Странники войны Сушинский Богдан

39

Уже почти час Борман одиноко бродил по усыпанным пожелтевшей хвоей тропинкам соснового леса «зоны Б». Длительное пребывание в «Вольфшанце» всегда угнетало рейхслейтера, он хоть сегодня с удовольствием отправился бы в Берлин. Однако фюрер по-прежнему с подозрением воспринимал любую самовольную отлучку. После заговора генералов он вообще с недоверием относился к самому Берлину. Будь его воля, он и столицу перенес бы сюда, в район полевой ставки.

Но поскольку сие пока что было не под силу даже ему, фюрер посматривал в сторону Берлина, как Нерон — в сторону вечернего Рима: кто знает, какие еще заговоры зреют за его стенами? Иногда Борману казалось: если бы Гитлер вдруг узнал, что Берлин стерт с лица земли авиацией союзников, огорчение его было бы всего лишь вежливой данью всегерманской скорби. И не более того.

— Вам пора возвращаться в Берлин, мой фюрер, — настойчиво посоветовал ему Борман вчера вечером, когда Гитлер — уставший и опустошенный — коротал последние минуты перед сном, сидя у полупогасшего камина, очень напоминающего тот, который так манил его к себе в «Бергхофе». — Пусть в ставке остается кто-либо из Генерального штаба. Этого вполне достаточно. В столь трудные дни столица, а следовательно, и вся Германия, должна чувствовать, что вы с ней, с германцами.

— Ненавижу Берлин. Он предал меня! — обреченно возмутился фюрер и, запрокинув голову, опустился в кресле как можно ниже. В «Бергхофе» Гитлер вообще старался сидеть так, чтобы ощущать кончиками пальцев тепло огня. — Он предал меня. Он предает меня ежедневно. Здесь, в полевой ставке, я чувствую себя солдатом. Этот бункер напоминает мне блиндаж. Я преисполнен сознания того, что армия по-прежнему подвластна моей воле, моему озарению. Тебе, Мартин, не понять, что это за чувство: когда по твоему приказу, словно по воле Бонапарта, идут в наступление целые дивизии, корпуса, группы армий. Нет, Борман, я не вернусь туда.

— Вообще?

— Если только смогу.

— Понимаю, мой фюрер. Начиная разговор, я исходил из той сложной обстановки, которая сложилась у границ рейха.

— Ты прав: сложная. Однако германцам не в чем упрекнуть меня. Здесь, в «Вольфшанце», я нахожусь куда ближе к передовой, чем многие из них. И подвергаюсь такой же опасности, как и они.

— Мы не способны понять друг друга, — признал свое поражение Борман, — Нам все труднее приходить к какому бы то ни было пониманию.

...Сейчас, убивая тоску по Берлину на лесных тропинках «зоны Б», Борман мысленно вновь и вновь возвращался к этому разговору Душа его терзалась сомнениями. Одна часть ее по-прежнему оставалась верноподданнической, другая же бунтовала, провоцируя его на гибельную авантюру. Временами Борману казалось, что его личный авторитет в партии, армии, в народе возрос настолько, что, вернувшись в Берлин, он вполне смог бы взять власть в свои руки. Пусть вначале неофициально — расставив на наиважнейшие посты надежных людей и создав новую оппозицию фюреру из единомышленников-генералов; а затем открыто, сославшись на сильное нервное истощение фюрера, его потребность в отдыхе и лечении.

Бывали минуты, когда Борман казался сам себе настолько близким к осуществлению навязчивой идеи-авантюры, что ностальгия по Берлину и семье буквально подавлялась в нем жаждой немедленно приступить к решительным действиям. Сдерживал он себя каждый раз одним и тем же аргументом: «Ты упустил свое время, Борман. Действовать следовало тогда, когда в Берлине вовсю орудовал целый легион генералов-заговорщиков во главе с Ольбрихтом и Беком, что — не ври сам себе — было для тебя не столь уж дивной тайной».

— Господин рейхслейтер! — оглянувшись, Борман увидел на изгибе троцы одного из офицеров связи при канцелярии Гитлера. Тот спешил к нему, позабыв о распахнутом настежь френче. — Только что вам доставлен пакет! Вот он.

— Откуда это? — недоверчиво покосился партийный вождь на засургученный печатями конверт.

— Из центра связи в Майбахе[74] . От подполковника Регерса.

Борман почти выхватил пакет из рук капитана и сразу же подозрительно осмотрел места склейки и сургучные оттиски. «С ума сошел: передавать такие сообщения пакетами, — мысленно вскипел он. — В наше-то время “предателей нации” и “врагов рейха”!»

— Каким образом его доставили из Цоссена?

— Полчаса назад, самолетом. Очевидно, что-то очень срочное?

— Воз-мож-но, — отчеканил Борман, давая офицеру понять, что его любопытство чрезмерное.

