Странники войны Сушинский Богдан

29

Гридич оказался человеком слова. Как только их королевский обед был закончен, он вместе с Николаем пошел к старосте. Дом старосты тоже находился на окраине села. Высокая каменная стена свежей кладки, которая окружала его, по толщине своей ничуть не уступала стенам старинных крепостей. Но ворот пока не было. Валялись только бревна, из которых еще нужно было сбить нечто достойное этой стены.

«Отсидеться решил, ни любви тебе, ни передышки! — скептически оглядел Крамарчук стену и бревна. — Нет на тебя Беркута. Он бы тебя, клопа старого* быстро выкурил».

— Знаешь его? — мрачно поинтересовался староста, крепкий плечистый мужик, подбородок которого покоился на груди, потому что на шее выросла огромная грибообразная шишка. Так что на мир он мог смотреть лишь исподлобья. Впрочем, похоже, что это не зависело от положения головы.

— Свой кореш-землячок, батя. С женой приехал. Будем говорить, что хату партизаны сожгли, не сподобился им почему-то. При Советах тоже...

— Меня это не интересует. Ты его, душа папиросная, привел — ты за него и голову в петлю сунул, понял? А говорить — говори, что угодно. Сожгли так сожгли.

— Мудрый ты мужик, — продолжал одаривать старосту своей очаровательной улыбкой Гридич. — Быть тебе бургомистром Подольска.

— Брось обмачивать меня, как пес телячье стойло. Окруженец? — обратился уже к Николаю.

— Считай, что дезертир, — ответил Крамарчук, передергивая плечами под тесноватой телогрейкой, которой наградил его Гридич.

— А до войны? До войны из чего хлеб имел?

— Машинистом был. В карьере. Камень заготавливал. — Гридич уже предупредил его, что румыны собираются оживить старый мраморный карьер. Мрамор, по его словам, в этих местах был отменный. Оценивать его приезжали вроде бы мастера из самого Бухареста.

— Ну?! Машинист? Карьерной машины? — сразу же просветлел староста. — Что ж ты стоишь и голову мне морочишь? Мастером будешь. В карьере.

— Разве здесь тоже есть карьер? — прикинулся удивленным Крамарчук.

— Господи! Гридич, душа твоя папиросная. Ты что, даже не поговорил с земляком про жизнь-бытовку?

— Дык не успел еще. Только он с женой заявился, сразу к вам. Кстати, землячок, староста наш, Ярофеич, тоже из камнетесов.

— Документа у тебя, конечно, нет, — староста вывернул голову и впервые внимательно посмотрел на Крамарчука.

— В хате сгорел.

— Угу, в хате, говоришь. Сгорел. Мне что? Я верю. Поверили бы румыны. Однако ж машинист. Ты, — ткнул в грудь Гридича, — придешь завтра. Получишь на него справку. А теперь пройдемтесь по селу. Чтобы люди видели тебя. Меньше будут расспрашивать. Да, завтра в карьер. В работу. Машины пока нет. Бригада наемных, бригада пленных.

— Пленных? — сразу насторожился Николай.

— Испугался? Испугался, папиросная твоя душа. Пленные — это уже политика. Подгонял пленных — значит предал.

«До чего ж ты дожился, сержант! — с жалостью к себе подумалось Крамарчуку. — К юбке потянуло. На окруженческую печь. Побрататься со старостой. Со старостой! Стоило ли выбираться из дота, проходить через все кавардаки партизанского житья, чтобы приползти потом к своим на коленях, с покаянной головой: «Помилуйте мастера-надзирателя. Над пленными не издевался. Тихо-мирно служил оккупантам».

— Не бойся. К пленным тебя пока не допустят.

— И на том спасибо.

Когда они все пятеро осматривали пустующий дом, Крамар-чук уже не верил, что решится остаться в этом селе. Впрочем, окончательного решения он еще не принял. Для того чтобы нормально перезимовать в этой развалюхе, нужно было еще хорошо поработать. Но все же это был дом: со стенами, крышей, полуразрушенной печью... А возле него — сарай, колодец, огород, даже небольшой сад.

— Да это ж не хата, а дворец графа Бургундского, — не уставал расхваливать все вокруг неугомонный Гридич. — Вы ж посмотрите, какая здесь кладовка! За одну эту кладовку можно было раскурку-ливать. А колодец?! Это ж не вода, а вино на водосвятии.

Пока Гридич, Крамарчук, Катеринка и Мария с интересом заглядывали в каждый закуток, староста, набычившись, топтался посреди двора и на каждое замечание кого-либо из них твердил: «Ничего, доживете до весны — подремонтируете» или: «Если дотянете до весны — значит и скотинка появится. Лишь бы до весны... А там вы среди первых хозяев села».

