Колесница времени Степанова Татьяна

Глава 26

На нервах

Марта Монро, о которой рассказывали Кора и Маришка, в этот вечер сидела перед старым трельяжем в съемной квартире у метро «Динамо».

Ох, динамо, динамо…

Уже в черных чулках и туфлях — обряд облачения в них только-только закончился, и пара чулок валялась рядом на грязном неметеном полу. Марта сделала на чулках несколько затяжек, и прямо на ляжке образовалась гигантская дыра.

Ох, динамо, динамо…

Вся на нервах…

Марта резкими движениями наносила на свои пухлые щеки толстый слой тонального крема. Крем ложился неровно.

Она не пела в этот день в ванной. Слова песен, точнее отрывки, не шли с языка.

Вся на нервах.

И погода — дерьмо.

И мир — куча дерьма.

Взяла карандаш, начала подводить брови. Тонкий черный грифель сломался. Она швырнула контурный карандаш на пол.

Пальцем поелозила в баночке с румянами и наложила на скулы две стрелки, потом начала размазывать. Осталась недовольна результатом и снова взялась за тональный крем.

Когда она стала красить накладные ресницы, то обратила внимание, что рука ее дрожит.

В клубе «Шарада», если заметят, скажут — квасить надо меньше, Монро.

Кто бы квасил, ребятки…

Ребятки-крысятки…

Кобели и сучки…

Она мазнула тушью мимо ресниц, и под бровью образовалась черная полоса. И что за вечер такой!

Вся на нервах, вся на нервах…

Она послюнила палец и стала стирать тушь с века. Потом продолжила остервенело красить ресницы.

Марта Монро…

Белесый блондинистый парик ждал своего часа на распялке на трельяже. Волосы Марты покрывала сетка телесного цвета. Голова с толстыми щеками напоминала по форме грушу.

Где мои семнадцать лет…

На Большом Каретном…

И там про пистолет что-то…

Марта страдальчески скривила губы — нет, не поются песни сегодняшним вечером. Это оттого, что на душе снова скребут кошки.

Снова здорово…

Живите богато…

А вот не получается никак…

Этот мир придуман не нами, этот мир придуман не мной…

Марта протянула руку к парику, напялила его.

Ну вот, так много лучше — пышная шевелюра уравновесила эти толстые щеки.

Надо худеть…

Марта погрозила себе пальцем в зеркале.

Затем достала из туго набитой вечерней сумки помаду.

Нежным движением…

В одно касание…

Алый рот, созданный для поцелуев…

А потом на стекле бокала остается помадный след.

И на мужском члене тоже — след от алой помады.

Ах, какой грандиозный стояк…

Стояк постоянный…

На всех…

И это уже никак нельзя исправить.

Или все же есть способ?

Марта густо, жирно красила помадой свои губы.

Затем она надела на черное, утягивающее толстые телеса боди розовое платье с блестками и новый белый меховой жакет. Утепляться так утепляться.

Таксист, пригнавший машину, позвонил от подъезда.

Пора в клуб.

И опять все повторилось — мочевой пузырь властно объявил о своем намерении. И Марта в мехах зашла в туалет. И там снова раскорячилась над очком, исхитряясь, как бы не залить ластовицу своего боди желтой обильной струей.

А то провоняешь еще мочой…

А с пузырем треклятым надо что-то делать…

Сходить к урологу? Но желание мочиться настигает ее, скажем так, лишь в определенные моменты.

Поймет ли это уролог — вот вопрос.

Глава 27

Большой

— Надо после чая выпить кофе за твою интуицию, Лилечка, — объявила Катя, когда они покинули квартиру на улице Космонавтов.

В Прибрежном все недалеко друг от друга: ОВД, центральная площадь, набережная Москвы-реки. Отыскали кафе, сели у окна и заказали — Катя латте, Лиля Белоручка крепкий двойной эспрессо.

— Все три убийства связаны, — констатировала Катя, — теперь это очевидно. И ты не просто угадала, но… Лиль, ты сделала самый главный вывод о связи на одной лишь детали — отсутствие гильз. А теперь мы выяснили, что…

— Хорош хвалить меня. — Лиля добавила в кофе сахара из сахарницы-дозатора. — Это дело — как вот такая сахарница: мы новую информацию получаем постепенно и равными порциями. Как эта сахарница устроена, чтобы не все сразу высыпалось, а частями, так и это дело. Только как все в деле устроено, мы пока не поняли еще.

