Странники войны Сушинский Богдан

45

Вот уже несколько минут Гиммлер блуждал взглядом по карте, словно решал для себя, в какой части мира искать пристанища.

Время от времени рейхсфюрер СС действительно ловил себя на мысли, что пора бы позаботиться о достойном убежище, но каждый раз откладывал решение этого вопроса, все надеясь, что до этого дело не дойдет; американцы и англичане согласятся на переговоры с фюрером, и все еще каким-то образом уладится.

— Господин рейхсфюрер, — появился в двери штандартенфюрер Брандт. — Позвольте доложить: только что звонил доктор Брак.

Гиммлер не переспросил, однако снял очки и близоруко уставился на адъютанта, выражая полное недоумение.

— Доктор Брак, из института «Аненэрбе», — уточнил штандартенфюрер. — Занимающийся экспериментами, связанными с испытаниями на заключенных.

— Опять они со своими опытами! — болезненно поморщился Гиммлер. — Что у них там на сей раз: умерщвление в ледяных бассейнах? Нет. Уморение голодом? Со скелетами, кажется, все решено? В чем, в чем, а в скелетах, черепах, конечностях недостатка не будет. Это я гарантирую.

— Скелетами увлекается доктор Хирт, — кротко напомнил адъютант. — Позаботился бы кто-нибудь, чтобы среди коллекции скелетов оказался и костяк самого Хирта.

— Проконтролируйте лично, — поддержал его анатомическую шутку Гиммлер.

— А доктора Брака, насколько я понял, интересует иная идея — как стерилизовать побольше унтерменшей. Утверждает, что изобрел совершенно уникальный метод.

— Да, он занимается проблемой стерилизации? Но это другое дело. Где он сейчас, в Берлине?

— В двух кварталах отсюда.

— Сообщите, что готов принять его через час. Но если выяснится, что его «уникальный метод» — всего лишь очередной псевдонаучный бред, первым в роли подопытного окажется он сам.

— Постараюсь изложить ему эту мысль как можно убедительнее, — склонил голову адъютант.

Мундир этому коротышке не шел. Когда, стоя у двери, он почтительно склонял голову, то напоминал циркового лилипута в ливрее, выставленного у входа на арену только для того, чтобы, рассматривая его, публика не скучала в ожидании следующего номера программы.

«Пора бы вновь наведаться в лагерь “Натцвейлер”, — подумал Гиммлер, проводя взглядом адъютанта, — посмотреть, как там у них идут дела». Он, конечно, как угодно мог шутить по поводу коллекции черепов и скелетов. Но кто, кроме него, мог по-настоящему оценить изыскания, проводимые докторами медицинского факультета Страсбургского университета штурмбаннфюрером СС Хиртом и гауптштурмфюрером СС Крамером? В то время, когда многие группы института «Аненэрбе» довольствовались некими полуспиритическими гаданиями, страсбуржцы — тоже работавшие сейчас по программе института «наследия предков» — изучали совершенно конкретную тему, основываясь на исследованиях «на живом материале». И выводы их представали совершенно конкретными, иллюстративными, а потому не поддающимися никакому благоразумному сомнению.

Гиммлер считал Хирта крупнейшим специалистом по расовым проблемам и элитарной наследственности. И когда тот обратился к нему с письмом, предлагая создать в Страсбурге единственную в мире, совершенно уникальную коллекцию черепов и скелетов еврейско-большевистских комиссаров, которая, сама являясь, как он выразился, «конкретным научным документом», могла бы служить предметом исследований не только для сторонников расовой теории нацизма, но и, что крайне важно, для его американских и английских противников.

Гиммлер конечно же пришел ему на помощь. Мало того, он распорядился, чтобы для аненэрбовцев из Страсбургского университета были созданы просто-таки идеальные условия, никем и никогда не создаваемые для исследований. Первые антропологические измерения, а также изучение социального положения, происхождения и интеллектуальных способностей подопытных «носителей черепов» проводились в концлагере еще до их казни. А после умерщвления комиссаров цианидом изучались не только их черепа, но и мозги.

Правда, рейхсфюрер плохо представлял себе, зачем ученым понадобилась еще и громоздкая коллекция скелетов, — по его твердому убеждению, любая расовая теория вполне может довольствоваться сведениями, полученными при изучении черепов — тем не менее дал добро и на этот проект.

— Кстати, не просветите ли вы меня, дорогой Брандт, — несколько высокопарно обратился он к адъютанту, — по поводу того, как выполняется просьба доктора Хирта, связанная с поставкой живых обладателей скелетов?

Штандартенфюрер прекрасно изучил своего шефа и вполне логично предположил, что после звонка доктора Брака, мысли его повернут в русло научных изысканий, которыми рейхсфюрер интересовался куда страстнее, нежели успехами своего эсэсовского воинства на фронтах. Брандта это не удивляло. Он искренне считал Гиммлера крупным ученым, которому только спешные государственные дела не позволяют полностью предаться науке.