— Вот только не каждый доживет до этой самой весны, — вдруг мрачно завершил он и, ничего больше не сказав, не попрощавшись, ушел.

— Тебе такое снилось когда-нибудь, Мария? — спросил Крамар-чук, когда осмотр наконец был закончен и Гридичи вернулись к себе, оставив их вдвоем в пустующей хате — прикинуть, поразмышлять.

— Чему ты так радуешься, сержант? — Мария сняла со стены икону, протерла ее какой-то тряпицей и почему-то повесила ликами Троицы к стене. Куда больше интереса вызвала у нее пожелтевшая семейная фотография.

— Разве тебе не хотелось бы, чтобы у нас был свой дом?

— А что, война уже кончилась? Все вернулись с фронта? Мы размуровали и по-солдатски похоронили своих ребят из дота?

— Брось, Мария, — пытался обнять ее Крамарчук. — Ну, пусть не в этом селе — в другом. Посмотри на Гридичей. Как люди живут. А придут наши — кто там будет разбираться: воевал ты в тылу или не воевал? И тех, кто скитался по лесам и кто на печи отсиживался — всех под гребенку, в войска — и к Днестру, к границе. В бой. Так какого черта? В конце концов, гарнизон погиб, лейтенант тоже. Сколько можно?

— Столько, сколько будет длиться эта война. Лейтенант сказал бы то же самое. Что, не так?

— Лейтенанту я свое отслужил. И давай не будем о нем!..

— Как это не будем?! Что — все уже? Можно забывать? Все, всех? Говоришь, лейтенанту отслужил, да? А то, что пока мы живы, приказ один: «Сражаться!»?

— Успокойся, Мария. Как говорит наш друг Гридич, все будет ладненько.

— Конечно, теперь и этот трус — наш друг. И все «ладненько».

Крамарчук загадочно улыбнулся. Ничего, смирится. Он любил Марию. Он мечтал о ней. И не его вина, что мечте суждено сбыться в этом селе, в этой заброшенной хате, у колодца с разрушенным по-луобвалившимся срубом, посреди войны... Кто знает, может, когда-нибудь они будут вспоминать об этой самой трудной, но счастливой осени их совместной жизни, как о сне молодости. Да простит их за это счастье лейтенант Беркут, земля ему...

30

Корабельный бар оказался настолько тесным, что в нем едва помещалось четыре столика и две расположенные вдоль бортов стойки. Это заведение явно было рассчитано на людей, которые приходят сюда не для того, чтобы посидеть, а чтобы наспех утолить жажду, да слегка успокоить нервы.

Тем не менее один столик был свободен, и офицеры тотчас же заняли его, заказав официанту бутылку вина и бутерброды с ветчиной — выбор закусок, как и вин, был здесь явно не из королевских.

— Мы искали не вас, капитан, — Фоджа сразу же расплатился и решительно взялся за свою неуклюжую, с толстым тяжелым дном винную кружку. — Нас интересовал лейтенант Конченцо. Вы же не станете отрицать, что не знакомы... с лейтенантом Конченцо?

— Это бессмысленно.

— В таком случае мы очень быстро договоримся, — повеселел майор. — Тем более что нам известно: ваше знакомство было если не случайным, то уж во всяком случае мимолетным.

— Что совершенно очевидно.

— Именно поэтому в главном управлении резко пересмотрели отношение к вам, Пореччи. Не скрою, какое-то время вас проверяли, прошлись по всем вашим связям. И не скажу, чтобы выглядели вы при этом ангелом. Но если и замазаны в этой чертовой политике, то не больше, чем любой из нас.

— Я не был убежденным муссолинистом, однако же и не стал убежденным бадольонистом. Как вам нравятся подобные термины?

— То же самое мог бы сказать любой офицер службы безопасности. Мы — итальянцы, римляне. За нами Италия и Бог. Этим все сказано.

«За нами Италия и Бог», — мысленно повторил Пореччи. Теперь он мог поклясться, что перед ним сидит убежденный фашист, не в пример ему, служаке Пореччи.

Словно вычитав его мысли, майор потянулся через стол и дружески потрепал Сильвио по плечу. Взгляд его оставался при этом цинично холодным.

— Между нами, могу сказать, что такой проверке подверглись не только вы. Новое правительство да и сам маршал[63] хотят знать,  на кого они могут рассчитывать. Крах Муссолини, беспрецедентное предательство личной гвардии кое-чему научили их. Всех научили, кроме самого дуче, — майор произнес это с явной горечью. Он явно тосковал по «Великой Италии» дуче и в душе казнил себя похлеще многих других предавших.

— Мы слишком отвлеклись, — безжалостно напомнил ему Сильвио, провожая взглядом проплывающий за иллюминатором скалистый островок.

— Вы правы, — вздохнул майор. Опустошив кружку, он как никогда трезво посмотрел на Сильвио. — Проверяли многих, кое-кого убрали... Кое-кого уволили. Но кое-кто все еще скрывается. Как и вы.

