьего здесь были протертые коленки, на каждом втором – кепка. Мимо проходили небогато одетые аборигены – несли сумки с базара, подъезжали велосипедисты, спешивались в переулке. Никто не обращал внимания на двух курящих.

Перекур затягивался. Павел выбросил окурок, выглянул из переулка на базарную площадь, заполняющуюся народом.

– Ну и что там? – процедил Артем.

– Ничего, – буркнул Фельдман, – в магазине день открытых дверей. Торговки заполняют базарные ряды. Ты не представляешь, Артем, как есть хочется… У них лучок, капустка квашеная, сальце ломтями, караваи ноздреватые…

– Что значит «я не представляю»? – возмутился Артем. – Можно подумать, я где-то успел перекусить. Больше ничего не видишь?

– Ерунда. Машины кучкуются. Стоячий полицейский…

– Давно стоячий?

– А куда ему идти?

– Анюты что-то давно нет…

– А куда она денется?

– Ты знаешь, по-моему, она куда-то делась. Нехорошо на душе, Пашка.

– Да брось ты, – фыркнул Фельдман, – у меня уже год нехорошо на душе – как связался с тобой по первой амстердамской ходке. – Павел напрягся. – Кажется, полицейский собирается размять кости. Не сюда ли он направляется?… Нет, опять остановился. Посмотри, как смешно его толпа обтекает. Словно естественное препятствие.

– Не знал, что так тяжело живется честным людям… – Артем со злостью полез за новой сигаретой.

– А тебе-то что? – покосился на него Павел.

На площади действительно было интересно. Торговцы разворачивали огромные клетчатые сумки, крупные котомки из цветного домотканого холста, выставляли пузатые кувшины, плетеные корзины с фруктами. Носились стайки чисто умытых (а главное, воспитанных) оборванцев (сущий Караваждо). Отворились створчатые двери жестяного киоска, за которым взыграло блеском чешуи рыбное великолепие, да такое, что отдыхает даже сам Франс Снейдерс, гений натюрмортов, со своей знаменитой «Рыбной лавкой»…

К переулку подъехал облупленный пикап с мятыми боками. Остановился у обочины на краю базарной площади. Опустилось стекло, показалась бледная мордашка Анюты. Она отыскала взглядом своих протеже, мнущихся без дела, выразительно кивнула: по машинам, мужчины…

Прыгая на сиденье рядом с водительницей, Артем окинул взглядом базарную площадь. Люди, торговые ряды, подержанные машины. Человек в форме остановил пожилого сутулого цыгана, навьюченного как ишак, донимал его настойчивыми вопросами. Захлопнулась дверь. Машина медленно и как-то вкрадчиво тронулась с места…

– Браво, Анюта, вам удалось взять напрокат прекрасный автомобиль, – не удержался от похвалы Фельдман. Он вальяжно развалился на заднем сиденье и практически не испытывал душевных неудобств.

– Держите, кто из вас самый голодный? – Анюта бросила на заднее сиденье пакет из плотной серой бумаги. – Сало, мясо, огурцы, налетай, пока подешевело. Машинка, конечно, так себе, но такие уж тут прокаты…

– Я, кажется, догадываюсь… – захрустел огурцом Фельдман.

– Рыбак, – кивнула Анюта, – привез в магазин на реализацию два мешка рыбы. Ничего, нам бы только выехать из Горошан, а там мы эту старую клячу бросим. Пригнитесь, господа, проезжаем полицейский участок.

Мимо машины тянулись унылые двухэтажные дома, подозрительно напоминающие бараки. Пыльные деревья, автобусная остановка с покосившимся навесом. Обрывки предвыборного плаката на столбе – лица кандидата уже почти не видно, но хорошо сохранился красный галстук в черную клетку. Анюта пропустила похожий на гусеницу микроавтобус, набитый пассажирами, свернула в пустой переулок, где асфальт был такой, словно его тщательно обработали отбойными молотками.

– Здесь спокойнее. Объедем главные улицы, – она снизила скорость, – рыбак потащил свою рыбу в магазин. Пока сдаст товар, пока оформят документы, пройдет минут двадцать. Пока оповестит полицию, пока стражи законности примут решение… Держите, Артем, – она протянула Артему тонкую пачку зеленоватых купюр – румынских леев, – это на первое время. Возможно, они вам не понадобятся. На всякий, как говорится, случай.

– Спасибо, – крякнул Артем, – неудобно как-то, Анюта. Мы, собственно, не испытываем крайнюю нужду… вернее, не испытывали. В прежней жизни.

– Забудьте. Ваша покорная служанка избавлена от финансовых проблем.

– Не верю, – подал голос Фельдман, – чтобы избавиться от финансовых проблем, нужно полностью избавиться от финансов. Можно неделикатный вопрос, Анюта? На кого вы работаете?