— Чтобы быть предельно точным, господин рейхсфюрер, мне достаточно заглянуть в досье «Аиенэрбе». Это займет не более пяти минут.

— Так окажите любезность, штандартенфюрер, — саркастично улыбнулся Гиммлер, — загляните в него.

Адъютанту действительно понадобилось не более пяти минут. Уж в чем, в чем, а в досье и прочем «деловодстве» он преуспел и всегда придирчиво следил, чтобы любые приказы рейхсфюрера выполнялись с дотошной точностью, а всякие сведения, поступающие от исполнителей, тотчас же заносил в свои специальные досье.

— Вами, рейхсфюрер, — вновь возник он у стола Гиммлера, — было приказано доставить из Освенцима в лагерь «Натцвейлер» для извлечения скелетов 150 специально отобранных заключенных.

— Там так и сказано, что это было приказано мной?

— Именно так.

Правое веко Гиммлера нервно подергалось.

— Читайте дальше.

— К июлю 1943 года комиссией гестапо было отобрано для этих целей 115 заключенных. К концу лета отправлено еще 80. По заверению генерального секретаря института «Аненэрбе» господина Зе-верса, все они поступили в полное распоряжение штурмбаннфюрера СС доктора Хирта.

— Надеюсь, доктор распорядился ими исключительно в научных целях?

— Несомненно, — щелкнул каблуками Брандт.

— А коль так, немедленно уничтожьте это досье.

— Простите, господин рейхсфюрер?

— С каких пор вы, получая совершенно четкий и ясный приказ, позволяете себе переспрашивать? — незло, с томной усталостью в голосе спросил Гиммлер. — Я сказал: немедленно уничтожьте это и все остальные досье, в которых что-либо говорится об экспериментах, связанных с пленными и заключенными концлагерей.

Брандт растерянно посмотрел на толстую коричневую папку с тиснеными на ней золотыми орлом и свастикой, и рейхсфюрер заметил, как она задрожала в широкой волосатой руке штандартенфюрера. Не так-то просто было адъютанту расставаться со своим шедевром канцелярского искусства.

— Я конечно же немедленно выполню ваш приказ, господин рейхсфюрер, — пролепетал порученец. — Простите, я не считал, что уже пришло то время...

— Но оно пришло, — резко прервал его Гиммлер. — Я вообще не уверен, что подобные досье целесообразно содержать где бы то ни было на территории рейха.

— Оно пришло, — повторил Брандт, потупив голову. «И можно не сомневаться, — добавил про себя, — что вслед за самими досье придется уничтожать и их составителей. Пополняя ими коллекцию скелетов истинных арийцев».

46

Скорцени отложил в сторону увесистый машинописный том и, подойдя к окну-бойнице, несколько минут всматривался в багровосиний вечерний горизонт, увенчанный зубчатой стеной горного хребта. Угасал еще один из тех, далеких от фронтов, политики и вселенских волнений, день, который ничего «первому диверсанту рейха» не подарил, однако же ничего и не отнял. Обычный день, частица жизни, пронесшаяся по небосклону бытия, подобно стремительно угасающему метеориту.

Эта облаченная в антрацитово-черный переплет машинопись являлась одним из трудов «группы провидцев» из института по исследованию наследственности предков «Аненэрбе». В нем были собраны описания нескольких сотен всевозможных таинственных и курьезных случаев, в основном связанных с реальными двойниками, а также двойниками-видениями (то есть, когда человек встречается с самим собой, как бы со своим отражением).

Что касается Скорцени, то из земных он давно признавал только один мир — мир профессионалов. Чем больше он проникался уважением к ним, тем презрительнее относился ко всему любительскому, непрофессиональному, тем с большим пренебрежением воспринимал людей, не желающих совершенствоваться в своем ремесле или хобби. Только этим адъютант штурмбаннфюрера Родль мог объяснять ту непозволительную трату времени, которую его шеф позволял себе, доводя до филигранности операцию «Имперская Тень».

Убедившись, что сотворить, подобно Господу, фюрера-двойника в течение шести библейских дней не удастся, Скорцени понял, что взялся за это дело... по-дилетантски. Следовало начинать с личности двойника, с его амбиций, а он положился на этих рожеправов-хирургов. Несолидно. Вот почему Отто решил вернуться к азам этой древней интриганской науки. К теориям, пытающимся объяснить, почему в разных концах страны, а иногда и планеты, люди рождаются совершенно похожими, подобно близнецам. Причем очень часто похожесть их оказывается столь же трагической, как и переплетающиеся судьбы невольных двойников.