— Разве похоже, что я скрывался? Просто мне не доверяли. Я не получал никаких заданий. Мой шеф исчез. А времена смутные. Особенно здесь, в провинции.

— Скрывались, чего уж тут... Но теперь это не имеет никакого значения. Что касается вашего шефа, — вздохнул майор, — то он, будем считать, погиб при невыясненных обстоятельствах.

— Вот оно что.

— Это что-то меняет в наших с вами отношениях?

— Ничего. Если только я получу подтверждение того, что мне действительно доверяют.

Фоджа опустошил половину кружки, пожевал бутерброд, затем, аккуратно протерев пальцы уголками давно не стиранного носович-ка, извлек из внутреннего кармана удостоверение личности с гербом Итальянской республики на обложке.

— Если вместо ордера на арест майор службы безопасности, прибывший из Рима, вручает вам удостоверение личности — это доказательство?

— В общем-то да, — подтвердил Сильвио, развернув удостоверение и увидев там свою фотографию.

— Так способен отвечать только очень неблагодарный человек, капитан Пореччи, — жеманно обиделся Фоджа. — Но я прощаю вам и эту некорректность.

Он подождал, пока Сильвио переместит удостоверение, подписанное новым начальником службы безопасности, в свой внутренний карман, и уже совершенно иным, сухим начальственным тоном заявил:

— А теперь вы будете отвечать на все мои вопросы. Итак, нам нужен лейтенант Конченцо, который еще недавно служил на крейсере «Италия». Его сообщника, унтер-офицера с этого же крейсера, уже арестовали. Оба они продолжали работать на диверсионную службу СД.

«Занимавшуюся похищением Муссолини, — про себя проговорил Пореччи. И даже не заметил, что при этом выразительно шевелил губами. Только сейчас он понял, в какую историю влип. Коль уж до него добрались в связи с похищением Муссолини... — Такой акции в пользу противника не простила бы ни одна служба безопасности мира. Почему же итальянская должна быть исключением?»

— Вы правы, капитан, — не стал таиться Фоджа. — Такие подлецы, как Конченцо, помогли Скорцени похитить дуче, а следовательно, поставить Италию на грань гражданской войны. Не скажу, чтобы я был явным врагом Муссолини — служил ему, как и вы, и тысячи других. Но времена меняются. Они меняются, наши проклятые «времена» — вот в чем беда! И дуче давно пора было понять, что последние реплики из его роли на сцене Италии сказаны, а значит, пора за занавес.

— Но дуче не способен понять этого.

— В том-то и дело. Из-за его упрямства в Италии действительно вот-вот разразится настоящая гражданская... После всех тех потрясений, которые наша Апенниния уже пережила и которые переживает сейчас, имея перед собой с одной стороны вчерашних врагов — англо-американцев, с другой — нынешних, германцев и красных партизан... Стоит ли дальше что-либо объяснять?

Пока он говорил, Сильвио перевел взгляд на дверь бара и увидел парня с лицом бульдога, но с прекрасной выправкой офицера-гвардейца.

— Почему вы не задержали меня еще в порту?

— Мы и не собирались задерживать вас, — несколько раздраженно объяснил Фоджа.

— Тогда сформулируем так: зачем вам понадобилось предпринимать это путешествие на остров?

— Потому что стремимся встретиться с тем же человеком, с которым желаете встретиться вы — морским лейтенантом по кличке Буцефал[64] , да простят меня духи великого полководца.

— Так вы решили искать его на Санта-Маддалене? Странно. И при чем здесь я?

Майор взялся было за бутылку, чтобы вновь наполнить кружки вином, но, выслушав сомнения капитана, оставил ее в покое и, сжав кулаки, несколько раз нервно ударил ими по столу. Этот жест — симптом крайнего нервного напряжения — сказал Пореччи куда больше, нежели все заверения Фоджа и его липовое удостоверение.

— Если вы начнете вилять, капитан, вам обойдется это значительно дороже стоимости того вина, которым мы вас угощаем за счет службы безопасности.

31

Их все уводили и уводили. Обреченно-молчаливых и презрительно-спокойных; истерично цепляющихся за жизнь и проклинающих людей за то, что они стали палачами, а жизнь — что она, увы, всякая завершается смертью...

Не трогали только двойника фюрера да старого однорукого солдата, который по-прежнему стоял перед ним на коленях и с каждой новой партией уводимых все больше убеждался, что не трогают его только потому, что преклонил колени перед фюрером. И до тех пор, пока он будет стоять вот так, сложив руки на груди, не тронут.

— Я всегда был предан вам, фюрер! — истошно объяснялся в предмогильной верности какой-то двадцатилетний паренек, которого уводили в последней группе. — Меня убивают несправедливо! Хайль Гитлер! Я умираю с верой в Великую Германию!