— Семья и окружение моей подруги Жени были знакомы со всеми тремя жертвами. — Катя чертила на салфетке. — Что у нас получается? Третью жертву, Фархада Велиханова, знали все без исключения. Вторую жертву, Анну Левченко, знал Данила. Находился с ней, возможно, в отношениях.

— Возможно также, с ней были знакомы Герман Дорф и Геннадий Савин, и опять же твоя подружка и ее отец и мачеха-тетка. Раз Анна являлась девушкой Данилы, может, он ее в дом приводил? А она посты в «Живом журнале» против Лопыревой печатала.

— Да, это вполне вероятно, — согласилась Катя. — Первую жертву, Василия Саянова, знали двое — Герман Дорф и Геннадий Савин. Раз Данила — завсегдатай «Шарады», то и он мог знать паренька. Могла знать Саянова и Анна Левченко.

— Но вот что нам до сих пор не ясно — так это связи между жертвами. Были ли они знакомы между собой, хотя… Может, это уже и не так важно.

— То есть как это не важно? — удивилась Катя. — Это азбука розыска.

— А тут все гораздо сложнее, чем азбука, — ответила Лиля. — Я сердцем чувствую. И опять же эти гильзы треклятые, их отсутствие. Ты права — сверхчеловеческие усилия надо было приложить там, в темноте под дождем на аллее, чтобы отыскать обе стреляные гильзы. Вроде совершенно невероятная, непосильная задача. И тем не менее убийца их отыскал и забрал с собой, как и в двух прежних случаях.

Катя подумала про себя: Лиля, может, все проще, может, это вы их там не нашли, уголовный розыск. А гильзы лежат где-то в кювете.

Но Лиля словно услышала эти скептические мысли.

— Знаю, о чем думаешь, — это мы лопухнулись и не нашли. Мы дважды все там прочесали с металлоискателем, квадрат за квадратом во всех направлениях. И потом…

— Что потом?

— Я еще туда дважды возвращалась с металлоискателем, уже сама, одна, — призналась Лиля, — нет, ничего не нашла. Это как идея фикс у меня теперь: отсутствие того, что должно быть непременно.

— Лиль, я верю в твои идеи фикс, — усмехнулась Катя.

— Что нам говорит тот факт, что гильзы с места преступления убийцей изымаются? — рассуждала Лиля. — Лишь одно — убийца хочет лишить нас возможности идентифицировать по гильзам оружие. Тот самый пистолет. А о чем этот факт говорит? О том, что убийца не желает, чтобы мы связывали все три убийства.

— Или это оружие уже где-то раньше светилось. Из него уже стреляли и убивали. — Катя внесла свою лепту в догадки.

— Наемник? — Лиля мешала в чашке эспрессо ложечкой. — Кто-то нанял киллера, чтобы убить всех троих?

— Кто-то из них, — тихо сказала Катя. — Чем не версия, а? А убийца профи, и у вас в банке данных его пушка висит.

— Логично, — согласилась Лиля, — и без гильз нам ее не вычислить никак.

— А какие мотивы для убийств? — Катя пожала плечами. — Возьмем Данилу… он парень… странный.

Лиля покосилась на подругу.

— Такой красавец, я просто обалдела, когда он в кабинет тогда вошел на допрос, — сказала она. — Ему бы в кино сниматься. И даже эти ссадины зажившие у него на лице ему чертовски идут.

Катя в свою очередь покосилась на подругу. Потом улыбнулась:

— Он воюет дома, хотя вроде бы нет никаких причин. Сыт, ухожен, богат, живет на деньги семьи, бездельничает, то есть занимается тем, чем хочет. А с домашними конфликтует. Но это относится лишь к Лопыревой, его тетке, и отцу, как я заметила.

— Мачеха… комплекс Гамлета у парня.

