Странники войны Сушинский Богдан

Девятнадцатилетняя девушка. Залитая луной комната. Проникающая через приоткрытую форточку сосновая пряность ночи...

Рейхсфюрер так и не разделся. Полулежа в низком кресле, он из-под приоткрытых век сонно проследил за тем, как, вздрагивая и стеснительно вздыхая, девушка раздевалась, и теперь в трепетном ожидании продолжал наблюдать, как, усевшись на высокой металлической кровати, очень напоминающей те, которые можно видеть в любой из солдатских казарм, и сложив руки на груди, Инга с томным недоумением смотрит на того, кто должен стать ее первым мужчиной.

Гиммлер не допустил в «лебенсборн» ни своего адъютанта, ни охранников. Он прибыл сюда инкогнито, в коридорах «лебенсбор-на» показывался только в белом медицинском халате да и то лишь в административной части, в которую сегодня ни одного из сотрудников не пропускали, и никто, кроме коменданта «Святилища арийцев» да еще Инги, не знал, что их богоугодное заведение посетил сам рейхсфюрер СС.

«Обязательно ли ложиться с ней? — размышлял Гиммлер. — Наслаждайся тем, что видишь: посреди воины, между Восточным и Западным фронтами, сидит перед тобой оголенная юная арийка, которая ждет тебя, желает тебя; которая решилась принять тебя как своего первого мужчину... Первого ли? — вдруг усомнился Генрих, ерзая в кресле, каждое движение в котором откликалось слегка приглушенным полуревматическим поскрипыванием. — Да нет, вряд ли Аненэрбе позволит себе допустить подобное...»

...Французское шампанское, замок посреди горного массива и девичья грудь, отражающая, словно Александрийский маяк, лунное сияние... Даже сейчас, пребывая на вершине власти, Генрих все еще позволял себе вспоминать, что восхождение свое начинал-то он с самого что ни на есть дна общества, с пропахших спермой матрасов дешевых провинциальных отелей; с сутенерства, безденежья, с тюремной камеры уголовника, обвиненного в убийстве своей сожительницы. Вот эти экскурсы в прошлое и позволяли ему восхищаться всем тем, что для многих «чистых аристократов» являлось жизненной обыденностью.

Что бы там ни говорили о фюрере, о его сумасбродстве и тиранстве, он, Гиммлер, оставался преданным вождю, служил ему, обожествлял его, не представляя режим без себя, а себя — без режима.

— Вы не желаете меня, господин рейхсфюрер? — Инга поклялась коменданту, что никому, никогда и ни при каких обстоятельствах не сообщит о своем свидании с Гиммлером. Тем не менее рейхсфюрер был не в восторге от того, что эта девица все же знает, с кем имеет дело.

— Что? — нервно переспросил Гиммлер.

— Вы не хотите быть со мной? — голос у нее был скулящий, как у подброшенного щенка.

— Выпейте вина.

— Нам запрещают пить перед тем, как мы... словом, перед постелью. Офицерам, которые встречаются с нами, тоже. Алкоголь может сказаться на развитии ребенка.

— Вы готовите себя к тому, чтобы иметь от меня ребенка?!

— Госпожа комендант всегда твердит нам, что здесь не бордель, а «лебенсборн», что далеко не одно и то же.

— О, ваш комендант знает в этом толк: в борделях, «лебенсбор-нах», любовных играх.

Гиммлер наполнил оба бокала и попробовал вино. Оно показалось ему восхитительным. Настоящее бургундское.

— Пейте, юная лебенсборянка, пейте.

— Но ведь нам действительно запрещено...

— Запрещаю, как и разрешаю, здесь я. Сколько бы вы ни выпили, мы сотворим самое могучее потомство, которое только можно себе вообразить. Вам уже приходилось бывать с мужчиной? Только откровенно.

— Кажется, однажды была.

— «Кажется»?

— Однажды.

Рейхсфюрер чуть не поперхнулся вином. Эльза уверяла его, что эта лебенсборянка девственна, как Ева — за месяц до первородного греха.

— То есть что значит «кажется, была»?

— Нет, нет, совсем не так, как вы представляете себе. — Инга наконец-то забросила ноги на постель и, поджав их под себя, попыталась прикрыть рубашкой. — Мы с ним всего лишь... тренировались.

