Возвращайся! Аде Александр

Автор

Константин Москалев сидит за столом в своем скромном, выдержанном в темных тонах кабинете и размышляет. Его лицо неподвижно, карие глаза задумчивы, рука, словно сама собой, выводит на листе бумаги замысловатые вензеля.

Эта привычка у него с детства. Лет с девяти, когда ему вдруг захотелось красиво переплести первые буквы своего имени и фамилии. Потом он с той же старательностью, высунув кончик языка, сплетал инициалы матери (отца у него не было). А еще позже, когда начал влюблялся в девчонок, и так и этак соединял их имена со своим.

Сейчас машинально сплетает «паркером» К и М – буквы, украшающие его печатку. Таких печаток у него десять. Одну носит сам, хотя и презирает побрякушки, но нужно демонстрировать подчиненным, что все они – некое корпоративное братство, семья, в которой он – строгий и справедливый отец. Пятью наградил особо преданных, еще четыре лежат в сейфе. Ему печаток не жалко, дешевка. Он мог бы позволить себе перстни за десятки тысяч баксов, а не за жалкие тысячи «деревянных», но не желает, чтобы кто-то завидовал.

Он с детства обожает романы Александра Дюма-отца, в которых герои изъясняются учтиво, даже при вызове на смертельную дуэль, но никогда не представлял себя отчаянным д’Артаньяном или великодушным Атосом. Его волновал кардинал Ришелье, остролицый, с острой бородкой, в алой мантии и шапочке. Двенадцатилетним мальчишкой перед сном, зарывшись лицом в подушку, он мечтал властвовать, плетя интриги и оставаясь в тени.

На бумаге снова и снова – с завитушками или в жестком стиле хай-тек – появляется вензель из букв К и М, которые на печатке означают Константин Москалев. Но теперь, возможно, их значение иное: Королек и Москалев.

Природа щедро наделила Москалева чувством опасности, и он нутром, по еле заметным признакам, ощущает незримое присутствие чертова сыча с нелепым прозвищем Королек. Как ощущают далекий пожар – не столько по чуть уловимому запаху гари, сколько по внезапно нахлынувшему страху, по беспокойно забившемуся сердцу. Такой необъяснимый страх владеет сейчас Москалевым.

Когда Королек позвонил ему и попросил принять, он сразу, всем своим существом почувствовал: приход сыча не сулит ничего доброго и на четыре дня отложил встречу, немного по-детски ожидая, что как-нибудь рассосется само.

Но четыре дня миновали – и Королек входит в его кабинет.

Москалев накрывает папкой листок с вензелями и неотрывно смотрит на посетителя, угрюмо сузив глаза. «Ишь ты, красавчик. И весь такой солнечный, чистенький: желтая курточка, светло-зеленая футболочка, голубые вытертые джинсы, белые кроссовки. А сам бывший ментяра, легавый, мусор. Жаль, не добили тебя тогда ребята Француза».

Постукивая по столу нервными тонкими пальцами, спрашивает холодно:

– Чем теперь обязан?

Несмотря на тюремное прошлое, он привык разговаривать отстраненно-вежливо и когда вынужден использовать уголовную феню (что бывает не так уж часто), внутренне морщится.

– Ну, чего уж там, – улыбается Королек, – вы мне совершенно ничем не обязаны. Наоборот, это вы пожертвовали своим временем, согласились меня принять. За что я искренно благодарен.

– Давайте не будем отвешивать друг другу реверансы, – мрачные глаза Москалева жестко вспыхивают – и тут же гаснут, становясь матово-темными и бесстрастными. – Я бизнесмен, у меня каждая секунда на счету. Поговорим о деле.

– Дельце небольшое…

Королек опять открыто, весело улыбается, отчего приходят в движение зарубцевавшиеся шрамики, беловатые на загорелом лице. Особенно заметен тот, что змеится по его левой щеке. Москалев не приглашает Королька сесть, и тот стоит, независимо расставив ноги и чуть перекатывая ступни с носка на пятку и обратно.

– Меня интересует ваш личный охранник Сергей Смолин. Я был у него дома, общался с родителями. Впрочем, это вряд ли можно назвать общением – оба были в невменяемом состоянии. Еле сумел добиться от них, что Сергей в командировке.

– Объясните, пожалуйста, – пожевав губами, интересуется Москалев, – зачем он вам понадобился?

– Видите ли, я причастен к одному небольшому расследованию. Увы, не имею права раскрывать, в чем его суть. Ваш Сергей был бы очень полезен… как свидетель.

– К сожалению, я действительно отправил его в командировку. В Питер.

– Надолго?

– На месяц… Но, возможно, он там задержится.

– Не спрашиваю, с какой целью, это меня не касается… Тогда еще один вопросик. Последний. За какие заслуги вы подарили ему печатку со своими инициалами?