— У Гамлета в пьесе отчим-дядя, — Катя кивнула, — хотя да, похоже, только наоборот. Ну ладно, какие могут быть мотивы у Данилы? Убил Анну — хотел покончить с их связью, может, она забеременела от него?

— Нет, насчет беременности судмедэкспертиза ничего не выявила.

— Ладно, не беременна. — Катя вспомнила, что им рассказывала карлица Маришка про туалет в клубе. — Хотел избавиться от надоевшей любовницы? Так мог просто бросить. А Саянов? Может, Данила Анну у парня отбил, тот ревновал и он убил ревнивца?

— Анне Левченко двадцать семь, а Васе Саянову девятнадцать. Все, конечно, возможно, но…

— Опять не вяжется. А мотив для убийства шофера какой тогда? Фархад мог что-то знать, мог шантажировать?

— Раз человек из обслуги, значит, сразу шантаж, раз имел место роман, значит, убийство по страсти — нет, это все самые банальные версии, — Лиля качала головой, — хотя… банальность порой дает самое простое объяснение. Но эти наши банальности пока ничего толком не объясняют.

— Ты поставишь в известность коллег из МУРа о том, что все три случая, возможно, связаны? — спросила Катя.

— Законтачены на клубе «Шарада» и семье твоей подруги? Нет, я данную информацию попридержу.

— Но это сразу откроет новые возможности для розыска и…

— У меня есть свои возможности для розыска, — возразила Лиля, — именно из-за клуба «Шарада» и этих двух наших помощниц Коры и Маришки… Я знаю, как наши действуют. Может, раньше я бы и поделилась информацией, стала бы сотрудничать. Но после случая с этим подонком из Лиги кротких… Нет. Они в клубе свои порядки начнут наводить и причинят людям зло.

— Лиля, это уголовный розыск, ты же там работала, почему сейчас говоришь, что твои коллеги причинят зло?

— Потому что подонков из Лиги кротких прикрывают. У них мощная крыша. Мне звонили уже несколько раз. Из разных мест, — Лиля сжала губы, — требовали отпустить эту скотину. Сначала говорили: ну что вы, коллега, затеяли, из-за какого-то пузыря с зеленкой и пары синяков… Я их послала. Стали давить — о, они это умеют. Я объяснила: дело о хулиганстве и подозреваемый останется под арестом. Мне уже открытым текстом — отпускайте из-под стражи. Я говорю — ладно, но только накануне все так сложится в изоляторе, что его в другую камеру переведут. А там у вора в законе Анзори Глухого день рождения, юбилей на нарах, и лучший подарок ему — мягкая теплая задница. Не подумайте, господа хорошие: урки не геи, которых вы так не любите. Просто жизнь заставляет, плоть требует. Сокамерники подарят вашего протеже Анзори Глухому. А потом пусть катится, зад зашивает у хирурга.

— Ты и правда хотела…

— Нет, — Лиля покачала головой, лицо ее снова стало каким-то серым, — нет, конечно. Но как я еще в такой ситуации могу блефовать? А сейчас время такое — звонят. И они только один аргумент понимают — силу. С волками жить — по-волчьи выть.

Она допила свой кофе.

— Клуб «Шарада» нам еще пригодится, — сказала она после долгой паузы. — Кору бородатую и карлицу я в обиду не дам. Возле клуба Саянова убили — и заметь, ни Кора, ни Маришка этому убийству не удивились. Они ко всему там привычные. Ни в какую защиту они не верят, ни в МУР, ни в правосудие, ни в суд. Я это по их глазам читаю. Думаешь, мне, майору полиции, десять лет органам правоохранительным отдавшей, легко это осознавать? И вот такому раскладу, такому новому порядку я не намерена подчиняться.

— Ладно, мы сами раскроем эти убийства. Без МУРа. — Катя допила свой латте тоже. — Только если честно, не хочется выть по-волчьи, Лилечка.

Лиля слабо, как-то растерянно улыбнулась.

Мы не должны терять почву под ногами…

Мы еще можем цепляться за какие-то профессиональные идеалы…

Катя думала об этом, и три убийства словно отходили на второй план. Но ведь именно это самое главное, весь смысл в этом — раскрыть.

Вещи, что казались раньше сами собой разумеющимися — например, сотрудничество с коллегами из других ведомств и управлений и обмен информацией — теперь будто в иной плоскости.