«Знал бы фюрер, что я стремлюсь овладеть не только Берлином, но и Москвой! — отчаянно пошутил с самим собой Борман, отпустив офицера. — Репрессии, последовавшие после отлета Гесса, всего лишь были дымовой завесой, призванной скрыть замысел самого фюрера. После предательства Бормана, он «прочистил» бы половину «партии. И не ошибся бы — столько там разочарованных в своем былом кумире».

Автоматически расшифрованный в Центре связи текст гласил, что Банкир принимает его, рейхслейтера, условия и спрашивает согласия на встречу с ним его — Банкира — личного представителя в любом удобном для Бормана месте.

«Банкиром» был... Сталин! Для каждого, кто уяснил бы для себя эту сногсшибательную новость, смысл остального текста выстраивался бы сам собой. В противном случае всяк «любопытствующий» обязан был довольствоваться лжетайнами той первичной дешифровки, которая превращала набор цифр в набор слов. Пусть даже логично-правдоподобный по своему смыслу.

Рейхслейтер добился своего: его все же вывели на связь с «отцом народов» и тот готов к переговорам. «Никуда они там, в Кремле, не денутся, — молвил себе Борман. — Они ведь понимают: чем бы эта война ни завершилась, кто-то в конце концов должен возглавить Германию даже в том случае, когда она окажется абсолютно обезглавленной». Причем каламбур показался ему удачным.

«Самое время сообщить Сталину, что по его следу уже пошла группа охотников за скальпами, — решил рейхслейтер. — Это как раз та информация, которая не сможет не взволновать лично “отца народов” и правдивость которой нетрудно будет подтвердить».

Выйдя из-под сосен, под кронами которых он чувствовал себя, словно в мрачном бункере «Вервольфа»[75] , Борман вновь ступил на тропинку, однако теперь сразу же заторопился в отведенные ему апартаменты.

40

К своему удивлению, он еще издали увидел, что Гитлер бродит у блока, который занимала его партийная канцелярия. Предчувствует? Очевидно. Что-что, а предчувствие у него просто дьявольское. Интересно, знают ли в Кремле, что фюрер рассматривает Сталина как одного из своих возможных наместников в России? Наверняка эта информация позабавила бы не только вождя мирового пролетариата.

— Мне пришли в голову кое-какие мысли, — несмело как-то проговорил Гитлер. Рейхслейтер не раз замечал, что в его присутствии на Гитлера время от времени ниспадала пелена труднообъяснимой стеснительности. — Неплохо было бы записать их.

— Относительно положения на Восточном фронте?

— Нет, Мартин. Скорее это следует отнести к одному из разделов моих мемуаров[76].

— Вы слишком редко обращаетесь к ним, мой фюрер, — отлегло у Бормана от сердца. — В то время, как я всегда готов прийти вам на помощь. У меня сохранилось немало записей, которые я вел еще во времена наших застолий в «Вервольфе». Достаточно интересных   подробностей хранится в блокнотах Генри Пикера[77]. Там отражены не просто факты, принадлежащие истории, но и события, эту историю творящие...

— Ты, Борман, как всегда, побаиваешься, что тебе не найдется должного места в истории, — иронично заметил Гитлер. — Поэтому всячески провоцируешь меня на создание еще одной «Библии национал-социализма». Не волнуйся, обещаю упоминать тебя на каждой странице.

— Борман умеет ценить шутки, мой фюрер, — невозмутимо парировал рейхслейтер. — Как никто иной.

— Знаю. Но дело не в шутках. Я действительно очень редко обращаюсь теперь к мемуарам. Тогда, в сорок втором, все выглядело по-иному. Наша ставка находилась на Буге, а фронт — на Волге. То, что происходило тогда в России, в самом деле достойно было пера летописца. Да и мы с тобой выглядели попрестижнее.

— Пера летописца достойно все, что совершается в ставке, все, что направлено на укрепление рейха.

Обычно после подобного верноподданнического заклинания фюрер посматривал на Бормана с плохо завуалированной признательностью. Но сейчас он почему-то отшатнулся от него и, еще ниже склонив голову, — после покушения признаки старческого бессилия начали проявляться у него слишком бурно — направился к отведенному рейхслейтеру и его канцелярии бараку.

— Пошли, поработаем, мой секретарь. Есть мысли, которые решаюсь доверять только твоему перу и которые приобретают особую остроту только в твоем присутствии.

— Борман всегда ценил это, мой фюрер.