Она молчала какое-то время. Потом резко сказала:

– Вы хотите плохо спать?

– Мы и так плохо спим, – смутился Фельдман, – не хотите, не отвечайте. Просто ради наших персон вам пришлось провалить свое глубокое залегание во вражьем стане. Нам даже неудобно.

– Неудобно – это когда вы в третий раз подведете себя под монастырь, – резко бросила Анюта, – и тогда уж точно я ничего не смогу для вас сделать.

Переулок оборвался. Машина выехала на приличную асфальтовую дорогу у местного развлекательного центра – форпоста молодого капитализма и перемен к лучшей жизни. Увертываться от встречи с полицейской «шкодой», стоящей у палатки с мучными изделиями, уже не было времени. Все трое сделали тупые лица, пикап неторопливо проследовал мимо стражей порядка. Один из них жевал причудливый кнедлик, привалясь к капоту, мечтательно смотрел в безоблачное небо. Второй критическим взглядом проводил Анюту, вздохнул, отвернулся…

– Воистину, бывают люди, – восхитился Фельдман, – безделье которых настоящее благо.

Метров через двести приличная дорога оборвалась. Но пикапу с полуметровым клиренсом до дорожных колдобин не было никакого дела. Анюта прибавила скорость, постукивала по рулю от нетерпения. Жилые дома кончились, тянулись какие-то приземистые производственные корпуса, бетонные заборы, свалки. Мальчишки в лохмотьях валтузили друг дружку палками. Выясняли отношения стаи бродячих собак. У пыльной заброшенной стройки дорога уходила за поворот. Машин не было, Анюта не стала снижать скорость. Промчалась затрапезная автозаправка, вереница заколоченных боксов, снова потянулись бесконечные заборы.

– Вот черт, бензин на нуле, – обнаружила Анюта, – надо вернуться…

Это были ее последние слова. Из открытых ворот просто вывалился (иного слова и не применишь) ржавый неуклюжий самосвал! Вероятно, он хотел перегородить дорогу, да водитель не рассчитал, опоздал на несколько секунд.

– Сворачивай! – заорал Фельдман.

События снова понеслись. Артем зажмурился, не успев толком испугаться. Машину занесло. Удар пришелся по касательной, в левую фару самосвала. Тряхнуло со страшной силой. Голова взлетела к потолку, чуть не пробив крышу. Затормозить Анюта не смогла, видимо, нога слетела с соответствующей педали. МаМашина продолжала нестись, уже куда-то влево, ее болтало из стороны в сторону. Решетчатые хлипкие ворота – запор был чисто символический: створки разлетелись, машина пролетела короткий пустырь, снесла дощатое крыльцо фанерной времянки (видимо, конура для сторожа), сбила опоры, на которых держался козырек, зацепила боком бетонный блок и перевернулась! Так и влетела, перевернутая, в здание под истошные вопли оказавшихся в центрифуге – разнеся дверь и добрую часть стены!

Последнее, что видел Артем, – женщина в спецовке вскочила со стула. Кружка выпала из руки, она смотрела округлившимися глазами, как на нее несется этот перевернутый ужас…

Удар был такой силы, что свет померк, и стало пусто.

Спустя какое-то время часть сознания к нему вернулась. Он не понимал, что происходит вокруг. Вроде и не мертвый, но уже и не живой. Кровь прилила к голове от долгого лежания вверх ногами. Грудь давил искореженный металл. Он сделал попытку пошевелиться. Дыхание перехватило, резкая боль по всему телу от шеи до пояса. Сознание вновь заволакивала муть. Он сделал отчаянную попытку продержаться на этом свете еще немного. Ухватился рукой за какой-то рваный выступ, со скрипом повернул голову. Водительское место превратилось в жалкое месиво. Сиденье залито кровью. Руль оторван. Анюту практически выбросило в боковую дверь. Удивительно, что ее не разорвало на две половинки. Ноги в испачканных кровью джинсах оставались в кабине, изогнутое туловище свисало до земли. Задралась выгоревшая майка, сшитая безрукими китайцами, виднелся кусочек пропитанного кровью бюстгальтера. Лицо Анюты было разбито до неузнаваемости – сплошная кровавая маска…