«Неужели, идя на смерть, люди способны выкрикивать всю эту чушь?! — искренне удивился Гольвег, стараясь не отрывать взгляда от прощально-покаянной сцены, все еще разыгрывавшейся у полуразрушенной стены. — Вместо того, чтобы так унижаться, лучше бы попробовал бежать. Через пролом. Руки-то не связаны. Кстати, почему?»

— Слушай, ты, солдат трех мировых войн, поднимись с колен, — обратился он к безрукому. — Этот «фюрер» тебя не спасет. Не тому молишься.

— Но он должен понять меня, — ответил тот, едва приподнимая оброненную на грудь голову. — Я ни в чем не виновен.

— Нужно было убеждать в этом тех, кто тебя приговаривал.

— Те, кто приговаривал, готовы были казнить меня еще до объявления приговора.

— Тоже верно, — бесстрастно согласился гауптнпурмфюрер, все еще чувствовавший себя случайным очевидцем этой драмы. Скор-цени приказал найти способ воздействовать на Имперскую Тень. И сам подсказал, каким приблизительно образом. Ну а найти «расстрельных статистов» особой трудности не составляло. Всех этих людей должны были казнить еще вчера. На лагерном кладбище. Приказав перенести казнь в эту хорошо известную ему местность, где раньше расстреливали изловленных дезертиров, он подарил им лишний день жизни. Пусть даже не самой сладкой.

— Но этот человек — не судья. И не прокурор. Не говоря уже о том, что никакой он не фюрер.

— Это неправда! — взмолился однорукий, глядя на «Гитлера». — Скажите им, что это ложь. Я понимаю: вас схватили враги, и теперь казнят вместе с нами. Но вы умираете достойно, как подобает истинному фюреру Германии.

— Эй ты, ублюдок, объясни ему, что ты не фюрер! — положил руку на кобуру Гольвег.

— Да.

— Что значит «да»? Объясни ему по-человечески. А заодно и этим воинам СС.

— Это правда, солдат, — вполголоса обратился Зомбарт к однорукому. — Это правда.

— Что... правда? — едва слышно спросил тот.

— Перед тобой — фюрер. Поднимись с колен, хотя перед тобой действительно фюрер.

В группе охранников вновь произошло замешательство. Гольвег скользнул по ней взглядом и встревоженно вынул пистолет. Однако эсэсовцев это не успокоило. Наоборот, все шестеро остававшихся возле обреченных инстинктивно рассредоточились и, как бы невзначай, направили автоматы в его сторону. Всем им было хорошо известно, что лишь недавно в Берлине подавлен путч генералов, в котором, поговаривают, были замешаны и очень высокопоставленные чины СС. Правда, их пока не трогают. Но что эти^счины если и не принимали непосредственного участия в заговоре, то, по крайней мере, знали о том, что нечто подобное готовится — в этом они не сомневались. «Догадывались, но безучастно выжидали...» Вот цена их преданности и цена предательства.

— Что ты там лопочешь? — окрысился гауптштурмфюрер, поглядывая на вырывавшийся из-за леса отрезок шоссе. По сценарию, заранее оговоренному со Скорцени, первый диверсант рейха уже давно должен был «в последнее мгновение» появиться, чтобы спасти фюрера, вытянув его буквально из могилы. Но могила — вот она, в тридцати шагах. И затягивать спектакль опасно: публика, судя по всему, слишком «расчувствовалась».

— Ты прав, солдат, — укреплялся в вере в собственные слова Зом-барт. — Перед тобой фюрер, которому ты преданно служил и которому остался верен до конца. Ты погибаешь во славу Германии.

— Поднимите этого мерзавца с колен. И уведите их обоих. — Двое эсэсовцев, к которым Гольвег обратился, неуверенно приблизились к однорукому и поставили его на ноги. При этом они осторожно обошли с двух сторон «фюрера», косясь на него, как на священного идола.

— Этот сумасшедший, — указал гауптштурмфюрер на Зомбар-та, — арестован именно потому, что лишь недавно бежал из психиатрической лечебницы. Вернувшись домой, он отыскал припрятанную там одежду, очень напоминающую мундир нашего фюрера. Внешность его, как видите, вполне подходящая для того, чтобы он мог не только возомнить себя вождем рейха, но и сеять смуту среди германцев.

— Это неправда! — закричал однорукий, уже приближаясь к могиле. — Он — фюрер. Я свидетельствую перед вами, господа солдаты, и перед Богом! На ваших глазах убивают фюрера!