— С кем?

— Ну, с тем унтерштурмфюрером, что прибыл к нам из госпиталя. И который, как потом оказалось, ни на что серьезное уже не способен — такое у него странное ранение.

— Очень странное.

Гиммлер опустошил свой бокал, вновь наполнил его и лишь тогда с любопытством взглянул на Ингу Кольген.

— И каким же образом вы тренировались? Здесь что, тоже бывают учения, как на полигоне?

— Почти, — посетовала Инга. — Нас, нескольких лебенсборянок, отобрали для высших офицеров, поскольку арийность нашей крови доказана, начиная еще с 1750-го года. Моя — даже с более раннего периода, с 1700-го, ибо я происхожу из древнего, хоть и не очень известного аристократического рода, и у меня, в отличие от многих других членов «Союза германских девушек», сохранилась родословная.

— Кольген? — поморщил лоб Гиммлер. — Кольген... Возможно...

— Позвольте напомнить, что мой отец, барон фон Кольген, одним из первых среди аристократов вступил в СС. Задолго до великого герцога Мекленбургского, князя Гогенцоллерн-Зигмарингена[83] , с семьей которого мы давно дружны, и прочих... О вступлении коих в Черный Орден[84] так много писали.

В голосе баронессы явственно слышалась ревнивая обида, но ее можно было понять.

— Герцог Брауншвейгский, наследный принц Липпе-Бистерфилд... — иронично ухмыльнулся рейхсфюрер. Знала бы баронесса, что он был решительным противником того, чтобы все эти голубокровные имели хоть какое-то отношение к «Черному корпусу». Уж он-то лучше других чувствовал, с каким презрением встретило большинство аристократов приход к власти ефрейтора Гитлера, создание отрядов штурмовиков СА, а затем и охранных отрядов партии — СС. — Извините, баронесса, но мы давно должны были запретить дворянские достоинства, как это сделали в свое время российские коммунисты. С той только разницей, что у нас обязательно появилась бы новая аристократия — арийская по духу и крови.

Инга растерянно промолчала. Комендант уже как-то предупреждала, чтобы она не кичилась своей родословной, ибо у многих это вызывает раздражение. Стоило бы прислушаться.

— Да выпейте же, баронесса, выпейте, — настойчиво посоветовал рейхсфюрер, прерывая затянувшееся молчание. Проследил, как девушка осторожно, словно ступала на битое стекло, спустилась на пол, взяла бокал, и только тогда предложил: — А теперь объясните, наконец, о какой такой тренировке идет речь. Только сначала выпейте.

— Вы правы, рейхсфюрер, это немного напоминало учения на полигоне, как я себе их представляю, — неожиданно хихикнула баронесса. Само прикосновение к бокалу как-то сразу же придало ей дерзости. — При «лебенсборне» осело несколько эсэсманнов, оказавшихся здесь, как я уже говорила, после госпиталей. Формально они числятся у нас охранниками. Но в то же время в их обязанности входит обучать девушек из «особой группы» тому, как следует обольщать мужчин. Не трогая нас при этом.

— Обычно в роли учительниц-обольстительниц выступают женщины. Во всяком случае, так принято на Востоке.

— У нас их нет. Лебенсборянки все, как правило, совершенно неопытны в подобных делах, а воспитательницам запрещено вступать с нами в какие-либо особые отношения.

— Строгие нравы.

Баронесса довольно резво осушила свой бокал, зажевала его двумя конфетами и совершенно спокойно отнеслась к тому, что рейхсфюрер наполнил его вновь.

— У меня создается впечатление, что коменданту очень не хочется, чтобы из лебенсборянок мы превращались в обычных лесбиянок, — уже более откровенно рассмеялась Инга.

Гиммлер озадаченно ощупал свои скулы, словно ему только что съездили по физиономии.

— Унтерштурмфюрер, конечно, старался, как мог. Но у него это плохо получалось. Уж не знаю, как бы он выглядел, если бы все было по-настоящему, но учитель из него никудышный. Как и партнер.