Фельдман! – сверкнуло в голове. Он сжал покрепче рваный выступ, напрягся, чтобы повернуть голову. Опять пронзительная боль, от которой раскалывался череп. Теряя сознание, он делал тщетные попытки ухватиться за его фрагменты. И прежде чем окончательно расстаться с этим миром, различил за спиной протяжный жалобный стон…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Этот стон преследовал его в огромной черной дыре, в которую он падал без всякой надежды достичь дна. Когда он очнулся, процесс падения не прекратился. Кровать, на которой он лежал, скользила в пропасть, плавно покачиваясь… Он ждал, пока все утрясется. Дождался. Открыл глаза. Вместо лица доброго доктора в белом халате или черном балахоне, он увидел аккуратно окрашенный потолок, узорчатый карниз в виде выпуклых виноградных гроздьев. Окна завешены длинными шторами. Кровать в старинном стиле, на которой он лежал поверх скомканного розового белья. Напротив кровати стул. Одежда на спинке – незнакомая чистая сорочка, приличный синий костюм спортивного покроя, ботинки из добротной кожи. Все это было не его…

Перепуганный, он схватился обеими руками за лицо, начал нервно его ощупывать. Щетина недельной давности. Сколько дней он пребывал в беспамятстве? Судя по тому, что щетина стала мягкой, речь идет как минимум о двух днях…

Заприметив на тумбочке квадратное зеркало на подставке, он схватил его, со страхом уставился в отражение. Физиономию не подменили. Артем Белинский. Заспанный, небритый, ошалевший, два дня без маковой росинки во рту. Или его через трубочку кормили?

Он все прекрасно помнил. Фельдман, Анюта, самосвал. Еще одна гибель Анюты, стон раненого на заднем сиденье… Он сел на кровати, поднялся, держась за изголовье (вдруг падать придется?). Не сказать, что он был в прекрасной физической форме. Побаливали кости грудины, в бедре тянуло и ныло, в голове вяло постреливало. Но… кажется, обошлось. Последствия жуткой аварии могли быть хуже. И, возможно, удастся избежать длительной психологической реабилитации…

Желудок урчал от голода. Но с желудком он какое-то время мог совладать. Первым делом – обшарить карманы приличного костюма, условно допустив, что это ЕГО костюм. Мятые евро во всех карманах. Не много – так, мелочевка. Заграничный паспорт – серьезная физиономия Артема Белинского, визы ряда государств, но изучить последние отметки было выше его сил – синие штампы расплывались, надписи сливались в волнистую линию. Он бросил паспорт на кровать, застыл, собираясь с мыслями. Если он находится в замке господина Ватяну, то при чем здесь заграничный паспорт? В голове сработал правильный рычажок, он начал обшаривать остальные карманы. Телефона не было. Он завертел головой. Телефон, в принципе, имелся, но самый обыкновенный, не имеющий отношения к сотовой связи. Он стоял на тумбочке в изголовье кровати – угловатый, с клавишным набором, из простого пластика. Он схватил его, зачем-то начал набирать сотовый Павла Фельдмана. Добрался до четвертой цифры, трубка разразилась короткими гудками. Он в страхе бросил ее на рычаг – и сам удивился: чем вызван этот липкий ужас? Телефон местной линии – с небольшим количеством цифр. Местной линии чего?

Он вновь огляделся. Помещение напоминало гостиничный номер. Не бог весть какой категории – ну две звезды, ну или две с половиной. Где же его носило эти двое суток?

Хотя, в сравнении с замком господина Ватяну, явственный прогресс…

Собравшись с духом, он раздернул шторы. Дыхание перехватило.

Нет, не море, поражающее бездонной синью. Окна выходили на тихую узкую улочку, мощеную гладкой брусчаткой. Напротив – трехэтажный дом с резными балкончиками. Широкие карнизы, засиженные голубями, затертые пилястры, секущие фасад на равные части. В разгаре день, поэтому в окнах не горит свет. Проехала машина – пузатая коробочка «шевроле». Прошли двое – он и она, одеты по-городскому, вызывающе небрежно. Женщина держала спутника за локоть, последний что-то деловито наговаривал в громоздкий коммуникатор. Показались еще двое – с внешностью туристов-пофигистов. Возраст явно пенсионный, пол невнятный. Туристы зевали во все стороны. Один увидел в окне Артема, возликовал, чуть не подпрыгнул, помахал рукой. Артем отпрянул в глубину комнаты. Перевел дух. Наследственной паранойей вроде не страдал. Почему же, как собака, не выносит чужого взгляда?