Подобно книгочею-схоласту, он ринулся познавать сущность невероятности всех тех вероятностей, что описаны очевидцами в разных странах и в разные века; выяснять, что такое двойники. Неужели — элемент «удивительной гармонии, заложенной в основание Вселенной», как, не мудрствуя лукаво, утверждал кронпринц современной философии Артур Шопенгауэр? Так и не выяснив при этом до конца, кем и во имя чего эта гармония заложена. Разве что гармония во имя гармонии? Вполне может быть. Нечто подобное Скорцени уже приходилось слышать от мусульманских фундаменталистов: «Исламское вероучение является вершиной человеческой мысли, поскольку это вероучение — исламское» или «Мысли, обращенные к аллаху, являются святыми, поскольку навеяны они самим аллахом».

Правда, по другой версии, в двойниках, как и в стремлении многих индивидов самозабвенно подражать кому-либо, проявляется извечный параллелизм земного мира, а то и двойственность миров. Но Скорцени повело еще дальше, в специально подготовленные для него начетчиками из «Аненэрбе» выкладки из сочинений Пико делла Миранделы, еще в эпоху Ренессанса пытавшегося погрузить человечество в котел кипящих философских страстей, варясь в котором, оно должно было молиться на его «принцип целостности» всего сущего на земле, довольствуясь глубинной истинностью его умовыводов, исходя из которых, все самые загадочные совпадения следует воспринимать как «парные события, нашедшие друг друга». С этой точки зрения становилась более понятной другая мысль Шопенгауэра: события, никакими видимыми причинно-следственными нитями не связанные, развиваются в неких параллельных пространствах, и при пересечении линий двух событий герой одной драмы неминуемо начинает действовать в другой.

Эта довольно смутно и заумно сформулированная концепция представлялась Скорцени убедительнее многих других, поскольку напрямую, почти мистически проектировалась на судьбу Манфреда Зомбарта. Герой трагедии, связанной с жалким шутом, «разыгравшим комедию в казарме СС», становился героем трагедии, разыгрывающейся в эти дни то в рейхсканцелярии, то в «Бергхофе», то в штаб-квартире фюрера «Вольфшанце».

Однако все это сугубо теоретические изыскания. Куда больше привлекали Скорцени бесчисленные сюжеты, связанные с конкретным использованием внешних данных двойников в ходе той или иной государственной драмы; уму непостижимые сюжеты, написанные на скрижалях истории закаленными в дворцовых интригах придворными.

Только что он перечитал десятистраничный пересказ самой древней из описанных хронистами историй двойника ассирийского полководца Набополасара. Головокружительная судьба этого проходимца заинтриговала штурмбаннфюрера почти каноническими линиями замыслов: людских и божьих. Она заставляла Скорцени осмысливать все новые и новые ходы, которые можно было бы использовать в условиях современной Германии, в зависимости от политической ситуации, состояния фронтов и прочности трона Гитлера.

— Господин штурмбаннфюрер, — появился в дверях адъютант. — Оберштурмфюрер Фройнштаг уже у ворот.

— Уже?

— Так точно.

— Вы уведомили меня об этом с такой торжественностью, словно у ворот крепости появилось воинство вавилонян, — все еще оставался Скорцени где-то в стане войск Набополасара.

— Появление фройлейн Фройнштаг всегда сопряжено с такими невероятными событиями и перевоплощениями, что поневоле будешь воспринимать его, подобно войску у стен последней твердыни.

— Я, конечно, не выдам вас Фройнштаг. Однако философствовать подобным образом в ее присутствии не советовал бы, — полушутя предупредил Родля штурмбаннфюрер. — И никогда впредь не называйте оберштурмфюрера СС «фройлейн». Это уже не совет, а приказ.

— То есть я велю пропустить машину оберштурмфюрера.

— А что, кто-то пытался задержать ее? — едва заметно улыбнулся «первый диверсант рейха». — Хотел бы я видеть эту сцену. Кстати, она прибыла одна?

— С водителем. Я не стал отрывать вас от чтива и сам приказал...

— О водителе и машине я знаю, Родль!

— С ней — та женщина, ради которой Фройнштаг пришлось порыскать по альпийскому Капфенбергу.

— Ага, значит, Ева Браун с ней.

— Простите?..

— Я всегда великодушно прощаю вам, Родль. Что вы так мучаетесь, глядя на меня, словно на жертвенного агнца?

— Но эта женщина, насколько я знаю, не Ева Браун.

— Это вы так считаете, гауптштурмфюрер. Имперская же тень согласна только на Еву, и не ниже, да простят меня, имперского сводника, все сущие на небесах ангелы и святые.

— Ваш Зомбарт плохо кончит, господин штурмбаннфюрер, — мрачно осмотрел свои начищенные до блеска сапоги адъютант.