«Писать мемуары одному фюреру — германскому — и при этом размышлять над посланием другому — советскому — такое удается далеко не всякому политику», — подумал рейхслейтер, вспомнив о том, как многообещающе выглядели начавшиеся в апреле 1943 года тайные переговоры с представителями Сталина о сепаратном мире. После Сталинградской битвы русские предложили фюреру вернуться к границам, существовавшим до 22 июня 1941 года. Этот ошеломляющий политический шаг «вождя мирового пролетариата» воспринимался тогда по-разному. Одни склонны были истолковывать его как снисхождение победителя, другие — как трусость полководца, понявшего, что сил для еще нескольких подобных сражений у него попросту не хватит. Лично он понимал эту попытку Сталина как жест примирения естественного союзника.

Знает ли Сталин о том, что именно он, Борман, приложил тогда немало усилий, чтобы склонить фюрера к согласию на столь почетный дипломатический переход к миру? Или хотя бы к переговорам о мире. Вряд ли. Хотя русскому дипломату Астахову, бывшему временному поверенному СССР в Германии, вступившему тогда в довольно осторожные контакты по этому вопросу с германским посольством в Швеции, вроде бы намекали на персональный расклад сторонников и противников примирения.

Возможно, Гитлер и согласился бы пусть не на мир ценой отхода к довоенным границам, то хотя бы на значительные территориальные уступки России, если бы не амбициозное упрямство министра иностранных дел фон Риббентропа, который к тому времени все еще пользовался непозволительно большим авторитетом у фюрера.

«Если разобраться, — подытожил Борман, входя в свой кабинет, чтобы записать бессмертные откровения Адольфа Шикльгрубера, — у тебя столько заслуг и перед Сталиным, и перед будущей послевоенной Германией, что ни у кого не должно возникать сомнений относительно твоей кандидатуры на пост президента рейха. Или хотя бы премьер-министра. Весь вопрос в том, как поудачнее преподнести эти заслуги и вчерашним друзьям, и нынешним врагам».

— С чего начнем, мой фюрер?

— С клятвы, Борман. Что ни один человек не узнает о том, что ты сейчас услышишь, пока не прочтет об этом в книге.

— Никто, кроме разве что... Сталина, — напропалую отшутился личный секретарь фюрера.

— Сталина? Почему ты так сказал, Борман? Почему ты упомянул его? — встревоженно вцепился Гитлер в рукав Борману. Рейхслейтеру уже давно знаком был этот вульгарно-уличный порыв вождя.

— То, что вы собираетесь продиктовать, очевидно, касается фюрера большевиков?

Вместо того, чтобы сразу ответить «да» или «нет», Гитлер почему-то остановился и, глядя себе под ноги, долго и упрямо молчал, думая о чем-то, возможно, совершенно далеком от того, что интересовало его собеседника.

— Как считаешь, Мартин, он, Сталин... тоже пишет мемуары?

— Таких данных у меня нет.

— Почему? — уставился на рейхслейтера фюрер водянистобелесыми глазами.

«Опасается, как бы в воспоминаниях Кровавого Кобы не появилось чего-нибудь такого, что могло бы компрометировать его перед Историей? Но что “такого” может появиться в них?»

— Надо бы поинтересоваться у наших абверовцев. Раньше ведь это вас не занимало, мой фюрер.

— Пишет, — саркастически улыбнулся Гитлер. — Еще бы!..

— Вряд ли. За мемуары обычно садятся побежденные. Победители с ними не торопятся. Пока мы будем наслаждаться воспоминаниями о былых победах, они будут царствовать на лаврах побед нынешних. Что им вспоминать? Былые поражения?

— Иногда я жалею, что избрал секретарем именно тебя, Борман. Это был мой не самый удачный выбор, — бросил в сердцах фюрер и, резко повернувшись спиной к Мартину, зашагал к своему бункеру.

«Одного фюрера ты уже разочаровал, Борман, — молвил себе рейхслейтер, никакого особого разочарования при этом не ощущая».

41

Пока Беркут загонял машину во двор и вместе с ефрейтором разгружал ее, хозяин помог Звездославу спуститься с чердака и поставил на стол кастрюлю с картошкой и бутылку самогонки. А еще у хозяина нашлось полбулки хлеба и круг домашнего сыра, по солености своей смахивающего на брынзу. Положив на подоконник автомат, Анна уже мудрила над ним, разрезая на части и делая бутерброды.

Звездославу было лет девятнадцать — не больше. Посеревшее за время блужданий по лесам лицо его еще, наверное, не знало бритвы. Но по тому, как независимо он вел себя, чувствовалось, что этот крепыш под метр восемьдесят пять ростом знает себе цену и привык иметь собственное мнение, принимать собственные решения.

Рана у него действительно была нетяжелой — в предплечье. К тому же неплохо заживала. Глядя, как уверенно Звездослав сжимает левой, здоровой рукой немецкий автомат, лейтенант не мог понять, почему, собственно, он остался на чердаке. Ведь спокойно же мог уйти с остальными.

— Вы что, в самом деле русские? — спросил он Беркута, когда тот вошел в дом. Но спросил почему-то полушепотом.