Это место, где он находился, было чем угодно, только не Румынией. Францией, Голландией, Эстонией, Германией… Он медленно досчитал до чертовой дюжины, мысленно помянул Святое семейство, снова сунулся в окно. Ни прохожих, ни транспортных средств. Судя по всему, он находился на втором этаже такого же здания, что напротив. Карнизы под окном, немного в стороне виднеется край балкончика с вычурными пилястрами. Раздался шум мотора, проехал спортивный автомобиль с откинутым верхом, шлейфом заплескались на ветру волосы блондинки. Туфелька на капоте. Инфузория за рулем… Взгляд остановился на нарядной табличке на углу соседнего дома. Надпись расплывалась. Он прищурился, принялся наводить резкость. Обрисовывались латинские буквы, составленные в таком порядке, что формировали название улицы. MON-PEGASSE, 96…

Улица Мон-Пегасс… Швейцария, городок Мартиньи. Как удобно, черт возьми, гостиница (а он почти не сомневался, что находится во второразрядной гостинице) расположена на одной улице с банком «Летуаль»…

Сердце колотилось от волнения. Он сел на краешек кровати, закрыл глаза. Ситуация проще пареной репы. Выживших после аварии привезли обратно в замок. Память отключена, и была ли она вообще – память? Фельдман – в заложниках, Артем – в Швейцарии. Сопровождающие глаза не мозолят. По крайней мере, пока не мозолят (но обязательно должны присутствовать в непосредственной близости). Полагаются на его сообразительность – что он самостоятельно доберется до банка, заберет картину, а за ним в это время будут тщательно наблюдать, поскольку существует мнение, что в деле задействована не одна организация…

Почему так уверены, что в сейфе что-то есть? После стольких попыток к бегству?…

Он встряхнулся. Размышления добром не кончатся. Он увязнет еще глубже. За него давно решили. «Фирма» Ватяну, безусловно, достойная уважения лавочка. Вывезти человека из Румынии, доставить, как ни в чем не бывало, в Швейцарию, плюя на полицию, таможни, спецслужбы…

А вот в банке у них своих людей, похоже, нет. Банки Швейцарии – отдельная грустная тема для таких проходимцев…

Он принял душ, побрился станком с новым лезвием (к этому станку еще не прикасалась рука человека), оделся, помолился. А почему он, собственно, уверен, что на выходе из номера его не будет поджидать пара крепких ребят?

Трудно объяснить. Он просто был уверен. Снял ключ с крючка, вышел из номера. Уютно, чистенько, опрятно. Но явно не женевский «Эксельсиор». Коридора нет – имеется холл средних размеров, четыре двери, лестница с массивными отполированными перилами. Цветы в горшочках – совсем как настоящие, и только наметанный глаз может определить, что цветы – фальшивка. Обстановка тридцатых годов двадцатого века. Резные двери, картинки фривольного (но в целом целомудренного) содержания.

На лестнице послышалось шуршание, и в холл вплыла разнополая пара средних лет. Миловидная дама бальзаковского возраста (на Руси бальзаковский возраст начинается после сорока, хотя Бальзак имел в виду немного за тридцать), одетая в строгую шевиотовую пару с накрахмаленной гвоздичкой в петлице. За дамой вышагивал, чуть прихрамывая, подтянутый господин с переливами седины в густых волосах.

Он не успел определиться насчет поведения. Застыл в открытых дверях.

– Здравствуйте, – учтиво сказала дама, уловив шевеление в проеме, – наконец-то в этой гостинице заселены все пять номеров. Вы, видимо, приехали этой ночью, месье?

Дама говорила по-французски. Этот язык Артем знал если не в совершенстве, то вполне достаточно для поддержания беседы.

– Здравствуйте, мадам, – отозвался Артем, – очень рад, что у меня такие милые соседи. Надеюсь, мы не доставим друг другу беспокойства?

– Ни за что, – улыбнулся мужчина, вставляя ключ в соседнюю дверь, – Кстати, нас зовут Анжу. Месье Анжу и мадам Анжу. Мы из Гренобля. Решили провести короткий отпуск в Швейцарии. Знаете, в рекламных агентствах, в которых мы работаем, очень трудно выбить отпуск – особенно если хочешь отдохнуть вместе с супругой…

– Белинский, – изобразил учтивый поклон Артем, – родом из России, проживаю во Франции, в Румынии…

– Во Франции? – лучезарно улыбнулась мадам Анжу. – Не в Гренобле, случайно, молодой человек?

– Севернее, мадам. А в Румынии я веду один коммерческий проект, который потребовал срочной командировки в Швейцарию… Месье Анжу, вы что-то уронили.

Седовласый господин удивленно посмотрел под ноги и поднял свернутую глянцевую брошюрку. Он не стал краснеть, как Арамис, поставленный д'Артаньяном в неловкое положение из-за оброненного платка. Его супруга засмеялась.

– Арсен всегда ворует из ресторана меню, чтобы было что почитать в самолете. Мы собираемся улетать из Швейцарии послезавтра. Посетим завтра с утра магазин D&G на Ля-Гюр…

– Дольче и Габана, – хвастливо расшифровал месье Анжу.

«Дорого и Глупо», – подумал Артем.

– А вы? – спросила мадам Анжу. – Ах, простите, месье, вы, наверное, недавно прибыли.

– Пару дней я здесь поживу, – важно сказал Артем, – нужно выполнить определенные обязательства, знаете ли.