Только сейчас Гиммлер по-настоящему осознал, что зря теряет время. В общем-то да: девушка, луна, бургундское вино... Но находиться-то в эти часы он должен в Берлине. Путч генералов подавлен, однако аресты все еще продолжаются. И далеко не все заговорщики выявлены. Хотя, кто знает* может, это и к лучшему, что в дни, когда арестовывают людей из ближайшего окружения Фромма и Кейтеля, упрятывают за решетку и казнят цвет германского генералитета, он находится здесь, вдали от неправедной инквизиторской суеты. По крайней мере, никто не сможет обвинить его в чрезмерном усердии и неоправданной жестокости, в которых всех, кто подавляет нынче заговор, рано или поздно конечно же обвинят.

Инга выпила вино и, все еще держа бокал в руке, потерлась коленкой о его колено. Затем довольно похотливо раздвинула ноги и неуклюже оседлала его колени.

«Если ее обучали именно так соблазнять офицеров СС, то далеко она в этой науке не продвинулась», — заметил про себя Генрих, что, однако, не помешало ему поставить свой и ее бокалы на стол и обнять девушку за бедра.

Баронесса подалась к нему, обхватила ногами талию, прижалась грудью к его лицу, обвила руками голову... Но и теперь он не почувствовал никакого влечения к ней, все мужское естество его словно бы предано было библейскому проклятию. В минуты наивысшего порыва, когда девушка готова была слиться с ним, когда плоть ее молила о мужской плоти, рейхсфюреру вдруг вспомнилось окошечко. И десять оголенных девушек.

Но происходило это не в «Святилище арийцев», а в концлагере, куда он прибыл с инспекторской проверкой. Там только что установили замаскированную под душевую комнату газовую камеру, которую намеревались испытать в присутствии самого рейхсфюрера. Для этого же случая подобрали десять самых статных арестанток — еще не отощавших на лагерной баланде, не затасканных охранниками, лишь недавно загнанных за колючую проволоку. Газ в камеру впускали из тех же труб, из которых должна была бы литься вода. Однако дозы в тот день оказались значительно меньшими, нежели требовалось по инструкции — дабы продлить время агонии.

Двери были герметическими, и Гиммлер почти не слышал голосов обреченных — так, сплошной, приглушенный стенами гул. Зато какими яростными, какими «откровенными», эротическими были позы агонизирующих девушек, набитых в камере так, что и умирать они вынуждены были, по существу, стоя. Они метались, словно огромные белые рыбины в стае, рвущейся на нерест, во время которого всем им предстояло погибнуть.

Наблюдая за ними, Гиммлер не ощущал ни жалости, ни раскаяния. Но хорошо помнит, что вид агонизирующих женских тел вызвал у него такое неудержимое сексуальное влечение, что он готов был распахнуть дверь камеры и ринуться в самую гущу этого «непорочного убиения».

«Непорочное убиение — как альтернатива непорочному зачатию», — взбрела ему в голову совершенно неприкаянная, сумбурная мысль. В принципе сия баронесса вполне могла оказаться одной из тех пшеничноволосых оголенных натурщиц смерти.

На оконном стекле появился кровавый отблеск, и Гиммлеру стоило большого напряжения фантазии, чтобы понять, что это отблеск костра. Его жгли на подступающей к замку возвышенности. Оттуда же начала долетать раздираемая несколькими пьяными гортанями солдатская песня.

— Новички развлекаются, — с завистливой тоской в голосе объяснила Инга, заметив, что рейхсфюрер опять отвлекся от того самого важного, чему должен был предать себя в эти минуты. — Они только вчера прибыли и еще не прошли надлежащего медосмотра. Вот почему пока что им позволено пить и отлучаться из замка. Горланят они уже по собственной инициативе.

Гиммлер понял, что сейчас девушке очень хотелось быть с ними у костра. «Первый мужчина», о котором баронесса столько мечтала, представлялся ей ясно не в его, Генриха, физическом облике.

— Завтра же отправлю всех этих бездельников на фронт, — проскрипел зубами Гиммлер, вдыхая терпковатый запах женского тела. И вдруг неожиданно для самого себя презрительно оттолкнул вначале легонько грудь, а затем и все тело девушки.

— Отправляйтесь спать, фройлейн. Никакие низменные страсти разволновать меня уже не могут.

— Я предлагала вам посеять жизнь, господин рейхсфюрер. Вы же предпочитаете сеять смерть.

Берлин —Дрезден — Одесса.

1994—1995 гг.