Гольвег сам ухватил Зомбарта за ворот и подтолкнул в сторону рва. Имперскую Тень поставили рядом с одноруким, и гауптштурмфюрер приказал им обоим повернуться лицом ко рву, а затем опуститься на колени. Обреченные безропотно повиновались. Гольвег не спеша приблизился к старому солдату, выждал несколько секунд, словно бы давал возможность произнести последние слова молитвы, и выстрелил в затылок. Ему жалковато было убивать этого ветерана. К тому же он явно поспешил — следовало немного потянуть время, которое очень трудно будет тянуть при «расстреле» Имперской Тени, дожидаясь появления Скорцени. Однако уже ничего нельзя было изменить.

— Не убивайте меня, гауптштурмфюрер, — взмолился Великий Зомби. — Это ведь зависит от вас. Не убивайте меня! Я понял свою вину. Но ведь можно попробовать еще раз. Вот увидите, я смогу. Вы почувствовали это, когда несчастный стоял передо мной на коленях.

32

— Так что случилось с этим... штандартенфюрером?.. Простите, не запомнил...

— Вильгельмом Овербеком?

— По всей вероятности, фюрер упоминал именно это имя, — согласился Скорцени.

Барон фон Риттер и Скорцени только что оставили «масонское пристанище» — как мысленно окрестил про себя тайную комнатку «первый диверсант рейха» — и вошли в Ритуальный зал. Дверь, ведущая в Святилище СС, уже была закрыта и старательно замаскирована. У нее стояли двое дюжих эсэсовцев с желтыми безликими лицами. Они смотрели на офицеров, не шелохнувшись, и очень напоминали мумии, охраняющие вход в гробницу фараона.

— Штандартенфюрер сошел с ума.

— Официальная версия?

— Нет, сошел. В обычном смысле этого слова.

— Личная трагедия? Погибла семья? Сын?

— Овербек оставил после себя красивую жену и не менее красивую дочь. Он не выдержал испытание подземельем. — Что бы ни произносил барон, он произносил это каким-то особым, вызывающим тоном, словно бы пытался доказать собеседнику, что так, как думает он, обязан думать весь остальной мир. В самом голосе его — резком, безапелляционном — чувствовалось некое неоспорцмое самоутверждение, которое для самого барона было куда весомее и ценнее собственной жизни. — Ума не приложу, как человек со столь неуравновешенной психикой мог оказаться комендантом подземного рейха.

— Вы называете его именно так, подземным рейхом?

— Так называл его штандартенфюрер, в чьем подчинении я имел неприятную обязанность служить, — по-индюшиному потряс отвисшим подбородком фон Риттер. Ноздри негроидно-широкого носа его раздувались при этом, подобно воздушным шарам.

У двери, ведущей в зал для пиршества, офицеры оглянулись и увидели, что фюрер неслышно вышел вслед за ними, чтобы остановиться лицом к Святилищу. Оказавшись почти между двумя здоровенными охранниками, он выглядел жалким пилигримом, которого никто не собирается пускать даже на порог храма.

Так же молча офицеры открыли дверь и оказались в небольшой передней, до которой доносился приглушенный говор «пиршествующих» кардиналов Черного Ордена.

— Фюрер все еще там, в комнате масонов? — остановил «посвященных» обергруппенфюрер Шауб, поднявшийся при их появлении с богато инкрустированного и, очевидно, только поэтому не обшитого кожей дубового дивана. Одного из двух, стоящих под стенками.

— Уже у врат Святилища, — ответил Отто.

— Его можно понять, Скорцени. Когда приходит время решать... Фюрер не может не возвращаться сюда, к «Копью судьбы», к духам предков, которыми прославился этот замок.

— Его можно понять, — развел руками Скорцени.

— Я пойду к нему. В такие минуты фюрера нельзя оставлять наедине с самим собой.

Скорцени и Риттер проводили его взглядом, однако уходить из комнатки не торопились. Точнее, бригаденфюрера сдерживал «первый диверсант рейха». Присоединяться к одной из группок, образовавшихся к тому времени в зале для пиршеств, ему не хотелось. К тому же следовало использовать возможность как можно обстоятельнее пообщаться с комендантом подземного рейха.

— Если это не тайна... В чем, собственно, проявлялось сумасшествие штандартенфюрера? И насколько это типично для офицеров гарнизона вашей подземной Атлантиды?

— К сожалению, типично.

— Понятно, многие не выдерживают длительного пребывания под землей. Привидения. Подземные духи.

— Лично я провел там более двух лет. Месяцами не появляясь на поверхности.

Скорцени взглянул на барона не столько с уважением, сколько с любопытством.

— Вы правы, Скорцени. Подземный рейх — это способ жизни, способ мышления. Совершенно новая, не известная землянам философия.

— Дождевого червя?

— Я всегда считал, что название избрано крайне неудачно. Его предложил штандартенфюрер Овербек. Этим многое объясняется. Он так и не понял, что подземный рейх — не временное обиталище.

— И что речь идет о зарождении совершенно иной цивилизации — подземной Атлантиды, — поддержал его Отто.