– Всего доброго, месье, – сказал седовласый господин, толкая дверь, – мы с вами еще встретимся.

«Не хотелось бы», – подумал Артем, но сумел справиться с одеревенелыми мышцами лица, изобразив бездну приветствия.

На лестнице он столкнулся с долговязым молодым субъектом. У парня были невыносимо липкие глаза и такая же липкая улыбка.

– Здравствуйте, – сказал он вкрадчивым голосом и подвинулся, уступая дорогу. Причем подвинулся так, чтобы Артем непременно его коснулся.

– И вам того же, – пробормотал Артем, чувствуя, как в горле рождается рвотный спазм. Все его чувства были предельно ясно изображены на лице, но молодой человек не проникся.

– Доминик Фрэй, – представился он, – а вы, месье?

Артем что-то буркнул. Вроде «инспектор ДПС такой-то».

– Рад знакомству, – проворковал субъект, – я из Берна, если позволите. Разъездной агент фармацевтической компании. Обожаю селиться в скромных гостиницах на окраинах швейцарских городков. Они настолько милы и непосредственны… – сообщил он с таким придыханием, что исчезли последние сомнения в ориентации субъекта.

– Простите, я спешу, – пробормотал Артем, – если не возражаете, мы с вами позднее поговорим.

– Как насчет прогуляться в кабачок господина Сесиля? – мурлыкнул в спину Доминик Фрэй. – Это напротив гостиницы. Весьма колоритный такой кабачок с отдельными кабинками…

– Разумеется, господин Фрэй, – отозвался Артем, – мы вечером обязательно с вами посетим господина Сесиля. Раздобудем парочку задорных девочек за умеренную плату, завалимся в кабачок…

– Да что же вы такое говорите, месье? – обиженно ахнул в спину Доминик.

«Слишком вызывающий съем, – размышлял Артем, сворачивая к последнему пролету. – С незнакомым человеком так себя не ведут даже махровые гомосексуалисты. А если… со знакомым? Ты его не знаешь, это факт. Но это не причина для господина Доминика не знать тебя».

Утверждение не требовало доказательств: в этой гостинице есть соглядатаи. Возможно, кто-то из персонала (хотя вряд ли), и почти наверняка – из числа постояльцев. «Наконец-то, в этой гостинице заселены все пять номеров», – сказала мадам Анжу. Маловато – пять номеров на гостиницу. Даже на маленький частный «постоялый двор».

«Как долго, интересно, я могу тянуть время?» – думал Артем, спускаясь в холл.

Гостиница не впечатляла габаритами. Маленький вестибюль, погруженный в полумрак. Аляповатые картины на стенах (типичная мазня с претензией на постимпрессионизм), стойка портье в трех шагах от входа. У портье были рыбьи глаза, лоснящийся проборчик и вульгарные длинные ногти на пальцах.

– Вы понимаете по-французски? – спросил Артем.

– Я понимаю даже по-английски, – надув губы до пяти атмосфер, сообщил портье. – Здравствуйте, месье. Вы, случайно, не из пятого номера?

– Из него, – кивнул Артем, смутно вспоминая табличку над дверью, – а почему вы в этом засомневались?

– А я сменился недавно, – равнодушно поведал портье, – ночью работал Фредерик, а я заступил четыре часа назад. Номера с первого по четвертый были заняты давно, а в пятый постоялец заселился только ночью. Меня зовут Арманд, месье.

– Я запомню, – пообещал Артем. – Ты хочешь сказать, любезный, что ты не видел, как меня этой ночью доставили в гостиницу?

– Вас… доставили? – почесал затылок портье. – Что вы этим хотите сказать, месье? Вы неважно себя чувствовали, были подшофе? Фредерик сказал, что вас доставило такси в начале ночи, клиент очень обрадовался, когда узнал, что в «Сезанне» имеется свободный номерок…

– А где его можно найти, – перебил Артем, – сменщика твоего?

Портье недоуменно посмотрел на постояльца, затем уставился куда-то под стойку, словно выискивал в перечне экстренных телефонов номер скорой психиатрической помощи. Пожал плечами.

– Его нигде нельзя найти. Фредерик после смены уезжает в Мориц – у него там загородный дом и никакого телефона. Если вы не против, конечно, месье, прогуляться на такси два часа туда, а потом столько же обратно.

– Забудь, дружище, – улыбнулся Артем, – подумаешь, проблемы. Вселился так вселился. Пьянство до добра не доводит, это давно известно. А скажи-ка, любезный, в этой тельной гостинице, правда, всего пять номеров?