— Судя по вашему тону, вы имели в виду вовсе не Зомбарта, а меня.

Родль недовольно покряхтел и зачем-то поправил кобуру, которая в самые ответственные моменты отвисала так, что оказывалась у него в паху.

— Мы с вами тоже немало рискуем.

— Наконец-то вы признали, что мы не только отсиживаемся в глубоком тылу.

— Мне бы не хотелось, чтобы вы сводили мои опасения к обычной дружеской шутке. У меня действительно создается впечатление, что нас втягивают в какую-то странную авантюру.

— Причем делают это давно и постоянно.

Скорцени приблизился к столу, трепетно, хотя и наобум, раскрыл папку в антрацитово-черном переплете, словно колдун — свое чернокнижие.

«Набополасар», — прочел он. А ведь эта история находилась в середине машинописи, и страницу он не загибал и не закладывал. Концепция Юнга относительно того, что все странности и совпадения, с которыми мы сталкиваемся в жизни, являются проявлением неких неизвестных нам сил природы Вселенной, стремящихся подчинить весь хаос и сумбур человеческой жизни непонятному и недоступному нашему пониманию порядку, продолжала подтверждаться с убийственной убедительностью. Тем не менее со стороны Скорцени напоминал Родлю монаха, старательно выискивающего в Святом Писании библейское оправдание своих низменных грехов.

— Речь идет не о тех авантюрах, в которые нас ввергают как диверсантов. Там все оправдано высшими интересами рейха. Но эти двойники... Это тайное подражание фюреру... Еще ведь неизвестно, как начнут истолковывать их появление, а главное, ваше пристрастие к ним в ближайшем окружении Гитлера.

— Ваши страхи уже на чем-то основаны?

— Тогда было бы проще. Мы тотчас же постарались бы ликвидировать их источник. А так нарастает молва. Безликая, всеобщая. Я это предчувствую. Где двойник — там подозрение.

— А где подозрение — там неминуемо появляется двойник. Улавливаете логику бытия?

— Будь я вашим шефом, категорически запретил бы читать философские трактаты и авантюрные истории. К счастью, мне этого не дано. Приказать оберштурмфюреру Фройнштаг немедленно прибыть к вам?

— Но ведь она захочет привести себя в порядок.

— Естественно. Хотя вы сами запретили упоминать о том, что она женщина.

— Таковы «видимые проявления неизвестных принципов природы, являющиеся одинаковыми и одинаково действующие во всей Вселенной»[79], - вновь продемонстрировал Скорцени абсолютную вредность учения.

47

Наконец появился Звездослав. Прежде чем положить карту на стол, он внимательно посмотрел сначала на Беркута, затем на отца. И все понял.

Карта Европы, которую он расстелил перед лейтенантом, оказалась старой и истерзанной, как охваченный войной континент. Но все же на ней можно было найти существовавшие до войны границы, а главное, Звездослав сумел «с точностью до километра», как он уверял, определить точку, в которой находится их хутор. Впрочем, Польша на этой карте была выделена особо и подана более подробно, чем другие страны, так что, возможно, парень действительно определил их местонахождение более-менее точно.

— Как зовут командира вашей группы? — спросил Беркут, все еще не отрываясь от карты, прикидывая, каким путем легче всего пробиваться к линии фронта, к границе Украины.

— Отец уже называл его. Кодур.

— Кличка, конечно?

— Я знаю только это: Кодур.

— Можешь связаться с ним? Сегод ня же. Хотелось бы встретиться.

— Зачем? — не то чтобы испугавшись, но как-то растерянно спросил Звездослав, неодобрительно посматривая при этом на отца. Он почему-то решил, что мысль о встрече с командиром партизан возникла под его влиянием.

— Так можешь или нет?

— Вы хотите встретиться только с Кодуром?

Немного поколебавшись, Беркут решительно заявил:

— Почему только?.. Со всеми. Или хотя бы с теми четырьмя, что бежали отсюда через окно.

Звездослав молча наполнил свою рюмочку, выпил, пожевал бутерброд и, взяв автомат, направился к двери.

— Буду через полчаса. Надеюсь, что с Кодуром. Хотя человек он... — выразительно помотал головой Звездослав.

— Ну и божественно, — ободряющей улыбкой поддержал его лейтенант.

Оставшись одни, Беркут и хозяин какое-то время испытывающе смотрели друг на друга, как бы спрашивая: «Разумно ли мы поступили, что послали его к командиру партизан?»

— Неужели хотите присоединиться к ним? — хозяин вновь повернулся лицом к иконе, поднес пальцы ко лбу, но, так и не перекрестившись, опустил руку.

— Да нет, у нас иные планы.

— Тогда зачем встречаться? И сына посылать не следовало бы. Я вот что надумал, лейтенант: возьмите-ка вы Звездослава с собой.

