Странники войны Сушинский Богдан

1

— Нам повезло, господин командующий: пребывание в «Горной долине» удалось продлить еще на неделю. Так что весь этот рай земной...

— Зачем? — мрачно прервал капитана Власов.

Штрик-Штрикфельдт обескураженно взглянул на генерала. Тот только что вышел из ванного зала и теперь стоял в небольшом, пропахшем сероводородом фойе, вытирая полотенцем все еще стекающие по лбу и затылку капли воды. Капитан видел его лицо смутно отражающимся в запотевшем настенном зеркале. Оно было бледным и не по годам стареющим. Что-то происходило с генералом, что-то с ним происходило...

Капитан знаком был с его санаторной картой и знал, что каких-либо серьезных заболеваний у генерала нет. Однако червь душевный все же точил его тело и душу: тоской, ностальгией, раскаянием... — поди знай!

— Еще несколько дней, отвоеванных у войны. Разве этого, господин командующий, мало? — подбадривающе улыбнулся Штрик-Штрикфельдт.

— Наоборот, слишком много, — иронично хмыкнул тот.

— Я-то был уверен, что эти дни еще понадобятся вам. Во всяком случае фрау Биленберг очень надеется, что понадобятся.

Власова всегда коробили убийственно прямолинейные намеки капитана. Однако он понимал, что Штрик-Штрикфельдт источал их не столько из-за недостатков собственного воспитания, сколько из стремления самой Хейди одновременно и добиться своего и сохранить лицо.

— Скажите прямо, капитан, на что вы рассчитываете, чего ждете? — повернулся к нему генерал. Волосы его были гладко зачесаны назад. Худощавый, с запавшими щеками, он был похож на источенного, замученного ночными сменами и попойками кельнера.

«Что она нашла в нем? — с грустью подумал капитан. — Не будь он командующим, Хейди вообще вряд ли задержала бы на нем свой взгляд».

— Вы не так поняли нас, — Штрик-Штрикфельдт все еще понемногу ревновал Хейди, довольно основательно завидуя Власову. Не потому, что по-прежнему был влюблен в эту женщину. Просто неприятно наблюдать, как она отдает предпочтение другому. Пусть даже с его, Вильфрида, согласия, и даже благословения.

— Давайте откровенно, капитан, чего-то вы со своей Хейди все-таки ждете от пленного русского?

Прежде чем ответить, Штрик-Штрикфельдт приблизился к зеркалу и провел пальцами по гладковыбритому, холеному, но уже заметно подернутому морщинами лицу.

— Фрау Биленберг сообщила мне... — Капитан умолк на полуслове. В фойе появился брйгаденфюрер СС Корцхоф. Угрожающепрезрительно осмотрев русского генерала, он отказался от мысли остановиться у зеркала, рядом с которым стоял Власов, и, решительно набросив фуражку с высокой тульей на мокрую лысину, важно прошествовал к двери.

— Он все еще здесь, — проворчал Корцхоф уже за дверью, но достаточно громко для того, чтобы Власов и его адъютант могли расслышать сказанное. — Красный комиссар — в санатории СС! Хотя место ему в концлагере.

— Когда они наконец поумнеют? — пожал плечами капитан. — Неужели только тогда, когда красные подступят к Берлину?

Он вопросительно взглянул на бывшего красного.

— Если бы это произошло чуть раньше, против красных сражалось бы до двух миллионов русских. И сладить с нами большевикам было бы куда труднее, чем с частями вермахта и даже СС.

— Но как убедить в этом наших германских корцхофов?

— Объясняя, что большинству немцев уже не хочется ни земли на востоке, ни победы в несостоявшемся блицкриге. Они давно смирились с тем, что война проиграна. Причем проиграна таким образом, что победителем станет вся Европа, с Америкой впридачу. Этого-то они не ожидали. Трудно сражаться на Восточном фронте, зная, что на Западном войска союзников уже подошли к границам рейха. А русские сражались бы на своей земле за освобождение своей Родины. И умирали, кстати, тоже на своей, что немаловажно! И никто не смел бы упрекать их, что они оккупанты. Большинство населения поддерживало бы их как спасителей Отечества от большевизма.

Довольный тем, что вновь сумел зажечь основательно приунывшего в последние дни генерала, Штрик-Штрикфельдт самодовольно улыбнулся.

— Некоторые там, в Берлине, опасаются, что вы уже растеряли весь свой боевой дух и не согласитесь возглавлять армию, которая действительно могла бы двинуться в Россию и вступить в новое сражение со сталинистами.

— Но вы-то уже убедились, что это не так?

— Убеждаюсь. Понемногу. Понимая, что время мы теряем безбожно. Чего сможет достичь ваша армия, когда дивизии вермахта окончательно уйдут за свои границы и руководство рейха попросит победителей о снисхождении?

— Если уж перед маршалами Сталина не смогли устоять наши фельдмаршалы... То есть я хотел сказать: не устоял всемогущий вермахт, подкрепленный дивизиями СС...