Точки опоры… незыблемые прежние точки опоры — сейчас тоже утрачены, так, что ли?

Катя гнала от себя такие мысли.

Настроение ее резко упало. В этот день, кроме тягостных дум, не приходило на ум ничего.

А в десять вечера ей на мобильный неожиданно позвонил Данила.

— Привет, это я.

На том конце играла громкая музыка. Голос Данилы приглушен.

И мысли Кати как-то сразу все рассыпались на кусочки, подхваченные ритмом этой музыки.

— Билеты на завтра, на премьеру.

— На завтра?

— Ты же сказала, что пойдешь со мной в Большой.

— Данила, я…

— «Легенда о любви».

— Что?

— Балет так называется. Они возобновляют его. Завтра премьера. Вся Москва сползется глазеть. Где мы встретимся?

— Давай у театра.

— Я могу за тобой домой заехать, диктуй адрес.

— Нет, у меня завтра много дел. Лучше давай у театра.

— Хорошо, — Данила кротко согласился, — в половине седьмого у белых колонн.

— Спасибо тебе.

— За что?

— За билеты в Большой. — Катя усмехнулась.

— Я тут думал…

— О чем?

— То есть вспомнил… ты и правда в школе никогда не носила косичек, как моя сестра Женька. Все, до завтра!

Катя смотрела на погасший экран мобильного, Данила дал отбой. Этого парня, как и других, они подозревают в совершении убийств. Этот парень только что назначил ей свидание с походом в театр.

Этот парень — брат Жени…

Его тетка Раиса Лопырева открыто намекнула тогда за столом: Катя ему понравилась, и предупредила, что Катя — мужнина жена.

Завтра они встретятся, и уже не под недреманным оком семьи в Прибрежном.

И…

Нет, нет, нет…

Но даже Лиля отметила, что Данила красив как бог.

И тут Катя с тупым изумлением поняла, что завтра — выходной, суббота. И ей нечем заняться до самого вечера. Или есть чем?

В десять утра в субботу Катя уже сидела в кресле в салоне красоты на Фрунзенской набережной.

Такси она вызвала на шесть и к белым колоннам Большого не опоздала ни на минуту. Как много народу! Театр, премьера…

Поток зрителей тек в фойе, вокруг колонн крутились спекулянты билетами, предлагавшие лучшие места в партере за баснословные суммы. Катя огляделась — ну вот, я тут, а парень опаздывает.

— Добрый вечер.

Нет, он не опоздал, он просто подошел сзади.

— Привет. — Катя чувствовала — он разглядывает ее оценивающе.

И тут Данила молча взял ее руку, словно они давно уже были сложившейся парой, и повел в фойе.

Большой театр…

Катя вздохнула полной грудью — сам воздух его…

Очень много позолоты, сусального золота, нарядная столичная публика. А зал — алый с пурпуром. Золото, золото, золото ярусов.

Билеты Данилы оказались в ложу первого яруса. Идеальный обзор сцены, закрытой золотым занавесом.

— Красиво тут стало после ремонта, — сказала Катя.

Данила галантно усадил ее — в ложе их только двое. Он сел рядом.

— Девушку свою сюда на балет водил? — спросила Катя.

— Какую девушку?

Ту самую, убитую в машине, — девушку по имени Анна, что писала посты в блогах. Мне назвать вот сейчас ее фамилию и имя? И все испортить? Он с удивлением поднимет брови — откуда знаешь, а потом… он догадается, он же умный мальчик, Данила, и всегда им был.

— Женя сказала, что у тебя водятся время от времени.

— Я провожу время. Точнее, убиваю его.

— Время? — уточнила Катя.

— Угу.

— А как еще ты убиваешь? — спросила Катя.

Данила посмотрел ей прямо в глаза — нет, он уже не оценивал ее и не раздумывал, как ответить. Что-то иное в его взгляде в упор.

И тут в их ложу вошел Герман Дорф. Катя обратила внимание — Герман в смокинге. Данила в черном костюме и белой рубашке без галстука, а этот — в смокинге.

— Добрый вечер, — поздоровался Герман, — Катя, вы ослепительны.