— Вообще-то я из дальневосточных украинцев, из тех, кого судьба забросила за Байкал, на Амур. Слыхал о таких краях и таких украинцах?

Парень стеснительно пожал плечами.

— Теперь будешь знать, что существуют и такие. А вот ефрейтор — кивнул в сторону Арзамасцева, — тот действительно русский.

— Что вы там «разукраинились»? — неожиданно резко отреагировал Арзамасцев. — Все это чепуха: все равно все вы будете русскими.

Беркут и хуторянин переглянулись.

— Лихач ты, парень, — молвил лейтенант.

— А на самой Украине бывать приходилось? — спросил его Звез-дослав.

— Воюю там. С июня 1941-го. На Подолье.

— Правда? — оживился Звездослав. — Значит, вы действительно украинец?

— Это так важно сейчас? — вновь вмешался Арзамасцев. Тон его стал покровительственно-снисходительным.

— Это всегда важно, — возразил Звездослав. — Вы же видите, какая война На грани гибели целые народы. И каждый народ, пусть даже самый маленький и беззащитный, с тревогой думает сейчас о том, какая судьба ждет его после войны. Кто победит и какая судьба?..

— Причем судьба эта прямо зависит от того, кто именно в конечном итоге победит, — завершил их полемику Андрей, подходя к столу.

Хозяин молчаливо, словно на поминках, разлил водку по коньячным рюмочкам, не забыв и об Арзамасцеве, которому Беркут к тому времени приказал притаиться у ворот и внимательно следить за всем, что происходит на хуторе, и, подняв рюмочку, с той же скорбью в голосе произнес:

— Дай Боже счастья и этой хате, и всем сущим в ней. Пришли вы с миром, с миром и должны уйти за этот порог.

— За победу, — поддержал его Андрей. И, выждав, пока хозяин опустошит свою рюмочку, выпил.

— Ты тоже убивал поляков? — неожиданно спросила Анна у Звездослава, который оказался за столом слева от нее. — Как я поняла, ты — из тех, что убивают нас?..

— Анна! — резко перебил ее Беркут. — Хватит об этом.

— Нет, почему же...

— А ты, значит, полька? — холодно уточнил Звездослав. — Из тех, которые многие века глумились над украинцами и убивали их?

— Я сказал: прекратить, — еще раз вмешался Беркут. Он произнес это холодно, тоном, которым ему удавалось остуживать горячие головы даже во время паники. — Сейчас у всех у нас один враг — фашизм. У украинцев, поляков, русских. Даже у самих немцев. По крайней мере, у большинства из них. И давайте уйдем отсюда только с этой мыслью.

— А ведь пан офицер мудро говорит, — согласился хозяин, тяжело, из-под нависших на глаза седых бровей взглянув на Звездослава. — Тебе бы пора понять... Послушайся этого мудрого человека. И вспомни, что я тебе говорил.

— Анна, возьми рюмку. И бутерброд. Отнеси ефрейтору. Утро прохладное. Пусть согреет душу.

Девушка обиженно как-то взглянула на Беркута, понимая, что ее просто-напросто выставляют за дверь, но, ни слова не произнеся, положила на свою рюмку и рюмку Арзамасцева по бутерброду и поднялась из-за стола. Хозяин, по-мужски оценивающе осмотрел польку, открыл ей обе двери, закрыл их и вернулся на свое место за столом.

— Нам нужно поговорить, — не стал терять ни минуты Андрей. — Темнить нам тут друг перед другом нечего. Я — лейтенант Красной армии. Со мной ефрейтор. Нам нужно поскорее вернуться в Украи-ну. Нет ли у вас карты? - обратился он к Звездославу.

— Вообще-то есть. Не военная, правда, но все же...

— Любая. Лишь бы можно было хоть приблизительно сориентироваться, где мы сейчас находимся и в каком направлении двигаться.

— Это несложно. Сейчас принесу.

— Кто он? — уже полушепотом, но очень решительно спросил Андрей старика, когда Звездослав вышел в спальню искать карту. — Почему не ушел с остальными? Только правду. Не из-за раны же?

— Сын мой, кто же еще? — перекрестился хозяин на старинную, едва различимую в углу комнаты, под самым потолком, икону. И этим как бы клялся в истинности своих слов.

— Не хочет больше уходить в лес с той группой, которая была здесь? Поэтому рискнул? Даже немцев не побоялся?

— Из леса они бы его не отпустили. Уйти из отряда почти невозможно. От них один путь, — показал на пол — в землю.

— Уже проясняется. За ним могут еще прийти?

— Обязательно придут. Они ведь где-то неподалеку. Наверняка следят за домом и ждут, мать бы их не крестила.

— Слишком обнаглели, так я понял?