— Не оправдывайтесь, капитан. Я не пытаюсь ставить свои полководческие способности выше таланта некоторых ваших фельдмаршалов. Но те, кто в генеральном штабе размышляет подобно вам, не учитывают важной особенности: появление моей армии в России способно расколоть армию большевиков, мы поведем борьбу, привлекая в свои ряды миллионы репрессированных, униженных, обворованных раскулачиванием... К нам потянутся тысячи бывших пленных, понимающих, что сталинский режим не простит им пребывания в плену. Так что, как видите, у меня свои расчеты, и еще никто не сумел убедить меня, что они ошибочны. Жаль, что фюреру сейчас не до них.

Они зашли в небольшой бар неподалеку от санатория и заказали себе по стакану румынского вина. Сладковатое и нехмельное, оно очень нравилось Власову, и только поэтому недавняя сероводородная ванна не представлялась ему помехой.

— Кажется, Хейди собиралась в Мюнхен.

— Она отложила свой визит, как только узнала, что мне удалось согласовать вопрос о продлении вашего лечения.

— Значит, сегодня я смогу увидеться с ней?

— Не знаю, как с ней, но с ее матерью — точно.

Власов вздрогнул и отшатнулся.

— То есть как это понимать? — Испуг его был настолько есте-ственным, что рассмешил Вильфрида. Сейчас генерал напоминал ему лоботряса, ненароком соблазнившего соседскую девчонку и теперь опасающегося, что родители еще чего доброго потребуют жениться на ней.

— Не волнуйтесь, все обойдется... — попытался он успокоить Власова. — Без скандала, без светской хроники. Просто она давно знает о ваших отношениях с Хейди.

— Странно, этого я от Хейди не ожидал.

— Пока живы матери, многие из нас продолжают осознавать себя детьми и в более зрелом возрасте, чем Хейди.

Слушая его, Власов кивал, думая при этом о чем-то своем.

— Ну и как же мне следует реагировать на ее вторжение? — спросил он, как только Штрик-Штрикфельдт умолк.

— Поначалу мать очень противилась знакомству Хейди с вами. Но когда поняла, что у вас это всерьез...  капитан выдержал паузу и вопросительно взглянул на Власова.

— Насколько это возможно, — пожал плечами командующий.

— С тех пор она стала яростной поборницей вашего брака. Ее уже не отталкивает то, что вы русский. А то, что вы — генерал, даже привлекает. Мать есть мать. В санатории слишком много мужчин, и она побаивается, как бы Хейди не пошла по рукам. Оснований у нее, конечно, пока никаких, — поспешно заверил Вильфрид. — Но... обычные материнские страхи.

2

Уходить из деревни оказалось намного сложнее, чем они себе представляли. Пробираясь в темноте по склону оврага, Крамарчук и Мария заметили в одной из прилегающих к нему ложбин едва различимый огонек. Замерли, всмотрелись, прислушались. Да, огонек сигареты. В засаде было двое. Разговор шел о партизанах. Проклинали немцев за то, что решили выставить засады на ночь, хотя партизаны уже черт знает где.

Минут двадцать сержант и медсестра выжидали, надеясь, что полицаи начнут прохаживаться и отойдут подальше от оврага. Но те, очевидно, хорошо устроились в своей ложбинке. И в запасе у них наверняка была фляга самогона или шнапса. А спешить им некуда, впереди целая ночь.

— Вернемся? — тихо спросила Кристич, приседая рядом с Крамарчуком. — Обойдем полем. И в лесок.

— В поле заметят. У леска тоже заезда.

— Тогда решай.

— Что тут решать? Иди первой. Только осторожно. В случае чего — уходи, прикрою. По оврагу уходи. И в леске не задерживайся.

— А ты?

— Главное уйти. Дальше — как цыганка нагадает. — Крамарчуку не хотелось строить сейчас никаких планов, После всего, что они натерпелись в этом селе, немудрено стать суеверным.

Мимо ложбины Мария проходила чуть ли не вприсядку, по-утиному и очень медленно. Проще уж проползти или перебежками. Только сейчас Крамарчук понял, почему так невыносимо трудно было пережить этот день, почему сегодня все казалось сложнее, чем во многих других, куда более сложных ситуациях, в которые ему приходилось попадать раньше. Рядом была Мария. Она все время радом — и это сковывает. А еще — постоянное опасение за ее жизнь.

Он и сам панически боялся оказаться убитым или раненым, потому что тогда погибла бы и эта девушка. Не приведи господь оказаться в одном отряде с ней! Все-таки мудро поступал Громов, на пушечный выстрел не подпуская ее к лагерю. Тем более что лейтенанту было бы еще труднее: он-то знал, что Мария любит его.