– Ответ прост. В старину правители дарили подчиненным свои перстни. Это был знак отличия и милости. Сергей Смолин – человек преданный, я на него стопроцентно полагаюсь. Конечно, я мог бы элементарно повысить ему жалованье, но, помилуйте, нельзя же все сводить к деньгам. Какой бы ни был на дворе капитализм, моральное поощрение необходимо. Кстати, я наградил печатками пятерых лучших моих сотрудников. Смолин – всего лишь один из них.

– И все печатки – с инициалами КМ?

– Именно. Такая награда – символ того, что эти люди принадлежат мне. Я требую личной преданности и беспрекословного подчинения, зато и денег не жалею.

– Ощущаете себя феодалом? Хозяином бессловесных вассалов?

– Бьюсь об заклад, вы считаете, что у меня в подвале пыточная камера, – Москалев позволяет себе легкую усмешку. – Нет, я предельно корректен. Но требую дисциплины и безукоризненного порядка. Возьмите развитые страны мира. Что их объединяет? Порядок и дисциплина. Вот главные составляющие цивилизованной страны. А мы – уверен – с нашим всегдашним бардаком не добьемся ничего путного. Я тщательно отбираю сотрудников, прежде всего, тех, кто всегда рядом со мной. Это самые проверенные и надежные люди.

– Значит, Смолин в командировке в городе на Неве, он не умер в камере пыток? – вздымает брови Королек, в его глазах загораются лукавые огоньки. – Я рад за него.

– Разделяю вашу радость, – и вновь усмешечка кривит рот Москалева.

Он не в силах отлепить ее, заставить губы распрямиться. Так и застывает с изогнутым правым уголком рта.

– У вас ко мне все? – спрашивает натужно.

– Прошу извинить за то, что отнял частичку вашего бесценного времени, – непринужденно улыбается Королек. – Разрешите откланяться.

И направляется к двери.

– Стоило приходить из-за такого пустяка, – иронично и зло кидает ему в спину Москалев.

Королек не оборачивается.

* * *

Королек

Общение было, что называется, плодотворным. Полезной информации я, разумеется, не получил (было бы глупо надеяться на то, что Москалев вдруг возьмет да и выложит хотя бы крупицу своих мерзких и страшных секретов). Зато поглядел в глаза президента АО «Сила судьбы» и кое в чем утвердился.

Интересно, куда он в действительности отправил Серегу-охранника? Не очень-то верится, что паренек прохаживается сейчас по Невскому прешпекту да поглядывает на золотой шпиль Адмиралтейства, увенчанный знаменитым корабликом.

Скорее всего, мертвое тело Сергея Смолина зарыто в одном из лесочков неподалеку от нашего городка и ждет, когда правоохранители откопают его и похоронят по-христиански.

Кстати, за три года работы в «Силе судьбы» парень наверняка накопил приличные сбережения. С родителями не пил – Москалев немедленно бы его выгнал, – и деньгами их не баловал, все равно пропьют. Значит, откладывал бабло.

Мечта у этого хлопчика была предельно незамысловатой, как и он сам: пробиться в жизни. Своя квартира, семья, детишки. Он готов был выполнять любые поручения босса, лишь бы достичь желаемого. Не получилось…

Когда отворяю дверцу «копейки», задний левый карман моих джинсов принимается звенеть, гудеть и вибрировать. Достаю разыгравшуюся мобилу.

– Можешь радоваться, – без особого воодушевления говорит Пыльный Опер. – Разведали мы кой-чего о хозяине магазина «Сильвер». Он и впрямь трахался с Красноперовым. А потом тот изменил ему с Пожарским.

– Ну, и?..

– А ты чего хочешь? Чтобы мы этого… как его?.. оружейника Просперо задержали? Или – еще круче – арестовали? Тогда ответь, умник, что мы ему предъявим? Доказательства-то косвенные. Допустим, парень заплатил за оба преступления. Допустим. Но и Красноперова, и Пожарского ухлопал, как ты понимаешь, не он, а некий неустановленный киллер. Не тебе объяснять, как сложно раскрываются заказные убийства… Ну, добре. Ты информацию нам забросил, будем действовать. Но скорых результатов не жди…

* * *

Автор

После ухода посетителя Москалев достает из-под папки машинописный лист и вновь принимается рисовать затейливые вензеля.

«Эх, Серега, дурак ты, Серега, – без злости, даже с некоторым сожалением думает он. – Наследил – глупо, бездарно. Меня подставил. Извини, но такое не прощают. Разнообразных серег миллионы, миллиарды, а я – один. Ну не мне же за твою туполобость расплачиваться. Каждый отвечает за свои поступки сам, лично. И ведь не желал выдавать своих подельников, дурачок. Упирался. Пришлось с тобой основательно поработать».

А проблему надо решать и решать срочно. Слишком далеко все зашло. Сначала труп Красноперова в котловане строящейся пирамиды, теперь – этот проныра Королек. Кажется, судьба решила загнать его в угол. Ничего, ему не впервой выбираться из передряг.