— А ты как думал? Пятый год на моей шее. Моей и еще нескольких украинцев из соседних сел. Здесь, на хуторе, нас было четверо хозяев. Одного поляки еще до войны засадили в тюрьму, за связь с партизанами. Две семьи арестовали уже немцы, поскольку застали у них лесовиков Кодура. Меня тоже арестовывали. Спасло только то, что я твердо стоял на своем: не имею с ними ничего общего. Да и поляк один знакомый, из полиции, спасибо ему, поддержал. Эти боевики — неплохие солдаты. Храбрые, жизнями жертвуют. Но слишком долго мечутся, не знают, к какому берегу пристать. У них все вокруг враги. И здесь, и там, в Украине. Решили, что смогут воевать против всего мира да плюс еще и против самих украинцев-большевиков. Хватит ли силы?

— Сына они, конечно, увели в лес под автоматами?

— Да не то чтобы под автоматами. Но дождались, когда подрос. Замутили голову, пригрозили...

— Был уверен, что подтвердите: увели.

— Так ведь вы тоже говорите как есть. Так что правда за правду.

42

— Я не смогу обращаться к вам, Зомбарт, как обращаюсь к Гитлеру, — «мой фюрер». Это выше моих сил. По многим известным вам причинам.

— Понимаю, понимаю...

— Но это я не смогу. Ибо не способен пересилить себя. Зато тысячи, десятки тысяч людей охотно поддадутся магии вашей внешности, магии воли. Они поверят вам. Они пойдут за вами. Они скорее перестреляют половину офицерского корпуса СС, нежели позволят унизить вас так, как унижали только что.

— Мне бы не хотелось вспоминать об этом, господин Скорцени, — почти простонал Зомбарт. На рытвине, оставшейся после заделанной воронки, «мерседес» резко качнуло, и это сразу же породило цепную реакцию боли, которая, разгораясь у подреберья, уходила, словно по бикфордовому шнуру, все выше по хребту, достигая глубин подкорки. — Есть минуты, которые невозможно пережить дважды.

— Дважды вы их не переживете, Зомбарт, это мы вам, дьявол меня расстреляй, гарантируем.

Машина остановилась на берегу небольшого пруда, рядом с руинами беседки. Зомбарт даже не осмотрелся, чтобы понять, куда его доставили. Он все еще приходил в себя. Он блаженствовал, наслаждаясь жизнью, пусть даже эта жизнь все еще омрачалась наставлениями «первого диверсанта рейха». Все равно это лучше, нежели выслушивать наставления ангелов. Поскольку ты все еще на земле, и тебе все еще доступны хоть какие-то земные радости. Это главное.

Для Зомбарта это действительно было главным — мелкие земные радости. Он никогда не стремился к чему-то возвышенному. К какой-либо сверхидее и сверхцели. Одно время он действительно увлекся личностью Наполеона, заразился его величием, сотворил из него кумира. Однако у него и в мыслях не было хоть каким-то образом приблизиться к идеалу.

Выйдя вслед за Скорцени из машины, Зомбарт увидел патриархально-нетронутую долину — с лебедями в пруду, прогулочными лодчонками и мостиком, соединяющим берега пролива, по которому вода из протекавшей рядом речушки попадала в проточное озерцо.

— Замок Вольфбург — в километре отсюда, — указал штурмбаннфюрер в сторону видневшегося между кронами деревьев шпиля. И Зомбарт с удивлением открыл для себя, что доселе он даже не догадывался о существовании этой небольшой, окольцованной тремя возвышенностями долины; и этого двухэтажного особняка, восставшего у подножия одного из холмов и тщательно замаскированного пышной сосновой рощей.

— Что я должен предпринять? — совершенно некстати спросил он, пытаясь как можно скорее выяснить свою дальнейшую судьбу.

— Каждую свободную минуту вы должны смотреть на шпиль этого замка и давать себе слово во что бы то Ни стало вернуться в него. Однако начинать вам придется с этого вот домишки. Замок — мечта принца крови, мечта Имперской Тени фюрера. Вам еще только предстоит дорасти до него. Созреть. Возвыситься. Вам нравится Наполеон? Вы восхищены злым гением Европы — Бонапартом?

— В общем-то да, какое-то время...

— Мы говорим о нынешнем времени.

— Это важно?

— В том случае, если откровенно.

— Наполеон всегда восхищал меня.

— Какой же вы после этого мерзавец! Вам предоставляется беспрецедентная возможность совершить собственную карьеру. Подняться над миллионами смертных.

— Извините, штурмбаннфюрер, но вы сами утверждаете, что я всего лишь имперская тень.

— Но имперская же, дьявол меня расстреляй! — Скорцени подтолкнул Зомбарта к одной из лодок, сам уселся во вторую и сразу же оттолкнул обе лодки от берега. Сделав несколько взмахов веслами, они доплыли до островка, с которого засматривался на свое отражение в воде небольшой каменный домик.