Поравнявшись с ложбиной, сержант тоже вынужден был присесть и дальше пробирался буквально на четвереньках: полицаи оказались совсем рядом. Он видел их, слышал голоса и смех, ноздри приятно щекотал дым немецких сигарет. Это казалось чудом, что полицаи до сих пор не заметили их, не ощутили присутствия посторонних.

«Служаки хреновы, ни любви вам, ни передышки! — не смог удержаться Николай. — Вам бы только табак переводить!»

Но Крамарчук явно недооценил их. Едва успел отойти метров двадцать от ложбины, как Мария вдруг споткнулась, зашуршали камни, треснула ветка, и сразу же послышалось:

— Кто там? Стоять! Руки вверх!

Крамарчук не видел Марии — она скрылась за изгибом оврага, — но слышал, как не по-женски тяжело затопали ее сапоги, как снова и снова осыпались камни, и, поняв, что перестрелки не миновать, уже не скрываясь, крикнул: «Уходи на ту сторону! Прикрою!»

— Стоять! — снова рявкнул один из полицаев.

— Да свои, какого ты черта?! — попытался выиграть еще несколько минут Николай. И сам тоже метнулся вниз по склону, в густые заросли, которые где-то там, посредине, рассекал невидимый и неслышимый со склона ручеек, примеченный Крамарчуком еще утром.

— Какие такие «свои»?! — не поверили полицаи.

И по тому, что стреляли они не в воздух, а по кустам, на слух, сержант понял: уловка не удалась, опять влипли.

Несколько минут он бежал каменистым бережком ручья, однако оставаться долго в овраге было опасно. Если полицаи оседлают его склоны, они с Марией окажутся в ловушке. Они с Марией! Самое страшное в том и заключалось, что Николай никак не мог понять, куда она запропастилась. Словно бы растворилась во мгле.

Только взобравшись по крутому склону на другую сторону оврага, сержант решился открыть огонь и начал короткими очередями сдерживать полицаев. Но, судя по всему, они и не собирались спускаться по склону. Стреляя на ходу, каратели медленно продвигались по той стороне, стараясь перекрыть партизанам дорогу к лесу. И, очевидно, рассчитывая на подкрепление.

Кто знает, чем бы закончилась эта стычка, если бы не оказалось, что Мария не прислушалась к его совету и залегла на вершине склона, прямо на пути полицаев. Два пистолетных выстрела показались двумя громкими хлопками. Мария расстреливала их почти в упор, с пяти-шести метров. Однако упал только один полицай. Другой отбежал, залег и сумел еще несколько раз выстрелить. Но когда Николай снова переметнулся на ту сторону, чтобы помочь медсестре, стрельба прекратилась. Из-за пригорка, за которым затаился полицай, доносился лишь громкий жалобный стон.

Стрелять в раненого Крамарчук уже не стал, подхватил карабин убитого полицая, опустошил его патронташ и, передав трофей Марии, коротко приказал: «К лесу. За мной». Но, как и предполагал Крамарчук, на опушке их тоже поджидала засада. К счастью, полицаи гнездились далековато, почти у того места, где они вдвоем прятались утром. Видеть оттуда партизан они не могли, поэтому стреляли наугад.

— В лес не углубляйся, — предупредил Крамарчук Марию. — Обходим его по кромке — и в поле...

3

Равнину они проскочили как раз вовремя. На склоне долины их предательски высветила неожиданно появившаяся луна. Эта цыганская блудница была настолько яркой, что поначалу Крамарчуку показалось, будто взошло солнце. Он почти ощутил тепло сияния, передававшееся его разгоряченному потному телу.

Почему их не преследовали, этого Николай понять не мог. То ли потеряли из виду, то ли решили, что партизаны зашли в лес, а ходить в лес, даже такой небольшой, как тот, который они обогнули, полицаи не всегда решались и среди бела дня.

Что погони больше нет, это Крамарчук понял еще у долины, однако продолжал поторапливать Марию, и сам бежал, бежал из последних сил, по топкой илистой долине, держась подальше от леска, от оврага, от села. Чувствовал, что спасены, и в то же время не верил, что заколдованный смертный круг, в который они сутки тому назад попали, когда-нибудь разомкнется.

— Будь с нами лейтенант, все сложилось бы по-иному, ты права, — сказал он, когда долина, наконец, вывела их к густому ольшанику. И тут же, схватившись за грудь, осел.

Последние метры, отделявшие его от ближайших кустов, он уже прополз, забился в чащобу. Бежать ему было трудно. Крамарчук почувствовал это еще у оврага. Отлежаться бы день-другой, отлежаться бы... Если бы не предательство хозяйки.

— «Права»? Но ничего такого я не говорила, — тяжело выдохнула Мария. В отличие от сержанта, у нее еще хватило силы проскочить первую кустарниковую рощицу. Осела она уже н полянке.

— Не говорила, так подумала. Будь с нами лейтенант, все сложилось бы удачнее. Знаешь, если по правде, я всегда завидовал Громову. Он — лейтенант, комендант дота, командир отряда... А чем я, черт бы его побрал, хуже? Но вот остался без него и понял: даже если бы он не был офицером, я бы все равно считал его. командиром. И просил бы стать им.