— Куда «с собой»? В Украину, что ли?

— Она для него не чужбина, — напомнил хуторянин. — Чувствую, что не уберегу его здесь.

— А я должен поклясться, что уберегу? Неужели не понимаете, что вряд ли нам удастся прожить без риска хотя бы один день?

— Почему же? Понимаю, — вздохнул хозяин, разведя руками. — Видно, мне его никак не уберечь. Но с вами он хотя бы сражаться будет за Украину, за родную землю. А здесь... С этими... Начали они вроде бы за идею, но теперь все больше становятся похожими на бандитов с большой дороги. Не пойму я, чего хочет этот сумасшедший Кодур. Да и сам он, наверное, понять этого уже не в состоянии. Потому и сатанеет, мать бы его не крестила.

— Хорошо, допустим, я соглашусь. А как Звездослав? Честно говоря, я и сам подумал, что стоило бы взять его с собой. И не только его. Не исключено, что и другие лесовики из группы Кодура тоже захотят присоединиться.

— Про других не знаю. Правда, есть там один неплохой парень — Петро Вагула. В гимназии вместе со Звездославом учился. Тот мог бы согласиться. Что же касается Звездослава... Благословлю — и пойдет. Только отпустит ли его по-доброму Кодур — вот чего я боюсь, пан лейтенант.

— Так мы его попросим, — едва заметно улыбнулся Беркут. — Мы его убе-ди-тель-но попросим.

— Оно, конечно, можно «попросить», я понимаю... Но вы-то уйдете, а мне оставаться. Здесь, у самого леса. И никто меня от Кодура и его лесовиков не защитит. Так что...

Он не договорил. Во дворе послышался какой-то шум, и, прихватив лежащий на лавке автомат, Беркут метнулся сначала к окну, потом в сени.

— Немцы! — в ту же секунду влетела туда Анна. Она выкрикнула, даже не успев заметить притаившегося за дверью лейтенанта.

— Сколько их? — перехватил он девушку за руку.

— Машина. Остановилась возле разбитого дома. Сюда идут двое. Офицер и солдат.

— Сколько осталось в машине — не заметила?

Анна замялась, и, так и не дождавшись ответа, Андрей выбежал во двор. В калитку уже стучали, требовали немедленно открыть. Арзамасцев — побледневший, с задвинутой за пояс пилоткой — затаился за кучей дров и жестами показывал на ворота: их двое! И видно было, что появление лейтенанта он воспринял как спасение.

«Хотя бы позицию для боя выбрал поудобнее* если уж так стушевался», — укоризненно подумал Андрей, осмотрев ефрейтора. А направляясь к калитке, жестом показал: пилотку... приведи себя в порядок!

И еще успел заметить, что, когда Арзамасцев доставал пилотку, руки его отчетливо дрожали. Очевидно, Кирилл так и не сумел избавиться от ощущения того, что он все еще пленный, беглец, которого в любую минуту могут схватить и расстрелять или загнать за колючую проволоку.

Беркуту не раз приходилось наблюдать, как и через несколько месяцев после побега прибившиеся к партизанам бывшие военнопленные, завидев невдалеке немцев, вместо того, чтобы готовиться к бою, подхватывались и пытались убегать, совершенно забывая, что в руках у них оружие. Не из страха перед немцами, а из ощущения того, что они — беглецы, а значит, спасение их в том, чтобы поскорее убежать и затаиться. Про себя Андрей называл это «лагерной истерикой» и никогда не спешил не только предавать таких бойцов суду партизанского трибунала, но и упрекать их.

— Какого черта? — властно спросил он по-немецки, подходя к калитке.

— Здесь обер-лейтенант Хайнцег. Он требует немедленно открыть.

— Яволь, — ответил Беркут, неторопливо возясь с огромным поржавевшим засовом. — «Вот что значит быть в шкуре рядового. А ведь окажись я в офицерской форме, я бы, конечно, послал этого обера...»

Их заявилось не двое, а трое. Третий — низкорослый, колченогий солдат, которому уже, очевидно, было под пятьдесят, как раз подбегал к воротам с ведром. Понадобилась вода для машины.

Увидев перед собой немецкого солдата, ефрейтор — это он требовал открыть — замялся и, привстав на цыпочки, пытался оглядеть двор, нет ли там еще и офицера.

— Кто такие? — сразу же шагнул к калитке обер-лейтенант. — Что за машина? Почему здесь?

— Сопровождаем оберштурмбаннфюрера СС Гофмана! — выпалил Беркут первое, что пришло ему на ум. — Господин оберштурм-баннфюрер находится здесь по особому заданию службы СД. Сейчас вместе с двумя своими людьми он ушёл в лес, к домику лесника.

— Зачем?

— Не советую спрашивать об этом у самого оберштурмбаннфюрера.