– Увы, месье, – кивнул портье, – в принципе, на третьем этаже еще пять, но месье Манблу – хозяин нашего «Сезанна» – затеял на последнем этаже ремонт. Проход туда перегорожен, вход только со двора, рабочие на днях вынесли всю мебель. Не волнуйтесь, месье, этот ремонт никак не скажется на вашей жизни в нашей гостинице. Вы его попросту не заметите. Да и месье Манблу уехал в Лозанну на несколько дней…

Настенные часы над головой работника показывали половину двенадцатого. На руке часов не было – видимо, работники «ведомства» Ватяну решили, что незачем пленнику быть в курсе текущего времени (а может, часы понравились). Портье проследил за его взглядом.

– Эти часы спешат, месье. Каждые сутки они убегают на минуту вперед. А Фредерик не имеет привычки подводить стрелки, так что…

– А это действительно Швейцария, дружище? – перебил Артем.

– Что вы хотите сказать? – вытаращил и без того выпученные глаза портье.

– Просто удивляюсь, – засмеялся Артем, – что в Швейцарии могут врать часы.

– Не стоит удивляться, месье, – сказали за спиной на ломаном французском, – знаменитый швейцарский сыр орфор нам тоже не понравился. Сплошная плесень, и такое ощущение, что жуешь мокрую трухлявую головешку. Часы, по крайней мере, безвредны для здоровья.

Артем обернулся. Эти двое подошли бесшумно. Статная блондинка в черном платье, с надменным, несколько вызывающим взглядом, и улыбчивый блондин в круглых очках с крупными диоптриями.

– А как насчет банков? – брякнул Артем первое, что пришло в голову.

– А что банки? – не понял блондин.

– Швейцария славится тремя вещами, – объяснил Артем, – сыром, часами и банками.

– Швейцарские банки выше всяких похвал, – сообщила блондинка, – но это для тех, у кого есть очень много денег. А у нас с Хайнцем не есть очень много денег, поэтому для нас важнее сыр.

Блондин засмеялся и щелкнул пальцами в сторону портье.

– Любезный, дай ключи от первого номера. Ты сегодня не очень проворный, нет?

– Простите, – крякнул портье и потянулся к стене.

– Меня зовут Хайнц, – приветливо сообщил блондин, – а супругу – Руби, – светловолосая дама снисходительно кивнула, – а вообще Швейцария очень гостеприимная страна. Мы сами из Штральзунда. Север Германии. Слышали о таком городе?

– Бывшая ГДР, – вспомнил Артем. – Я тоже не местный. Зовите меня Арти – это производное от сложного славянского имени. Не удивляйтесь – мои предки из России.

Он внимательно следил за лицами новых знакомых. Люди Ватяну (или какого другого подчинения) прекрасно осведомлены о личности вредного русского. Но «истинные арийцы» предпочли не выставлять свою осведомленность. Блондинка Руби удивленно приподняла выщипанные брови, Хайнц изобразил море любезности, рассыпался мелким бесом, высказав глубокую убежденность, что нет (и никогда не было) более дружественно настроенных наций, нежели немцы и русские. А две мировые войны – это так, досадное недоразумение.

Они удалились неспешной походкой, ступили на лестницу. Руби взяла супруга под локоть. Дойдя до поворота, они дружно обернулись, смерили русского внимательными взглядами. Артем приветливо помахал двумя пальчиками. Чего ему стоила эта приветливость, лучше не говорить.

– Еще вопросы, месье? – вкрадчиво осведомился портье, о наличии которого Артем забыл. Он вздрогнул.

– Да нет, дружище, – пробормотал он по-русски, – у матросов нет вопросов, и вообще суду для начала все понятно…

Он с подозрением уставился на входную дверь. В мутном стекле угадывались очертания здания напротив. Мимо гостиницы, весело смеясь, прошагала шумная ватага. Он сделал несколько неуверенных шагов. И вдруг остановился. Страшно стало. Выйти на улицу казалось страшнее, чем оставаться в гостинице, напичканной подозрительными элементами. Если он выйдет, он невольно должен прогуляться до банка «Летуаль». А сможет ли вернуться обратно? Вдруг его там ждут? Заставят войти, опустошить сейф, а на обратном пути – по башке…

– Что-то не так, месье? – взволновался портье.

– Не так, – пробормотал Артем, – забыл кое-что в номере. Вернусь, пожалуй.

«А ведь что-то здесь не так, – думал он, медленно поднимаясь по лестнице, – люди Ватяну должны были доставить меня в Мартиньи и тупо сопроводить в банк. Происходит что-то другое. За мной, безусловно, следят. Ясен хрен…» – он невольно притормозил, осененный догадкой. Дело происходит следующим образом. Выманить Ватяну из Карпат, разумеется, не удалось. Но то, что в сейфе «Летуаль» что-то имеется, сомнению не подлежит, и силы для извлечения данного «нечто» задействованы внушительные. Ватяну уверен, что наблюдать за Артемом будут не только его люди. Но и тайное судилище покойного Ангерлинка, а возможно, кто-то еще – например, те, на кого работала дважды покойная Анюта.