Крамарчук лег на спину, раскинул руки и затих.

— Поднимись! Сядь! — потребовала Мария. — Земля холодная. А ты и так вон...

— Зато доживу до утра. И до заморозков. А ведь решил было: все, конец. Слушай, не успел спросить: чего это вы обе ревели, там, в хате? Я думал, ты ее, гадину, прикончишь.

— Фотографию показала. Мужа и сына. Обоих в тридцать седьмом арестовали. Несчастная, озлобленная жизнью баба. По сути, такая же несчастная и озлобленная, как и я.

Крамарчук хотел рассмеяться, но сумел выдавить из горла лишь какое-то жалкое подобие детского смешка. Мария — «несчастная, озлобленная баба»! Уму непостижимо!

— Да поднимись ты, наконец! Рядом деревце. Прислонись к стволу.

Сама Кристич тоже подползла к деревцу и села по другую сторону. Теперь их разделял только этот дрожащий под натиском тел тоненький ствол осины.

Луна изощрялась вовсю. Она светила так, словно способна была отогреть землю, восполнив своим сиянием все то тепло, которое уже не в состоянии давать осеннее солнце. А тем временем выстрелы все приближались и приближались, долетая то со стороны леска, то со стороны села. Три из них прогремели совсем рядом, в долине.

— Да не уймутся они, — не выдержала Мария. — Нужно уходить, Николай. Боюсь я.

Никогда раньше он не слышал из ее уст этого слова: «боюсь». Ни в доте, ни потом, в приднестровских лесах. Будь здесь Громов, она, наверное, и сейчас не решилась бы произнести его.

— Слишком светло. Трудно будет уходить, — снова заговорила Мария и, по-старушечьи покряхтывая, стала медленно подниматься, держась рукой за пошатывающийся ствол деревца.

— По этой проклятой луне хочется пальнуть, как по прожектору. Помнишь, как немцы устроили нам «лунное сияние» во время блокады дота?

— А вот в доте мне не было так страшно. Наверно, сумела смириться с мыслью о неминуемой гибели. Может, потому, что там был весь наш гарнизон. Все, подъем, сержант, подъем!

Оглянувшись через плечо, Крамарчук видел, как медсестра устало брела ольшаником. Девичья фигура при свете луны! Если бы не эта пальба! Сержант понимал, что запас времени иссяк, нужно подниматься, но не хватало воли заставить себя сделать это. Все, что с ним происходило, он воспринимал сейчас, как во сне. Только одно ощущение оставалось совершенно реальным: боялся, что так и не найдет в себе силы встать. И, что еще страшнее, потеряет сознание. Эта странная слабость, тошнота. Уплывающая из-под ног пронизывающе холодная земля...

Мария уже скрылась из виду, а он все сидел и прислушивался к какому-то только ему понятному зову собственного бессилия, отчетливо осознавая, что никакая угроза, никакой страх не способны заставить его подняться.

...А двинуться в путь его вынудила пуля, срезавшая ветку прямо над головой. Пуля, очевидно, была шальная. Но если бы в ту минуту он подхватился... Если бы подхватился — она точно так же срезала бы его самого. Только уже под корень.

Крамарчук прополз несколько метров и только тогда решился оторвать руки от земли. Оглянувшись, он увидел, что на суку что-то висит. «Карабин Марии», — догадался он. Медсестра просто-напросто забыла о нем. Вернуться и взять его уже не было никаких сил. Однако сработал инстинкт окруженца, алчно подбирающего любое оружие, любой завалявшийся на месте боя патрон. Все могло пригодиться, решительно все! Не сегодня, так завтра.

«Интересно, чем это кончится, будь оно проклято? — горестно раздумывал он, с трудом двигая отяжелевшими ногами. Он давно мог настичь Марию, но не спешил делать это. Одному ему легче шлось, а главное, свободнее думалось. — Подвернулось бы еще двое хлопцев, хотя бы двое. Забрались бы в лес, построили землянку, обжились... И “опекали” бы окрестные дороги... Вот только где теперь найдешь этих двух-трех мужичков-гайдуков? К осени небось поза-бивались в села, хутора, поближе к вдовам-солдаткам. Днем в погребке или в стожке, а по ночам — под боком у баб. Поустраивались, дети архангеловы! Хоть ругай, хоть завидуй».

4

Под утро Зомбарта разбудил непривычный шум в коридоре. Едва проснувшись, он мгновенно включил светильник и настороженно прислушался.

— Где этот кретин?! — донесся до него знакомый голос гаупт-штурмфюрера Гольвега. — Я вас спрашиваю, штурманн[33], где этот ублюдок, возомнивший себя фюрером?!