— А вы не смейте советовать мне!

— В таком случае осмелюсь доложить, что колодца во дворе нет. Он метрах в ста отсюда, вон за тем домом.

48

Ровно через час после телефонного звонка Брак предстал перед Гиммлером. Среднего роста, средних лет, средней комплекции... этот человек так и остался бы в памяти рейхсфюрера воплощением чего-то усредненного, если бы не светло-русые волосы и утонченное аристократическое лицо. Да еще это снисходительное высокомерие в опущенных уголках губ!

— И давно вас занимают проблемы расовой чистоты, доктор Брак? — суховато спросил Гиммлер и не только не предложил доктору сесть, а наоборот, сам вышел из-за стола, словно хотел получше присмотреться к этому аненэрбскому светилу.

— Собственно, не столько чистоты вообще, сколько стерилизации расово неполноценных и наследственно уголовных элементов.

Мной уже подготовлено несколько научных версий, согласно которым проводились опыты...

— То есть вы не теоретик, а практик? — невозмутимо прервал рейхсфюрер, взглянув на лежащую у него на столе папку с личным делом доктора Брака, в котором были тщательно прослежены все заслуги этого ученого перед наукой и рейхом. Он мог бы еще добавить, что истинно германская аристократическая внешность дает доктору моральное право вклиниваться и в изыскания теоретиков, но это прозвучало бы слишком лестно.

— Моя практика основывается на национал-социалистической теории. Без нее...

— Вернемся непосредственно к вашему методу, — раздраженно остановил его Гиммлер.

— Стерилизацию я рассматриваю как один из видов стратегического оружия рейха. Мы в наших лагерях непозволительно много истребляем отменной рабочей силы, которая понадобится нам для восстановления Германии и занятых нами территорий.

Прежде чем указать Браку на стул, Гиммлер с любопытством взглянул на доктора, затем снял очки, протер стекла и, водрузив их на переносицу, вновь прошелся леденящими отблесками по гаупт-штурмфюреру СС.

— Это уже само по себе любопытно. Само по себе, — подчеркнул он, жестом руки усаживая Брака. — Не так часто услышишь в наши дни рассуждения о рабочей силе, используемой на освобожденных нами территориях.

Брак уловил неприкрытую иронию рейхсфюрера, но понимал, что отступать ему некуда. Он давно решался на этот звонок в приемную вождя СС, как самоубийца — раскусить зашитую в кончике воротника ампулу. И прекрасно понимал, что судьба его исследований должна проясниться сейчас. И прояснить ее способен только Гиммлер.

Доктор был достаточно хорошо осведомлен о положении на фронтах. Как знал он и то, сколь шатким стало после заговора положение руководящей элиты рейха. Однако все это не должно было помешать его изысканиям. Ничто, никакие фронтовые неудачи вермахта, никакие политические неожиданности, даже полный крах рейха — не могли изменить хода его мыслей и его цели.

Что бы там ни произошло, мир обязан был узнать, что он создал новый, пусть даже возведенный в абсолют цинизма метод стерилизации, благодаря которому открывается возможность безболезненно, быстро и эффективно стерилизовать миллионы мужчин и женщин, превратив их в бесполое стадо, в лишенную страсти и мучений любви рабочую силу. То, чего вермахт, войска СС, гестапо и СД, вместе взятые, вся геббельсовская пропаганда и гений фюрера не смогли добиться в течение нескольких лет, он с помощью своего метода способен совершить за несколько недель.

— Я понимаю, что многие научные авторитеты института «Ане-нэрбе» все еще верят во всесилие метода доктора Мадауса, предложившего в качестве метода для стерилизации сок каладиума сегуи-нума. Но сколько времени, земли и труда понадобится, чтобы вырастить нужное количество тропического растения? И потом, это ведь массовые инъекции. Да и действует сок далеко не сразу, а потому прослеживать результаты крайне сложно.

— Я позволил вам прийти сюда не для того, чтобы выслушивать критику методов доктора Мадауса. В очернителях любого из самых совершеннейших методов недостатка никогда не было. Куда труднее найти ученого, способного предложить нечто сногсшибательное и альтернативное. Поэтому у вас есть ровно три минуты, дабы убедить меня, что ваши разработки стоят всех остальных изысканий института.

Брак промокнул платком покрывшийся испариной лоб и положил на стол перед рейхсфюрером папку. Но Гиммлер брезгливо отмахнулся от него.

— Устно. И предельно кратко, доктор. Предельно... кратко.

Брак несмело потянул к себе папку, как бы опасаясь, что Гиммлер станет проверять его познания по имеющимся в ней записям, и сразу же заторопился.

— Установка уже испытана на нескольких десятках заключенных. Хотя, по вполне понятным причинам, я старался не распространяться о секретах моего метода.