Им интересно знать, кто эти люди. И вполне возможно, в гостинице присутствуют не только наймиты Ватяну, но и их прямые оппоненты, включая коллег Гергерта.

Ну что ж, в этом имеется определенная доза успокоительного.

– Ах, какой приятный молодой человек, – сказали игриво на чистом королевском.

Он устал уже вздрагивать. Но ключ, которым он пытался расковырять замочную скважину, дрогнул, вывалился на коврик.

– Ах, я вас, кажется, немного испугала…

В соседние «апартаменты» под номером четыре входила какая-то расклешенная рыжая лиса. Молодая, на вид не больше двадцати пяти, узкая мордашка, остренький носик. Обилие материала на штанах с лихвой компенсировала короткая маечка, открывающая в полной красе впалый живот.

– Здравствуйте, – сказал Артем, вспоминая английские слова, – вы всегда так неслышно подкрадываетесь?

– Ни разу, – засмеялась девушка, – просто вы так углубились в свои мысли, что полностью потеряли слух. Меня зовут Элис, я приехала из далекой Шотландии на конференцию психологов, которая должна состояться на будущей неделе в одном из пригородов Мартиньи. А вы?

«Врет и не краснеет», – подумал Артем.

– А меня зовут Арти, – ядовито сказал он. – Можно – Артамон. Приехал из далекой России на конференцию психов, которая, кажется, уже началась.

Девушка не обиделась. Она засмеялась.

«Что за факинг Элис?» – подумал Артем, поднял ключ, мгновенно справился с замком и резко толкнул дверь.

Серая мышь в застиранном переднике резко отпрыгнула от кровати и уставилась на него, хлопая глазами.

– А вы еще кто? – он постарался, чтобы голос звучал ровно и сердито.

– Я горничная, месье, – пролепетала девушка, покрываясь пунцовыми пятнами, – пришла, чтобы застелить вам чистое белье.

– Скажите, пожалуйста, – пробормотал Артем, исподлобья озирая «складки местности», – а это так принято в вашем заведении – входить в номер, не сообщив об этом постояльцу?

– Я стучалась, месье, – пролепетала девушка, – вы оставили дверь не запертой.

– И вы вошли и захлопнули ее.

– Это вышло случайно, месье…

– Вы просто задумались, понимаю. Спасибо, девушка, но не стоит, видимо, менять белье, на котором я проспал всего одну ночь.

– Стоит, месье, – она справилась с растерянностью, – мы меняем постельное белье каждый день. Так принято в гостинице «Сезанн». Простите, если доставила вам неудобства, но я уже закончила.

Кровать действительно сияла ненормальной накрахмаленной белизной.

– Ладно, не обижайтесь, – проворчал он, – голова просто сегодня чужая… Вам не составит труда принести…м-м, ацетилсалициловую кислоту?

Девушка наморщила трогательно узкий лобик.

– Вы хотите сказать, аспирин, месье?

– Точно, – кивнул Артем, – все время забываю это слово.

Голова действительно разболелась самым изуверским образом. Он принял из щуплых ручонок горничной бокал с шипучим средством, поблагодарил, выпроводил ее за порог. Подождал, пока начнется действие снадобья, рухнул на кровать в полном обмундировании и уснул…

Проснулся с твердой мыслью: пора прогуляться. Созрел. Сколько ни оттягивай удовольствие… Да и без сигарет тоскливо жить на свете. Он попил сырой водички из-под крана, прилизал взбудораженный вихор на затылке, решительно распахнул дверь.

На втором этаже никого не было. На первом – тоже, за исключением спины портье Арманда, который ковырялся в каких-то ящиках.

Артем неслышно миновал сумрачный холл, вышел на улицу.

Ощущение неуклонно наступающего вечера. Еще не сумерки, но солнце уже склонилось за крыши домов, флюгер на кровле старого каменного особняка обрисован оранжевой каймой. Движение пешеходов по брусчатой мостовой уплотняется, а вот машин почти не видно. Люди бродят туда-обратно, смеются, развлекаются. Молодежь с модными рюкзачками и дредами, пожилые швейцарцы с нормальными человеческими лицами…

Он вдохнул полной грудью, замер посреди тротуара под неброской вывеской «Сезанн», вынудив симпатичную брюнетку сделать непредусмотренный маневр. Ухоженная улочка в обе стороны. Многочисленные магазинчики, кафе, выходящие столиками на середину тротуара. Очень мило и привлекательно, если не вспоминать, зачем ты тут. Ладно, – он отбросил подальше тревожную мысль, – сколь веревочке не виться… Купить хороших сигарет, с чувством насытиться в опрятном заведении, а потом можно «бесцельно» прогуляться по четной стороне дороги…