— Вы не ошиблись в своем предположении, Зомбарт. Какое-то время вы в самом деле будете обитать на этой «Святой Елене». Недели две — не больше. Но в полном одиночестве. Обслуживающий и охраняющий персонал разместится вон в том двухэтажном особняке — «лесном замке» графа. Пищу вам будут доставлять на лодке. Все прочее необходимое — тоже. Когда мы сочтем, что период адаптации завершен, переведем из охотничьего домика графа в «лесной дворец», а уже затем — в замок; там вам отведут башню с небольшой пристройкой. Понимаю: скромно. Однако остальное придется завоевывать.

Скорцени умолк, но Зомбарт еще несколько минут терпеливо ждал, что штурмбаннфюрер вот-вот продолжит изложение плана его восхождения на имперскую Голгофу.

43

Они уже причалили к небольшой пристани, от которой начиналась тропинка, ведущая к охотничьему домику. Но Скорцени все еще не торопился возобновлять разговор. Точно так же, как не торопился оставлять лодку.

— Позвольте спросить: что после замка?

— Об этом же мне хотелось бы спросить вас: что после «башни затворника»?

— У вас должны быть свои планы.

— Скорее всего вас расстреляют. Если, конечно, не убьют враги рейха, считая, что покушаются на фюрера. Нет, полковника графа Штауффенберга мы уже обезвредили, но ведь полковников и графов у нас предостаточно.

— Послушайте, штурмбаннфюрер, — вдруг сорвался Зомбарт, — что вы издеваетесь надо мной?! Хотите расстрелять меня — так расстреляйте! Живьем в землю зарыть — заройте. Кто вам помешает? Но если же относительно меня есть какие-то конкретные планы, тогда с кем вы собираетесь обсуждать их, кроме как со мной? Так давайте говорить откровенно: что вам нужно? Чтобы я сыграл фюрера во время каких-то секретных переговоров с представителями Сталина?

— А что... Это интересная мысль. До такого поворота я как-то не додумывался.

— Не лукавьте, господин Скорцени. Мне известно, что вы считаетесь лучшим диверсантом рейха.

— Ну, почему «считаетесь»? — аристократично обиделся штурмбаннфюрер. — Очевидно, так оно и есть.

— И если уж тратите на меня свое время, то, наверное, не из-за навязчивой идеи: поиздеваться, показать свое превосходство коль уж не над самим фюрером, то хотя бы над его имперской тенью.

— Послушайте, Великий Зомби... Кстати, вам известно, что в полку, где вы служили?..

— ...Меня называли «Великим Зомби».

— В любом случае вы поражаете меня глубиной и необычностью своих предположений. Рано или поздно одно из них может перерасти в какую-нибудь грандиозную авантюру. По натуре своей вы авантюрист?

— В какой-то степени. Чувствую, что во мне это пробуждается.

— «В какой-то степени...» «Пробуждается...» И это ответ Великого Зомби, Имперской Тени! Жалею, что Гольвег не пристрелил вас там, у рва. После этого я, конечно, вынужден был бы пристрелить и его. Что было бы для меня непросто. Как-никак, а он высаживался со мной на вершине Абруццо, когда мы брали Муссолини. Однако вас это не касается. Так вот, лучше бы пристрелил он, поскольку мне это не удастся. Слишком много надежд возлагал на вас. Вы мне уже дороги. По-своему, естественно, — устыдился этого признания Скорцени.

Зомбарт простонал, словно его вдруг пронзила страшная боль, и помотал головой. Он пытался понять первого диверсанта рейха. Уловить тайный смысл их встречи. Сообразить, что, собственно, происходит вокруг него.

— Чем я могу помочь вам, господин штурмбаннфюрер?

— Почему вы спросили об этом, Зомбарт?

— У меня создается впечатление, что вы не знаете, как начать разговор.

— Точнее, как его завершить. Я уже сказал, что вероятнее всего вас придется расстрелять. Если только не падете жертвой очередного заговора против фюрера. Но такова судьба каждого двойника-телохранителя.

— Вы объяснили мне это довольно пространно и популярно. Но, как я понял, возможен иной исход. Какой именно? Говорите откровенно. После «расстрела» у рва я стал более трезво смотреть на многие вещи, многие реалии жизни.

— Фюрер начинал не с политики и не с нацизма. Он начинал с зависти к славе Наполеона. Вскоре эта зависть переросла в подражание, маниакальное стремление во всем быть похожим на Великого Корсиканца. В надежде, что таким образом ему самому удастся достичь вершин власти.

Зомбарт мучительно молчал, прокашливался, сопел. Наконец вышел на берег и, не долго раздумывая, уселся прямо на тропинку.

— Вот этого я не знал.

— Я, представьте, тоже. Такие нюансы мне стали известны лишь недавно.