— Вы очень точно определили сущность нашего лагеря. Вполне возможно, что его гарнизон окажется последним племенем, уцелевшим после гибели нынешней европейской цивилизации. Да-да, штурмбаннфюрер, не только Третьего рейха, Германии, но и всеевропейской... Многие пока не осознают этого. Даже из тех высоких чинов рейха, кому давно следовало бы.

— Причиной этому — секретность?

— Не только. Они больше не верят в то, что рейх способен создать новое, сверхмощное оружие.

Они оба помолчали, чувствуя себя при этом несколько неловко. Верят ли они сами в то, что такое оружие будет создано?

— Очевидно, вы являетесь одним из тех людей, которые стояли у истоков самого замысла «Регенвурмлагеря». Извините, упустил из виду, что это название совершенно не импонирует вам.

— Пытаетесь овладеть истоками, штурмбаннфюрер? — недоверчиво покосился барон на собеседника.

— Не овладеть. Понять. Вероятно, они столь же секретны, как и карты подземного рейха. Но коль уж мне доверена служба безопасности этой рейх-Атлантиды, то хотелось бы начинать с познания ее истоков, — уже более жестко определил свое отношение к теме Скорцени. — Чтобы затем точно так же познавать философию подземного бытия. А не метаться по поселкам «Регенвурмлагеря» в полнейшем безумии. Я, старый солдат, как говорит в подобных случаях мой боевой командир генерал Хауссер, понимаю это так.

Барон резко выдвинул вперед нижнюю челюсть, так что почти полностью оголил весь набор полуизжеванных нижних зубов, и, что-то промычав, резко задвигал ею, словно пытался, но никак не мог вернуть назад. А когда вернул — Скорцени понял, что в этом яростном движении выражается значительная часть всего того скрытого мыслительного процесса, который фон Риттеру приходится проделывать, прежде чем определиться в наиболее ответственных для него решениях.

—Точнее будет сказать, — наконец изрек он,—что я был среди тех, кто осуществлял инженерный замысел рейх-Атлантиды. Поскольку начинал свою карьеру торным инженером в одной из угольных шахт. Но теперь у меня есть довольно опытная инженерная группа, поэтому полностью могу посвятить себя общеоборонным вопросам. Но сам замысел рейх-Атлантиды — как видите, я охотно пользуюсь вашим термином — рождался в Третьем управлении СД.

— Кто бы мог подумать?! — иронично съязвил Скорцени.

— Именно там разрабатывались основные проекты опорных узлов и укрепрайонов рейх-Атлантиды, которые в начальном понимании замысла должны были стать подземной частью оборонительного «Восточного вала»[65] . Но, как вы понимаете, мы ушли от первоначальных замыслов.

33

За дверью, ведущей к Святилищу, послышались голоса, и барон предпочел оставить эту комнатушку, дабы не вызывать у фюрера подозрения в излишнем любопытстве. Скорцени не оставалось ничего иного, как последовать его примеру.

В зале для пиршеств их появление встретили напряженным молчанием: то ли ждали, что вслед за ними появится фюрер со своей свитой, то ли рассчитывали, что оба «посвященные» тотчас же начнут делиться тайнами этой беседы у «Копья судьбы». Но генерал-барон и обер-диверсант предпочли не заметить всеобщего любопытства и, сопровождаемые завистливо-удрученными взглядами, взялись за бутылку шампанского и хрустальные бокалы.

Прихватив все это, они отошли к небольшому столику, стоявшему в конце зала, справа от камина. Пребывавший там в угрюмом одиночестве обергруппенфюрер Феликс Штайнер[66] — которого, как и некоторых других фронтовиков от СС, на совещании в Рыцарском   зале не было — вежливо откланялся и, исключительно из уважения к Скорцени, вернулся к общему столу давая возможность этим двоим продолжить свое знакомство.

— Вообще-то редко случается, чтобы инженер принимал командование над таким мощным гарнизоном. Обычно отдавали предпочтение боевым генералам, вроде Хауссера или только что вспугнутого нами обергруппенфюрера.

— Я ненадолго задержался на шахте. К тому же не принадлежу к людям, примкнувшим к движению лишь тогда, когда оно пришло к власти, — горделиво вскинул подбородок барон. — Я начинал еще с тем Адольфом — Адольфом Хайсом, о котором теперь почти забыли. Да, я имею в виду патриотическую организацию «Имперский флаг»[67]. В юности я был лично знаком с капитан-лейтенантом Альфредом Хофманом, который, как известно, одно время являлся даже начальником штаба СА. Перед вами один из тех аристократов, которые в первые же дни пошли за национал-социалистами, а не тех, которые брезгливо...