— Он там, в спальне графа, — дрожащим голосом ответил охранник, которого еще два часа назад Зомбарт угощал коньяком. Опустошив рюмку, тот щелкнул каблуками и, понизив голос, произнес: «Весьма признателен, мой фюрер».

Это было молвлено так искренне, что впервые после третьей пластической операции Великий Зомби сказал себе: «Какого черта?! Неужели я в самом деле не способен сойти за фюрера? Ведь мог же поверить в свою фюрерскую звезду жалкий ефрейтор. Я-то, как-никак, дослужился до лейтенанта СС. И уж во всяком случае не настолько глуп, чтобы не быть в состоянии сыграть «вождя нации».

— Ах, он уже в спальне графа?! — неистовствовал тем временем Гольвег. — Почему вы не предложили ему спальню кайзера?

То, что произошло дальше, совершенно не укладывалось в сознании человека, уже привыкшего к тому, что судьба уготовила ему величие Имперской Тени* Ворвавшись в спальню, трое громил-эсэсовцев вышвырнули его из постели и пинками выгнали в коридор.

Но что, что произошло?! — растерянно спрашивал Зомбарт, пока прикладами и пинками его угоняли все дальше и дальше от теплого ложа. — Кто отдал приказ? Я ведь все, как надо... Я ведь старался.

Уже у двери, выводящей на площадку второго этажа, Гольвег ухватил его за загривок и, с силой потерев лбом о косяк, прорычал:

— Ты, мразь! Тебе представлялась священная возможность послужить рейху, изображая из себя двойника фюрера. Над твоей рожей колдовали лучшие хирурги. Лучшие портные шили на тебя мундиры. Перед тобой тянулись ничего не подозревающие офицеры СС. И после всего этого ты, гнида, побрезговал своим долгом перед фюрером!

— О чем вы, господин гауптштурмфюрер?! — в ужасе уставился на него Зомбарт, превозмогая саднящую боль в растерзанном лбу. — Кто мог сказать вам такое? В конце концов, по чьему приказу?.. Мной занимается лично Скорцени.

— Ты еще смеешь всуе упоминать это имя?! — изумился Гольвег. — Он действительно потратил на тебя два солдатских раунда здоровья. Но теперь для него очевидно, что ты — всего лишь казарменная вша. Поэтому вместо него тобой займется почетный караул палачей.

Выстроившись цепочкой на широкой деревянной лестнице, эсэсовцы перебрасывали его из рук в руки, словно набитый опилками манекен. Но когда Зомбарт наконец оказался на первом этаже, кто-то милостиво швырнул к его ногам мундир — тот самый, в котором профессор Брофман готовил его к роли двойника — сапоги, ремень и фуражку.

— Одевайся! - приказал Гольвег, буквально пронзая указательным пальцем его грудь. — Гадко видеть, как ты светишь своей окальсоненной задницей.

Но вот Зомбарт надел мундир, затянул ремень и, расправив лацканы френча, тряхнул известной всему миру челкой. Стоявшие с двух сторон от него эсэсовцы оторопело уставились на «фюрера» и, переминаясь с ноги на ногу, словно ступали по раскаленным углям, отходили все дальше и дальше. Гольвег умышленно не предупредил их, что идут брать двойника фюрера, они понятия не имели, кого следует доставить к месту казни, и теперь приходили в себя, с ужасом обнаруживая, что ведь пинали-то они, вытирали носки сапог о седалище вождя Великогерманского рейха!

— Что ы попятились? — попробовал рявкнуть Гольвег, однако почувствовал, что голос предает его.

— Но ведь, господин гауптшутрмфюрер... — пролепетал один из конвоиров. — Это же...

— Кто, роттенфюрер[34] , кто?!

— Кажется... Может, мне почудилось, но...

— Что вы мычите, будто телка перед первыми родами? Что вам почудилось? Что вас уже арестовали? Так это я вам гарантирую, с переводом в штрафную роту.

Поняв, что толку от конвоиров не будет, Гольвег вновь захватил Зомбарта за загривок и, словно из катапульты, запустил им в дверь.

— Что вы уставились на меня? Ведите к машине!

Только в кузове крытого грузовика Зомбарт наконец нашел в себе мужество предположить: если бы, еще находясь во дворце, он обратился к эсэсовцам, как должен был обратиться на его месте настоящий Гитлер, они бы попросту отказались выполнять приказ Гольвега и, возможно, даже вступились бы за него.

«Что значит “вступились”? — почти с отчаянием упрекнул себя Великий Зомби. — Да прикажи я, они затолкали бы в этот кузов самого гауптштурмфюрера. Или там же, во дворе, пристрелили его, будучи твердо уверенными, что прикончили предателя, причем по личному приказу вождя».