— Еще бы!.. — хмыкнул рейхсфюрер, заставив доктора запнуться на полуслове. Он пока не знал, что потешаться над страхами и секретностью, которыми окружали многие свои опыты ученые от СС, давно стало любимым занятием Гиммлера, которым он очень часто ставил в тупик доверявшихся ему докторов.

— Представьте себе, господин рейхсфюрер, что в отдельной комнатке у окошечка сидит наш сотрудник. К окошечку приближается заключенный и, пока он отвечает на вопросы, касающиеся своей биографии, служащий включает две лампы, излучающие рентгеновские лучи. При правильном использовании этого аппарата трех минут, в течение которых якобы заполняется анкета, вполне достаточно, чтобы этот индивид — не важно, мужского или женского пола — оказался полностью стерилизованным. Каждая такая установка способна стерилизовать до двухсот человек в день. Безболезненно, гуманно и, я бы даже сказал, интеллигентно.

Гиммлер нетерпеливо прокашлялся и поерзал в кресле. «Какого же черта мы теряем здесь время?! — вопрошал его ошарашенный взгляд. — Идите и немедленно стерилизуйте их!»

— Допустим, допустим... — нервно произнес он вслух. — Что еще? Какой видится общая перспектива?

— Без особых затрат в ближайшие три месяца мы способны установить в различных лагерях, комендатурах и полицейских изоляторах до пятидесяти подобных установок.

— То есть вы окончательно уверены в надежности воздействия рентгеновских лучей?

— Что доказано на теоретическом и практическом уровнях.

Гиммлер потянулся за папкой и несколько минут сосредоточенно изучал имеющиеся в ней бумаги: инструкцию по использованию аппарата для стерилизации; отчеты о проведенных опытах, советы психолога относительно того, как вести себя медику при заполнении анкеты, и работы с рентгеновскими лампами, чтобы «пациенты» не догадывались, что в это время производится «терапевтическая операция»; инструкция о методах наблюдения за стерилизованными... Аккуратно, скрупулезно, педантично... а главное, довольно убедительно.

— Хотите еще что-либо добавить к написанному здесь? — неожиданно спросил Гиммлер настороженно приумолкнувшего гения от рентгенокастрации.

— Только то, что эти аппараты вполне можно использовать и после войны, стерилизуя умственно и физически неполноценных, венерических больных и вообще решая глобальные проблемы человеческого народонаселения. Этот аспект важен, поскольку способен оправдывать наши опыты с гуманитарных позиций всемирной медицины.

— Не слишком ли тщательно мы заботимся об оправдании наших поисков и усилий, доктор Брак? — отрубил рейхсфюрер, жирно выводя на первом листке наискосок: «Немедленно ввести в действие! Оказывать всевозможную организационную и техническую помощь. Гиммлер». — Не слишком ли старательно изыскиваем оправдания всему тому, ради чего начали нашу борьбу? Разве не в этом наша слабость?

— Я всего лишь разбил время стерилизации на два периода — военный и мирный — каждый со своей спецификой.

— ...В то время, — не слышал его оправдания Гиммлер, — как не мы перед миром, а мир перед нами должен оправдываться. Поскольку достался нам в столь несовершенном и неполноценном виде. Поэтому вся наша борьба, все наши жертвы — ради того, чтобы сделать его физически и нравственно чище. Облагородить пламенем арийского духа.

— Пусть эти слова, господин рейхсфюрер, услышат не только наши соратники, но и наши враги.

— Но прежде всего соратники, — угрожающе уточнил рейхсфюрер.

49

Вино было настолько приятным, что Скорцени с тревогой проследил, как Великий Зомби наполняет им свой бокал уже в третий раз. Однако из деликатности, а также из осознания того, что имеет дело с «фюрером», в открытую противиться уничтожению сладострастного напитка не стал.

— Если бы вы не задали свой вопрос столь прямолинейно — «Кто сейчас правит Германией?» — я бы поведал вам еще об одной мадам, которая выдавала себя за королеву Марию-Антуанетту[80] ... Как всякий профессиональный рассказчик, я не терплю, когда меня сбивают с повествовательного настроя. Тем не менее отвечу столь же прямо: правит фюрер. А вот кого у нас принято считать фюрером — я уже объяснял.

— В общем-то мне приходилось слышать от одного старого партийца... В разговоре под такое же хорошее вино... Что будто бы Гитлера отравили, — Зомбарт зябко поежился, осмотрелся по сторонам и выжидающе уставился на штурмбаннфюрера из Главного управления имперской безопасности. Но тот оставался невозмутимым. — Когда же поняли, что Германию может захлестнуть великая смута, назначили править его двойника[81]. Ни я, ни тот, третий, что сидел с нами, не поверили ему. Тем не менее через неделю этот старый национал-социалист скончался в камере гестапо, во время допроса. Оказалось, что у него были очень слабые легкие.