— А профессор Брофман?

— Узнал от меня.

— До сих пор мне казалось, что фюрер никогда не снисходил до подражания кому бы то ни было. Зачем подражать тому, кто сам является кумиром, кому подражают тысячи германцев?

— Самое потрясающее — что расчет Гитлера оказался верным. Именно подражание Бонапарту помогло ему превратиться из обывателя Шикльгрубера в вождя обывателей. Достичь даже большего, нежели сумел Наполеон.

— Это очевидно.

— Чтобы точно так же потерпеть крах на заснеженных полях России. Но это к слову. Вы правы, Зомбарт. Случилось почти невероятное. Или, наоборот, нечто закономерное. Фюрер настолько был увлечен Наполеоном, что в него по существу вселился дух Великого Корсиканца. Ну а создать нынешний образ фюрера ему помогли наставники вроде тех, которые помогают вам.

— Позвольте, — медленно поднимался на ноги Зомбарт, — так вы считаете, что может наступить время, когда я должен буду не просто в тех или иных случаях — с согласия фюрера — выдавать себя за него, но и полностью заменить его?

Скорцени приблизился к Зомбарту. Взглянул на охотничий домик, на «лесной дворец» графа, шпиль замка, словно опасался, что каким-то образом все сказанное здесь достигнет стен «Вольфбурга», и утвердительно кивнул.

— Когда и при каких обстоятельствах это может произойти? — тоже почему-то оглянулся на «лесной дворец» Зомбарт.

— Возможно, очень скоро. Все будет зависеть от трех обстоятельств. От того, как станут развиваться события на Восточном фронте. От ситуации в стране. И от того, Великий Зомби, насколько вы, лично вы, окажетесь готовыми к тому, чтобы, не рискуя быть разоблаченным, полностью взвалить на себя государственную ношу фюрера.

— Но это... вообще невозможно.

— Очень даже возможно, — резко возразил Скорцени. — И никаких псалмопений по этому поводу, Зомбарт. Никаких псалмопений!

— Значит, вы настолько доверяете мне?

— Как видите, — направился Скорцени к охотничьему домику.

Дверь его оказалась незапертой. Они вошли внутрь, осмотрели три комнатки-кельи, побывали на маленькой кухоньке и в совершенно миниатюрной библиотеке, посреди которой, в окружении стеллажей, чернели невысокая кафедра и кресло.

Войдя в комнатку, которую Скорцени назвал «кабинетом Имперской Тени», Зомбарт окончательно убедился, что кроме них, как и на всем островке, нет ни одной живой души. Хотя еще на пристани заметил на склонах холмов двух неудачно замаскировавшихся охранников.

Они уселись за столик, на котором лежали коричневая папка и небольшая брошюра. Однако Скорцени начал не с них, а с бутылки вина.

— В папке вы найдете описание всех привычек фюрера. Его вкусов, некоторых манер. Я достаточно ясно выражаюсь, Зомбарт?

— Достаточно. Однако напомню, что я уже знакомился...

— Будем считать, что сегодня вам предстоит начать все сначала.

Откупорив бутылку, штурмбаннфюрер наполнил небольшие бокалы и осмотрел напиток на свет. На лице его заиграла улыбка.

— Зомбарт остался во рву вместе с двадцатью другими расстрелянными врагами рейха. Поэтому отныне Зомбарта больше не существует. Здесь, в этом охотничьем домике, до поры до времени инкогнито проживает Адольф Гитлер. Настоящий Гитлер, который сменит того, кого все еще до сегодняшнего дня считают настоящим, и кто, пользуясь этим, по-прежнему пребывает то в рейхсканцелярии, то в ставке «Вольфшанце».

— Что вы хотите этим сказать, штурмбаннфюрер? — потянулся к нему через стол Великий Зомби. — Что на самом деле Гитлер — не фюрер?

— Почему же? Фюрер. Вы хотели поставить вопрос иначе: что Гитлер — не Гитлер? Хотя и фюрер. Ибо фюрером становится всякий, кого признает таковым его ближайшее окружение. И кто в качестве вождя будет преподнесен народу.

Скорцени увидел, как задрожала рука, в которой Зомбарт держал бокал. И не удивился, когда тот, жадно опустошив его, тут же вновь поспешил наполнить.

— То есть вы утверждаете, что на самом деле рейхом правит не Адольф Гитлер, а его двойник?