* * *

Увозить его не спешили, словно давали возможность хорошенько поразмыслить над превратностями своей судьбы. Около получаса Зомбарт просидел в отсыревшем грузовике, один, без охраны, будто о нем вообще забыли. Потом, наконец, те же эсэсовцы, что пятились от него в прихожей дворца, робко уселись у заднего борта, и машина долго громыхала по брусчатке и вязла по проселочным дорогам. Уже начало всходить солнце, когда его доставили к какой-то разрушенной, брошенной хозяевами усадьбе, у высокой кирпичной ограды которой уже стояло человек двадцать. Все они были измождены, одеты в полосатые лагерные робы, а посеревшие лица превратились в их собственные посмертные маски.

«Да ведь их же будут расстреливать!» — ужаснулся Зомбарт. Но подумал об этом с такой отстраненностью, словно не мог поверить, что и его самого ждет точно такая же участь.

«Фюрер! — пронеслось по рядам обреченных, когда Гольвег лично подал руку Имперской Тени, помогая ему сойти с машины. — Это же фюрер!! — кто с надеждой, кто с ужасом признавал в нем того, кого он, Зомбарт, сам в себе так и не в состоянии был признать. — Но ведь это же... фю-рер!!!»

На какое-то время обреченные словно бы забыли о том, что им грозит. Они пришли в такое волнение, что, казалось, вот-вот взбунтуются и бросятся на своих палачей.

— Что произошло, господин гауптштурмфюрер? — спросил у Гольвега один из заключенных, еще сохранявший остатки военной выправки. Великий Зомби оказался напротив него. Гольвег умышленно не спешил затолкать его в группу расстрельных, а поставил чуть в стороне, чтобы они подольше могли видеть фюрера и приходить от этого в еще большее изумление. — Объясните же, что произошло! Вы что, арестовали этого узурпатора рейха?

— Как видите, господин полковник. И для этого вовсе не понадобилась ни бомба Штауффенберга, ни целый генералитет заговорщиков во главе с Беком и Фроммом.

— Да нет, такого не может быть! Кто этот человек? Он загримирован? Артист? На кого рассчитан весь этот театр-бордель?

— Не сомневайтесь, полковник. На этот раз перед вами настоящий фюрер. Так что компания у ворот рая у вас подбирается изысканная.

— Но если это фюрер, тогда почему я и двое моих товарищей-офицеров все еще здесь?! Мы ведь стремились к тому же! Мы хотели избавить Германию от этого... полусумасшедшего, — договорил он уже не столь смело, как начал.

— Но-но, — неожиданно вскинул голову Великий Зомби. — Одна рука его легла на пряжку офицерского ремня, пальцем другой он размахивал перед собой, словно выкашивал им целые ряды врагов рейха. — Вы, полковник, и ваши друзья... — это всего лишь скопище предателей. Что бы вы по этому поводу ни пытались доказывать на этом и том свете.

Это уже . была не игра. Зомбарт говорил совершенно искренне. Он, унтерштурмфюрер СС, действительно был потрясен заговором. Он ненавидел всякого, кто осмеливался покушаться на фюрера. Не потому, что так уж уважал Гитлера как руководителя страны, а потому, что всяк покушавшийся на него, покушался на саму основу рейха. На тысячелетнюю славу империи. На гордость каждого арийца, ведущего свой род от древних германцев. А он, истинный ариец, не мог допустить этого. Он не мог смириться с самой мыслью, что кто-либо осмеливается покушаться на святость тех понятий, на которых воспитаны миллионы современных германцев.

— Я достаточно наслушался ваших бредней, ефрейтор, — презрительно бросил полковник. — И коль уж вы свергнуты, требую — это я обращаюсь к вам, гауптштурмфюрер, — чтобы мне предоставили возможность встретиться с тем генералом, что возглавляет сейчас Генеральный штаб. Меня могут судить, но это должен делать настоящий суд, а не свора убийц, которая сотнями приговаривает к смертной казни истинных патриотов Отечества.

— Все, что может быть предоставлено, вам сейчас же предоставят вот эти господа, — указал Гольвег на эсэсовцев из оцепления. Ближайшие из них, опустев автоматы, созерцали сие странное зрелище с перекошенными от страха и удивления челюстями. И Гольвег нутром чувствовал, что они скорее расстреляют его самого, нежели решатся пустить хоть одну пулю в сторону этого безумца с усиками и челочкой «а ля Бонапарт».

— Мой фюрер, — вдруг опустился на колени один из совершенно изможденных арестантов — седовласый старик, на левой руке которого не было кисти. — Я ни в чем не виновен, мой фюрер. Я был солдатом в Первую мировую. Всего лишь солдатом, как и вы! Вот, — поднял он вверх руку, и сползший рукав грязной куртки оголил лиловый обрубок. — Я был солдатом, а затем честно служил в бухгалтерии военного завода. Я ни в чем не виновен, мой фюрер! — бил он себя тощим кулачком в грудь и покаянно мотал головой, словно стоял уже не перед Гитлером, а перед самим Господом.