— Посвящать в такие истории людей со слабыми легкими не стоит — тут я с вами совершенно согласен. Тем более — в присутствии третьего. Теперь вы понимаете, почему нас только двое?

— Значит, в его рассказе есть хоть что-либо от правды?

— От правды там может быть или все, или ничего. Поэтому остановимся на том, что партиец поведал вам одну из легенд. У меня ведь тоже не самые крепкие легкие в империи. Однако лично вас подобные вопросы занимать не должны. С сегодняшнего дня вы — фюрер. Эсэсовцы, которые расстреливали вас, завтра же будут отправлены на фронт со строжайшим приказом: «Забыть и молчать!» Да и профессор Брофман тоже, говорят, соскучился по своим лагерным друзьям. Те четверо, что будут обслуживать и охранять вас в охотничьем домике и «лесном дворце», — немы и слепы. Вы же должны возвышать свой дух до духа Бонапарта. Помня при этом, что господин Шикльгрубер начинал куда более скромно, имея значительно меньше шансов на славу Великого Корсиканца, нежели вы.

— Отныне я буду тем, кем приказано быть.

От неожиданности Скорцени слегка отшатнулся. «Как поразительно точно сказано, — отметил он. — “...Буду тем, кем приказано быть”. Вот она, та первая ступень, с которой начинается всякое восхождение к короне».

— Наконец-то я слышу голос разума. И помните: вы должны быть преданы мне. Только мне — и никому другому. Даже если придется выполнять приказы какого-либо иного чиновника, преданным вы должны оставаться только мне. Вдруг случится так, что о вашем перевоплощении в фюрера, о замене будут знать только вы и я. Только вы... и я! Но именно это обстоятельство поможет нам спасти Германию. Возродить новый, Четвертый рейх, поставив во главе его человека физически и морально здорового, волевого, способного подчинить свои амбиции интересам Германии.

Великий Зомби прикоснулся губами к бокалу, однако пить не стал. Скорцени знал, что он «невосприимчив» к спиртному и до сих пор благоразумно воздерживался от подобного искушения. Иное дело женщины. И об этом надлежало подумать, причем в ближайшие дни.

— Что ж, если предположить, что на самом деле фюрер — не тот, кого мы имели в виду... — задумчиво сжимал в кулаке хрустальное тело бокала унтерштурмфюрер Зомбарт, —...то что может сдерживать нас? Особенно, когда речь идет о судьбе рейха.

Он вскинул подбородок, и на лице появилась та особая надменность, которая появлялась на лице оригинала еще во времена, когда тот чувствовал веяние собственного бессмертия. Вот теперь перед Скорцени сидел настоящий Гитлер. Истинный фюрер.

«Может, действительно решиться на три пластических операции, чтобы затем ворваться в “Вольфшанце” и не только Кейтелю, Йодлю, но и всему миру показать, кто ты есть на самом деле? — воинственно спросил себя штурмбаннфюрер. — А то ведь еще неизвестно, в какого маньяка выродится этот вольфбургский выкормыш».

— Сегодня же под вечер здесь появится профессор Брофман, и вы сможете продолжить...

— Только не Брофман, — презрительно поморщился Великий Зомби.

— Почему так?

— Не желаю видеть у себя в кабинете этого крематорного иудея.

Скорцени нервно поиграл шрамами: «А ведь Зомби действительно приходит в себя. Вернее... в фюрера!»

— Но у нас нет иного такого специалиста по психиатрии. Его дар внушения...

— Я не нуждаюсь больше ни в каких внушениях! — подхватился лжефюрер. — Вы слышите, Скорцени?! — резко повел перед собой указательным пальцем Зомбарт, заложив при этом левую руку за борт френча. — Отныне я не желаю видеть здесь ни этого еврея, ни кого бы то ни было, кто именует себя доктором. Я достаточно здоров, чтобы во всеуслышание заявить об этом не только вам, но и всей

Германии. Я не могу спокойно наблюдать, как из-за совершенно бездарного руководства страной и армией все те завоевания, которые добыты национал-социалистическим движением рейха за десятилетия, превращаются в политический прах!

«Он не играет! — понял Скорцени. — Так сыграть он не смог бы. Сейчас в нем все клокочет. В его словах вскипает недовольство, которое накапливалось годами, но которое он вынужден был скрывать, опасаясь за свои “слабые легкие”.

— Мы, ветераны партии, должны наконец сплотиться, стряхнуть с себя страх и оцепенение и явить народу ту нашу былую волю, которая привела Германию к общеевропейскому господству.

Слушая его, Скорцени непроизвольно поднялся и поневоле выпрямился по стойке «смирно», как это делал всегда, когда действит тельно оказывался перед фюрером.