— Я всегда полагался на людей, начинавших свое восхождение по иерархии СС в отрядах штурмовиков, — без особого энтузиазма признал Скорцени, пытаясь прервать цепь юношеских воспоминаний прусского аристократа.

— Ибо такова воля Германии, штурмбаннфюрер.

Скорцени наполнил бокалы, сделал несколько глотков, наслаждаясь прохладной кислинкой далеко не лучшего шампанского из того, что можно было найти во Франции, и, пребывая под впечатлением от него, вновь вернулся к истокам.

— Значит, замысел рейх-Атлантиды начинался в ведомстве генерала Олендорфа[68] . Кто бы мог предположить, что там сидят столь   дальновидные мыслители, способные сотворить рейх-Атлантиду, являя миру нечто доселе невиданное?

— Я бы не преувеличивал их интеллектуальный потенциал, большая часть которого все эти годы была направлена на создание эйн-затцгрупп[69] и не поднималась выше изобретения «грузовика-3»[70] .

— Такова воля Германии, — напомнил барону Скорцени, не желая предавать скептическому осмыслению содеянное Третьим управлением. — Тем более что в любом случае под патронажем генерала Олендорфа находится почти вся агентурная, как он считает, элита[71] . Следовательно, есть возможность привлекать...

Барон понял, что Скорцени не оставит его в покое, пока не добьется более конкретных сведений об авторах замысла, — тут уж у офицера СД срабатывало пристрастие к допросам. И поскольку начальник службы безопасности рейх-Атлантиды все равно получит эти сведения из любых других источников, то стоило ли ожесточать его против себя? Там, под землей, СД становилась еще опаснее, чем здесь.

Риттер уже собирался ответить, но заметил, что к ним направляется рейхсфюрер СС Гиммлер. Завидев его еще издали, бригаден-фюрер прищелкнул каблуками и вытянулся по стойке «смирно». 

— Я остановился в отеле «Вестфалия», — проговорил он, не глядя на Скорцени, на которого приближение великого магистра СС не произвело никакого впечатления, и почти не шевеля при этом губами, будто чревовещатель. — Насколько мне известно, вам номер тоже заказан, рядом с моим.

— Впервые слышу.

— Вечеринка затянется допоздна. При свечах. Так было предусмотрено. Сегодня здесь будет настоящий пир. Уж не знаю, кто расщедрился. Говорят, Гиммлер.

— О чем тоже слышу впервые: «Гиммлер расщедрился!»

— Жду вас в сорок первом номере. «Сорок первый!» Фатальное число, штурмбаннфюрер. Фатальное.

— Не советую говорить нечто подобное в присутствии фюрера.

— Он уже сам говорит об этом.

— Насколько я понял, вы предпочитаете французский коньяк.

— В том случае, если нет баварского пива.

Гиммлер уже был рядом. Лицо его оставалось суровонепроницаемым, однако на нем уже играла полузлорадная ухмылка человека, которому «все давно известно».

— Я понимаю, господин Скорцени, что теперь у вас возникло не меньше вопросов, нежели у бригаденфюрера СС фон Риттера. Но у нас еще будет время обсудить их. У нас еще есть время, не правда ли, господин барон?

— Ибо такова воля Германии!

— Мне нравится ваш оптимизм. Сейчас эта холостяцкая вечеринка завершится, и мы перейдем в гостиный зал, где накрыт скромный рыцарский стол при свечах и даже будут присутствовать несколько местных аристократок.

Скорцени усиленно демонстрировал удивление, но это ему плохо удавалось. Что бы он ни пытался изобразить на своем «лукавом личике», как однажды — любя и похлопывая его по плечу — позволил себе изъясниться Борман, все равно оно не способно было выражать ничего, кроме в общем-то несвойственной самому Отто и необъяснимой для окружающих свирепости.

«Кстати, почему в замке нет Бормана? — только сейчас обратил Скорцени внимание на эту дикую странность. — Ведь этого высокого собрания попросту не должно было происходить в отсутствие партай-фюрера. Так что бы это могло значить?»

— Ничего удивительного, — молвил он вслух. — Все вполне в рыцарском духе: время для турниров и время для застолий.

— Но еще до того, как мы окажемся за столом, мне нужно было бы сказать вам несколько слов.

— Позвольте оставить вас, господин рейхсфюрер, — тотчас же отреагировал фон Риттер.

— Не лишайте себя удовольствия, пиршествуйте, — остановил его Гиммлер. — Это мы со Скорцени, закоренелые трезвенники, вынуждены будем оставить вас.

34

Очевидно, Мария успела шепнуть Катеринке, что на самом деле они еще не женаты, потому что хотя хозяйка и постелила им в одной комнате, но девушку уложила на койке, а Николая — на полу. Правда, поначалу Крамарчука это не смутило: главное, что они рядом. И впереди целая ночь, у которой свои нравы и свои права.