— Но я ничем не могу помочь вам, — растерянно пробормотал Зомбарт. Воинственность, с которой он настроился на противостояние с полковником и другими заговорщиками, вмиг развеялась. Увидев перед собой стоящего на коленях, он оказался сбитым с толку и попросту не знал, как вести себя дальше.

— Я ничего и не прошу у вас, мой фюрер. Я лишь хочу, чтобы вы знали, что старый солдат Питер Кранске ни в чем не виновен. Мы оба были солдатами Первой мировой, и я хочу, чтобы вы это знали,..

— Да прекратите же этот гнусный спектакль! — вновь взорвался бывший полковник, обращаясь к Гольвегу.

— Именно это я и собираюсь сделать, — заверил его гауптштурм-фюрер. И тотчас же отсчитал его в числе первой пятерки, которую приказал отвести к вырытому неподалеку рву и расстрелять.

5

Беркут вырвал клок изгнившей соломы, которой был накрыт сарай, и теперь мог видеть все, что делается у двери и дальше, на стороне Арзамасцева. Сжав в руке нож — свое единственное оружие — он проследил за тем, как немцы привели девушку на выстеленный мелкими камнями-плашками двор перед сараем и начали подталкивать к двери. Слабо упираясь, девушка затравленно оглядывалась и повторяла по-польски одно и то же: «Не надо, господа! Умоляю, не надо!»

Уже втолкнув польку в сарай, немец, что шел первым, — рослый, коротко стриженый, с пилоткой, заправленной за ремень, — остановился» отдал своему спутнику — худощавому, хлипкому сорокалетнему мужичку — автомат и пилотку и тоже вощел внутрь.

Андрей не мог видеть, что там внизу происходило, но по звукам, которые доносились оттуда, понял, что немец повалил девушку на кучу сена, разорвал юбку и, избивая, долго подавлял сопротивление, пока, наконец, не добился своего. Все это время его напарник-очкарик стоял в проеме двери, широко расставив ноги и, держа автомат в руках, словно готов был пристрелить их обоих, подбадривал своего товарища, возбужденно советуя: «Да по голове ее, корову, по голове! Что она там, потаскушка польская?!»

Сквозь проломы в стрехе солнце еще довольно ярко освещало сеновал, и краем глаза Беркут наблюдал, как, присев у стенки, Кирилл замер, держа прут занесенным над плечом, словно вот-вот собирался кого-то ударить. Но для того, чтобы нанести этот удар, нужно было еще подкрасться к проему, спрыгнуть... Подкрасться, спрыгнуть и напасть...

Опасаясь, как бы ефрейтор не выдал себя каким-либо неосторожным движением. Беркут резко помахал ему рукой: пока, мол, не нужно, не сейчас. И, ткнув пальцем в сторону двери, обеими руками показал, как тот, второй, держит автомат. Кирилл понял его: не время. Нужно подождать.

Немец делал свое мужское дело по-лошадиному долго и нахраписто. Так долго, что терпение кончилось не только у Беркута, но и у немца-очкарика!

— Не увлекайся, Отто, не увлекайся! Не забывай обо мне!

— Здесь хватит на всю роту! — нервно расхохотался тот. Впрочем, вряд ли полька поняла его. — Это кладезь секса!

Когда, наконец, Отто поднялся, очкарик не стал передавать ему автоматы, а прислонил их стволами к стенке и вошел внутрь. Вспотевший, уставший, Отто даже не взглянул на оружие, прошел через вымощенный камнем дворик и уселся на поросший травой холмик, спиной к сараю. То, что происходило там, внутри, его уже совершенно не интересовало.

Это был их шанс. Именно такой ситуаций и ждал все это время Беркут. Жестами протелеграфировав Арзамасцеву: «Сначала я его... потом прыгай», Андрей вылез через проем и, ухватившись руками за поперечный брус, по-кошачьи мягко опустился на землю. На секунду замер, прислушался и так же бесшумно подкрался к углу.

Немец сидел, низко наклонившись, опустив руки на землю и до предела расслабившись. Несколько мгновений Беркут прикидывал расстояние до оружия от него и от немца. Сравнение было явно не в его пользу. Тем не менее нужно было решаться. Сделав еще несколько осторожных шагов, лейтенант схватил один из автоматов и бросился к гитлеровцу. Отто оглянулся лишь тогда, когда автомат уже был занесен над его головой. На лице немца все еще вырисовывалась печать усталого самодовольства. С этой блаженной улыбкой он и принял страшный удар автоматного приклада.

Отшвырнув ногой второй шмайсер, Андрей вскочил в сарай и обнаружил, что немец лежит на спине со спущенными до колен брюками и, визжа от страха, отбивается ногами от наседавшего на него с прутом в руке Арзамасцева. Не раздумывая, Беркут толкнул плечом Кирилла прямо немцу под ноги, а сам, обойдя их, подпрыгнул и, согнув ноги в коленях, упал несостоявшемуся любовнику на грудь. А пока тот приходил в себя, снова успел захватить автомат, чтобы изо всей силы опустить ему на голову. Потом еще и еще раз.