Он стоял у афишной тумбы и не мог понять, что на ней написано. Дело не в незнании немецкого языка (а в Швейцарии немецкий и французский как-то причудливо соседствуют и почти переплетаются). Сердце бешено колотилось, аршинные буквы расплывались, смысл не оседал. Он всеми клеточками задней части тела чувствовал, что за ним недобро наблюдают. В глубине души он понимал, что сие неизбежно и что особой беды в ближайшее время это не навлечет: вряд ли к нему подойдут и силой втолкнут в банк. Но все здравое осталось во вчерашнем дне, под толстым слоем страха. Кто-то толкнул его в плечо, проходя мимо. Засмеялась девушка. Он дернулся, словно отгоняя комара. Отодвинулся от тумбы.

Он стоял на углу дома под номером 32. За переулком наблюдался аккуратный сквер с елочками и цветниками. Здание банка – кирпичное, высокий фундамент, скромный фасад – пряталось за аллеей и компактным фонтаном, состоящим из мраморной чаши и игривых купидонов. Мимо фонтана степенно прохаживалась мамаша с коляской. По другую сторону разгуливал банковский охранник в голубой жизнерадостной униформе.

Собравшись с духом, Артем перескочил переулок, подошел поближе. Закурил, любуясь на старинную католическую церковь, украшенную роскошным мозаичным порталом. Обогнул фонтан, снова закурил. Мамаша с ребенком, видно, исчерпали лимит времени на прогулку: неторопливо удалялись. Поскрипывала старомодная коляска.

– Прошу прощения, месье, вы случайно не в банк? – вежливо спросили сзади.

Спина покрылась ледяной коркой. Он повернулся с каменной физиономией. Подошел тот самый охранник в голубой униформе. Молодой парень с добродушным лицом. Бэйдж на груди утверждал, что «податель сего» действительно трудится в банке «Летуаль». Ни оружия, ни наручников, ни дубинки, ни паршивого шокера или газового баллончика. Но банки лучшие в мире. О, благословенная европейская страна…

Глупо отнекиваться. Не сегодня-завтра его все равно увидят входящим в банк.

– Да, я хотел бы заглянуть в ваше заведение, – согласился Артем, – но для начала подышать немножко свежим воздухом, а то неважно, знаете ли, себя чувствую…

– О, мне очень жаль, месье, – страшно расстроился добродушный малый, – но в банке рабочий день закончился полчаса назад. Все сотрудники, ответственные за работу с клиентами, уже разошлись. Вы же клиент нашего банка?

«Грабитель», – чуть не сорвалось с языка, но он прикусил язык. Кивнул. Охранник еще больше расстроился.

– Как же вы, месье, так подзадержались?

Пробки… – он опять прикусил язык. – Ничего страшного, любезный, – он заставил себя улыбнуться, – завтра постараюсь успеть. Вы работаете завтра?

– Разумеется, месье. Мы открываемся с восьми утра…

Он стремительно зашагал прочь – пока охранник не передумал. Не судьба. Оно и к лучшему. В желудке зверски рычало. Нужно еще раз с чувством поесть, покурить, может даже, выпить чего-нибудь покрепче после сытного ужина, и пусть горит оно все синим пламенем…

Он с толком, с расстановкой поужинал в открытом заведении, предпочитающем кормить посетителей морепродуктами. Сидел, смакуя тяжеловатое полынное вино, наблюдая за вечерней жизнью городка. На его физиономии прочно запечатлелось неприступное выражение: никто не пытался с ним заговорить, познакомиться. Когда на город улеглись плотные сумерки, он поднялся, побрел по кромке тротуара. До гостиницы «Сезанн» путь неблизкий, но никуда не надо сворачивать…

«Извините, свободных мест нет», – сочувственно вещала табличка на входной двери.

– «Сезанн», откройся, – пробормотал Артем, исподлобья озирая громоздкую дверь.

«Сезанн» не открылся. Пришлось потянуть на себя дверную ручку.

«Ну что ж, – подумал он, – эти ребята имеют полное право учинить тебе „темную“.

– Ах, какая удивительная встреча! – воскликнула рыжая лиса Элис, чуть не сбив его с порога. Она прошмыгнула мимо него на улицу, овеяв запахом каких-то «спортивных» духов. Артем оторопел.

– Опять я вас испугала? – она засмеялась. – Простите, я не нарочно. Уже нагулялись, господин Артамон? Как ваша конференция психов?

– В разгаре, – пробормотал Артем, – вы собрались поужинать, Элис?

– А вы хотите составить компанию?

– С удовольствием бы, Элис, но…