— Вот в этой брошюре вы найдете как минимум два десятка историй, связанных с двойниками разных времен и правителей. Например, о двойнике римского императора Нерона по имени Теренций, который после гибели властителя Рима какое-то время скрывался в далеких странах, но затем воспрял духом и своими выступлениями перед римлянами, обитавшими в Сирии, сумел убедить их, что является... Нероном. И ему, представьте, поверили. Его признали гарнизоны многих крепостей. Будь он порешительнее — вполне сумел бы выступить против Рима. И взять его. Но он оказался настолько же талантливой Имперской Тенью, насколько и нерешительным Нероном. Единственное утешение его душе — что после того, как легионеры распяли тело на кресте (обратите внимание, господин Шикльгрубер, какое символическое наказание избрали для него не-верноподданные римляне!), одна из любовниц настоящего Нерона, успевшая полюбить и Имперскую Тень, выкупила его прах и захоронила в саду своей виллы. Кажется, той самой, что получила в подарок от императора.

— Поучительно.

— Еще бы! Кстати, не помешает знать и о двойнике Наполеона Бонапарта — некоем мсье Ревере. А то ведь до сих пор бытует версия, что именно Ревер, а не Наполеон умирал в свое время на острове Святая Елена, медленно отравляемый графом Шарлем Тристаном де Монтелоном. А тот, настоящий, Наполеон дожил свой век под именем Ревера. Хотя, согласитесь, доживать под чужим именем... Не лучший выход для человека.

— Об этом я кое-что слышал*

— Как должны были слышать о девице, четыре года подряд выдававшей себя за Жанну д’Арк . Это ж насколько наглой следовало быть, чтобы решиться на такое! Тем не менее маршал Жиль де Ре умудрился поверить ей. И не только стал ее любовником, но и подчинил часть своих войск, с которыми она чуть было не освободила несчастный Париж от законного короля Карла, уж не помню, какого по счету. Но самое любопытное — что маршал лично был знаком с той, сожженной... Так что не думайте, что вы окажетесь первым, кому предстоит исправлять одну из величайших ошибок истории.

У Зомбарта хватило ума не выяснять, какую именно из бесчисленных «ошибок истории» имеет в виду Скорцени. Зато благоразумно попытался вернуть его к вопросу, на который штурмбаннфюрер так и не ответил. Во всяком случае — вразумительно.

— Так все же, господин «первый диверсант рейха»... Кто правит сейчас Германией?

44

Почти километр они с Марией уходили по открытому полю. И, оглядываясь, Крамарчук с тревогой примечал, что на окраине села стали появляться вооруженные люди, что наперерез им, постреливая, бегут двое немецких солдат. Правда, догонять их не торопятся. Только поэтому партизанам удалось проскочить шоссе и добраться до охватывающего опушку леса кустарника. [78]

— Голову 6 тебе свернуть, твою мать! — наконец-то излил свою злость Крамарчук, когда, пробежав кусты и полянку, они оказались за стеной могучих стволов старого дубового леса. — Что, вожжа под хвост попала?! Куда ты прешь под три ствола? В двух метрах от деревни, с гарнизоном в полсотни солдат! Хочешь получить пулю в лоб? Да?!

Еще какое-то время Мария молча брела по лесу, не оглядываясь на чуть отставшего от нее Крамарчука и не отвечая на его упреки.

Погони не было. Стрельба прекратилась. Сунуться в такую рань и с такими силами в лес враги, очевидно, не решились. Наверняка побоялись партизанской засады. Значит, спасены, можно передохнуть.

Впереди показалась невысокая каменистая гряда. Дойдя до ближайшего валуна, Мария обессиленно опустилась перед ним на колени, словно перед языческим идолом, а потом привалилась плечом к стволу клена.

— Эй, ты что, ранена?! — заволновался Николай, ускоряя шаг.

— Не подходи! — резко предупредила Мария. — Я не ранена. Просто устала. Присядь вон там, — показала рукой на соседний камень метрах в десяти от себя. — И слушай меня внимательно.

Крамарчук послушно свернул туда, куда она указала, и, подвесив автомат на шею, упал спиной на высокий яйцеподобный валун. Если бы Мария показала не на камень, а на вершину дерева, Николай с той же покорностью вскарабкался бы и на него. Он мог злиться на эту девушку, мог язвить ей, но противостоять ее воле был не в состоянии. Мария давно почувствовала это.

— Дашь мне пистолет. И запасную обойму. Дальше пойдешь один.

— Что значит один? Ты вздумала вернуться?

— Зачем? Возвращаться в это село я не намерена. Но дальше ты пойдешь один. Мы не можем быть вместе.

— Почему это «не можем»? Все остальные могут, а мы — нет? Твой лейтенант действительно погиб...

— Вот именно, если он действительно...

— Просто ты не хочешь знать правду. И мне совершенно непонятно, почему мы должны расстаться. Я ведь столько искал тебя, Мария, неужели ты?..

— Хватит об этом! — резко прервала его Кристич. Голос ее опять, уже в который раз, звучал не по-женски твердо. — Независимо от того, какая судьба постигла лейтенанта, пока идет война, ты для меня — сержант Крамарчук. Я для тебя — медсестра Кристич. Только «сержант» и «медсестра», понял?