— Раздевай его, быстро! — крикнул Кириллу, которого немец успел отшвырнуть к стенке, и, мельком взглянув на уползающую в дальний угол польку, снова метнулся к оставшемуся во дворе Отто. Оглушив его на всякий случай еще одним ударом, Андрей затащил немца в сарай и тоже принялся раздевать. Одежда и оружие — вот все, что нужно было им для спасения. И они это получали.

«Хоть бы подошли», — мысленно заклинал Беркут, стаскивая с немца сначала сапоги и быстро примеряя их к ноге, а затем и брюки.

— Назад! — крикнул он польке, пытавшейся выскользнуть из сарая. И сразу же повторил это по-польски и по-немецки. Общение с Залевским, Мазовецким и другими поляками, с которыми сводила его судьба и на Буге, и на Днестре, не прошло бесследно. По-польски он говорил очень плохо, но словарный запас был достаточным, чтобы не только уловить смысл любого разговора, но и кое-как объясниться.

— Не убивайте меня! — взмолилась девушка, даже не пытаясь прикрыть ослепляющее мужчин тело, просматривающееся между складками разорванной юбки. — Я не проститутка, я не вожусь с немцами.

— Весьма трогательно, — учтиво заметил лейтенант.

— Меня заставили! Но я никогда не была немецкой шлюхой.

— Мы так и подумали.

— Все равно не убивайте!

— А кто собирается убивать тебя?! — вскипел Арзамасцев. — На кой черт ты нам нужна?! Мы — русские. Пленные. Бежали. Дошло, дура?!

Как оказалось, полька тоже немного знала русский и украинский. На этом суржике они и общались, пока Беркут и Арзамасцев, нервничая и путаясь в мундирах, спешно одевались.

— Так откуда взялись эти твои «женишки»? — спросил Андрей, когда полька обессиленно опустилась на пол, привалившись спиной к стене. — Много их в деревне?

— Они здесь не квартируют. Приехали на машине. Пятеро. Кажется, у них мотор поломался, видела, шофер ремонтирует. Остальные шастают по домам.

— Женщина, которая смотрела вам вслед, — твоя мать? — Раньше Андрей вряд ли смог бы влезть в брюки такого размера, но сейчас, после голодных недель плена, они оказались даже чуточку великоватыми. Сапоги, наоборот, немного жали, но это было вполне терпимо. Лейтенант уверял сёбя, что они еще растопчутся.

— Нет у меня матери. У деда живу. Наверное, швабы убили его, когда пытался вступиться. Видела, что упал, голова окровавлена...

Несмотря на пережитое потрясение, в истерику девушка не впадала и даже ни разу не всхлипнула. Беркуту это понравилось. Своей твердостью она чем-то напоминала ему медсестру Марию, ту, йз дота. Впрочем/ Мария, с ее мужской силой, наверняка, сопротивлялась бы насильникам до полного изнеможения.

— Выходит, женщина — единственный человек, который мог заметить нас здесь, — заключил Беркут. — Она же видела, как немцы вели тебя к сараю. Как думаешь, донесет?

— Ни за что. Будет молчать. Эта — будет, — уверенно добавила полька, слегка поколебавшись.

— Что делать с кавалерами? — спросил Арзамасцев, сумевший первым облачиться в мундир и теперь поспешно натягивающий сапоги.

— Под сено их. Тащить к озерам слишком далеко. Оставшиеся в селе скоро бросятся на поиски. Тогда бой. Как тебя зовут? — обратился он к девушке.

— Ганка.

— Ганка? — почему-то вдруг усомнился лейтенант. Слишком уж обыденным и распространенным показалось ему это имя. Ну что ж, Ганка так Ганка.

— По-вашему — Анна.

— Вот что, Анна, выйдем отсюда, не скрываясь. Пусть в селе видят, что немцы побрели в лес. Ты, если понадобится, тоже подтвердишь: ушли.

— Кто же мне поверит?

— Лучше бы, конечно, обойтись без свидетельских показаний, — мрачно согласился Беркут. — Но это уж как получится. Эй, ефрейтор, готов?

— Теперь — да.

— Божественно. В путь, господа-панове!

6

Предотвратить визит своей матери к русскому генералу Хейди все же удалось. Но при условии, что она сама серьезно поговорит со своим генералом Андрэ «о светском приличии» их отношений.

Хейди понравилось, что мать поставила это условие без традиционной в таких случаях германской сухости. Как оказалось, идеей «светского приличия» в отношениях своей дочери с мятежным; русским генералом она загорелась куда более основательно, чем можно было предполагать. Хейди так и не заметила, когда именно произошел в ее сознании этот перелом. Ведь раньше она вообще не одобряла их знакомства. Узнав, что Хейди провела ночь в палате Власова, мать — высокомерная, преисполненная аристократического высоко-нравия баварка — несказанно удивилась.