В протопленной хате было непривычно тепло и покойно. Даже содрогающий землю гул тяжелых ночных бомбардировщиков, прошедших как раз над их крышей, показался таким же мирным и привычным, как раскаты далекого грома. Сержант даже не стал прислушиваться, будут ли они бомбить что-либо неподалеку.

Большую часть ночи они не спали. Мария, возможно, из-за того, что опасалась его агрессивности, а Николаю не давала покоя близость девушки. Потом, когда под утро Мария все же уснула и, сонная, отбросила одеяло, обнажив округлые плечи, слегка прикрытые распущенными волосами, Крамарчук не сдержался, подкрался к ее постели... Потоптался, погладил волосы... Но так и не решившись лечь рядом, огромным усилием воли заставил себя вернуться на свое место у печки.

«Как пес, — с тоской подумал он, глядя на вырисовывающиеся при лунном сиянии очертания тела Кристич. — Накормили, уложили у печки — и лежи, гоняй блох. Нужно было уговорить ее заночевать в том доме, который сегодня присмотрели... Дурак. Она бы туда не пошла. И вообще, сколько бы ты ни пытался остаться с ней наедине, рядом всегда будет третий — лейтенант Беркут».

Забывшись крепким предутренним сном, Крамарчук не слышал, как Мария оделась и вышла из дома. Но проснулся от ее крика: «Сержант, немцы!», от того единственного возгласа, который только и способен был моментально поднять его и заставить, ничего не уточняя, за несколько секунд влезть в сапоги, одеть гимнастерку и схватиться за шинель.

— Где немцы? Какие еще немцы?! — раздался сонный голос Гри-дича из-за прикрытой двери, ведущей в соседнюю комнату.

— На дороге. За холмами; у рощицы, — запыхавшись, ответила Мария, прислонясь к косяку двери. — Возятся с машиной. Их там всего трое. Наверное, там, на дороге, и ночевали.

— Ну и что, что их трое, возятся с машиной? — нервно переспрашивал Гридич. — Из-за этого нужно полсела поднимать на ноги?

— И то правда... — растерянно пробормотал Крамарчук, застегивая немецкую портупею с двумя кобурами.

— На дороге у села — враги. И пока они там, поднимать нужно не полсела, а всю страну.

— Да ты что, сдурела, что ли?! — послышался визгливый испуганный голос Катеринки. — Это же немцы! Тут партизан боишься, потому что нагрянут, обдерут, как липку, и только их видели. А немцы — так их власть!

Крамарчук сонно протер глаза, сплюнул и прилег на кровать Марии. Глаза слипались. Его подняли напрасно. Раннее утро. Только-только рассвело. Никакая сила не заставит его уйти отсюда, пока он не поспит еще хотя бы часик.

— Ты что, не слышишь, сержант?! — снова повысила голос Мария, не обращая внимания на Гридичей. — Я сказала: на дороге немцы. Их всего трое. А вас тут двое мужиков. Вы можете перестрелять их, а машину захватить или сжечь.

— Нет, вы только подумайте, что она говорит! Ты, кобылица нео-семененная! — Катеринка оттолкнула мужа и предстала на пороге в коротенькой измятой ночной сорочке. — Чего тебе неймется, дура? На что мужиков подбиваешь? Ну хорошо, убьют. А потом куда — на виселицу? Или, может, в леса прикажешь?

— Можешь держать своего вояку возле юбки, — на удивление спокойно ответила Мария. И Крамарчук сразу уловил: это спокойствие Беркута. Его манера обретать хладнокровие именно тогда, когда все вокруг начинают кипятиться и паниковать. — Но только своего. А мой — сержант. «Живым приказано сражаться» — таким, кажется, был последний наказ коменданта? А, Крамарчук? Или тоже хочешь пригреться у молодки под боком? — Она все еще говорила совершенно спокойно. Ледяным тоном, очень напоминавшим Крамарчуку голос их лейтенанта.

«Да она копирует его!» — открыл для себя Николай. Проходя мимо сержанта, Мария нарочно толкнула бедром его опущенную в полудреме голову, быстро извлекла из-под кровати шмайсер (как и портупею, Николай занес его в дом уже тогда, когда хозяева улеглись. До этого Гридичи не догадывались, что он вооружен) и снова отошла к порогу.

Крамарчук тоже поднялся и помотал головой, пытаясь стряхнуть с лица остатки сонного безразличия.

— Чего встал? Оставайся с ними. Не бойтесь, сегодня немцы сюда не придут. Сегодня еще отсидитесь.

— Отберите у этой ненормальной автомат! — вновь обрела дар речи Катеринка, как только Мария хлопнула дверью. — Она всех нас погубит! Мужик к ней за всю ночь ни разу не притронулся — вот она и бесится.

— Слушай, ты, мармеладка... — не выдержал Крамарчук, хватая свою шинель.