— Спасибо, Герман. — Катя подумала — он не удивился, увидев ее в театре рядом с Данилой. Ну конечно, там за столом, дома, он слышал его предложение про Большой. И это первый случай, когда Герман обратился к ней напрямую — и надо же, с комплиментом.

— Заметили, что в этом сезоне сплошь и рядом в афишах «Борис Годунов», — Герман встал у парапета ложи, спиной к залу. — Типа, достиг я высшей власти, но счастья нет моей душе. Ну, все нет и нет, типа того.

— Тут сегодня, вообще-то, балет «Легенда о любви», — сообщил Данила.

— Правда? Я даже в программку нос не сунул. Думал, опера. Многие театры царя Бориса ставят. — Герман понизил голос до шепота: — А начнут театры сплошь и рядом вдруг ставить пьесу «Дракон», то в театры отправят ОМОН.

— А почему шепотом? — спросил Данила.

— Вырабатываю привычку.

— Ты шепчешь на ухо всем и каждому, Цинна. Ты шепчешь то, что можно всем сказать громко. И до того засел в тебе такой недуг, что на ухо, Цинна, ты и Цезаря хвалишь.

— Иди ты со своим Горацием.

— Это Марциалл, эпиграммы, — пояснил Данила. — С кем ты сегодня тут?

— А вооон в проходе… Группка активистов из КСПП — это коммунистический союз православных передовиков, — Герман осклабился, — таежный пул из Сибири. Комитет Раисы Павловны пригласил их на «круглый стол», а это, так сказать, столичная культурная программа для них. Организовал, чтоб увидели Большой во всей красе. А то они только концерты металлистов запрещать там у себя горазды да в академгородке крестные ходы предложили устраивать во ниспослание «нобелевки».

— А вон те не твои? — Данила кивком указал в партер, где у лож бенуара тоже стояла маленькая группка особняком.

— Эти нет.

— Питерские, — констатировал Данила, — по кислым усатым мордам сразу видно — питерские. По нечищеным ботинкам, засаленным пиджакам, футболкам грязным и немытым ушам. Им Большой до фени — они тут столичную либеральную крамолу приехали бдить. Нагайки в трусах прячут.

— Голые ноги у балерин, — хмыкнул Герман, — разврат! Оскорбление чувств верующих.

— А вон там слева в партере в пятом ряду с краю — видите деятеля? — Данила облокотился о парапет. — Зачем пришел на балет? Он с планшетом не расстается — объявил, что списки «пятой колонны» составляет. День и ночь в Интернете шурует — подсчитывает количество критических постов и комментариев, якобы за десятый миллион уже перевалил. Все, мол, продались, агенты кругом, все — «пятая колонна». Куда списки-то будет направлять — вот интересно?

— Раиса Павловна его к диалогу хотела привлечь за «круглым столом», а он ее послал — мол, и комитет инициативный продался, тоже все там агенты влияния, только очень уж ловко маскируются. Раиса Павловна от таких обвинений аж дар речи потеряла, — снова хмыкнул Герман.

— Другого бы в психушку давно упекли, под душ Шарко, на сеансы успокаивающей мастурбации, — Данила смотрел в партер, — а этого берегут. А вон того видите — один как перст в ложе бельэтажа. Спит старик. Когда-то про него говорили, «зажигал красиво». А сейчас порой проснется, лишь прохрипит: «Бешенство матки — оттого и майдан! Выберем царя!» — и снова в пограничное состояние между сном и явью — бултых.

Катя смотрела в партер. Публика заполняла зал — премьера, ни одного свободного места. Очень много красивых женщин.

— Сейчас начнется. Ну, я пошел, приятного вечера, — Герман скользнул взглядом по Кате.

Катя кивнула ему — и вам того же, потом снова посмотрела в партер, затем вверх — на хрустальную, уже начавшую тихо гаснуть люстру, и…

Она уловила движение Данилы. Обернулась. На его левой руке на сгибе между большим и указательным пальцами — белый порошок. И он втянул его, резко вдохнув.

Закрыл глаза.

— Доза в Большом — кайф.

— Данила…

— Я не наркоман, — он обернулся к Кате.