«Придется потратиться. Ничего не попишешь, надо. Вроде бы никчемные человечишки, отбросы, навоз. Они по идее сами должны заплатить тому, кто пресечет их ничтожное существование. А раскошелиться должен я. Но иначе нельзя…»

По его губам ползет усмешка, точно улитка, неспешно перебирающаяся от одного уголка рта к другому.

Москалев в последний раз соединяет буквы К и М, от злости и тревоги щедро украсив монограмму прихотливыми завитками. Нажимает спрятанную под столешницей кнопку.

– Зайди ко мне, – приказывает коротко…

* * *

Королек

Подведение итогов

Сижу на скамейке, подставив лицо игривому солнцу, которое время от времени появляется из-за облака и снова скрывается туда же. В результате то жарко, то прохладно, и тени скользят по дорожкам, и то блестит, то темнеет, пробиваясь сквозь россыпь камней, городская речушка, которая в этом месте узка и грязна. Но утки и чайки плавают здесь с удовольствием. Всюду жизнь, господа.

«Шестое августа по старому, Преображение Господне…» – мельтешит в башке чья-то строка. Отшумели дожди конца июля. Шестое августа – только не по-старому, а по-новому – теплое и сухое.

Блаженно смежаю розовато просвечивающие веки – и тут же возле меня присаживается человек.

– Извини, что опоздал, – говорит Прокудников. – Дела задержали.

«Какие у тебя дела, Николаша, – думаю я, – какую-нибудь горемычную бабу прибавить к своему донжуанскому списку? Впрочем, не очень-то ты и молод, и если изменяешь своей стервозной супружнице, то наверняка крайне редко и опасливо. Был суперсамец, да и весь вышел».

Протягиваю ему ксерокопии паспортов.

– Эти женщины тебе знакомы?

– А кто они такие? – осведомляется Николаша, заранее посмеиваясь, как будто предвкушает увлекательную игру.

– Напомню: Снежана была артисткой любительского театра «Гамлет и другие». Миха до сих пор числится в труппе театра, хотя, слыхал, собирается свалить. А это снимки матерей других артистов театра. Не оказалось только фотки мамаши некоего Лисенка (пацан – подкидыш, воспитывался в детдоме, в «Гамлете» он рабочий сцены, на все руки мастер).

– Ну и зачем ты подсовываешь мне этих баб?

– Возможно – чисто теоретически, – что среди лицедеев «Гамлета» есть еще кое-кто из твоих внебрачных детей.

Он даже присвистывает от изумления.

– Ты это всерьез?

– Более чем.

Николаша небрежно просматривает листочки и говорит с облегчением:

– Не знаю из них никого. – Потом – с обидой: – Тебе, наверное, кажется, что я перетрахал всех бабенок в этом городишке?

– Всех не всех, но… – Я не заканчиваю фразу и улыбаюсь, давая понять, что это так, шутка юмора. И перевожу разговор: – Ты на могиле Снежаны не побывал?

– Зачем? – он недоуменно вскидывает брови.

Действительно, зачем?

– Последний вопросик. Что называется, не для протокола… Ты перебрал множество женщин. Почему не предохранялся? Неужто хотел, чтобы росло и ветвилось твое потомство, которое ты своим не признаешь?

– Дурак был, – скалит зубы Николаша. – Трахался в свое удовольствие, как здоровый бык-рекордсмен. Да я, честно сказать, и сейчас не слишком-то рационален. Романтик. Слушай, это так скучно – предвидеть, рассчитывать, вымерять. Я – анфан тэррибль, ужасный ребенок, как утверждает моя вторая половинка (она у меня гуманитарий, кандидат наук). Да, я действительно тот еще анфан, и уже не изменюсь. Поздно. Увы…

Он встает и уходит, высокий, стройный, сухощавый, немного сутулый, на этот раз одетый в голубое и синее, а я, отхлебнув из металлической банки пиво, откидываюсь на горячую спинку скамьи и снова смыкаю веки. И вновь погружаюсь в розовое забытье, в ленивую дремоту, где нет места убийствам и человеческой подлости, а есть только небо в громадных кучевых облаках, солнце и далекие неясные голоса…

Когда через некоторое время нехотя приоткрываю осоловелые глаза, на месте Прокудникова сидит Пыльный Опер – я условился встретиться с ним на этом самом месте. И в это самое время.

Заметив, что подаю признаки жизни, он поворачивается ко мне. Смотрит и помалкивает. И мне кажется, что он способен высидеть час, и два, и три, не разевая рта, безмятежно глядя крошечными заплывшими моргалками.

Как и в прежнее наше рандеву, он выглядит чистеньким благополучным буржуа. И при этом все равно кажется слегка припыленным. Если у майских жуков есть ангелы-хранители, они наверняка именно такие – толстоватые и невозмутимые. И так же негромко и солидно гудят, не поднимая глаз, точно стесняясь собеседника.

Выцеживаю из железной банки последнюю каплю пива, швыряю банку в стоящую рядом урну и раскрываю рот, чтобы выдать первую порцию своих глубокомысленых размышлений.

– Приступаю с самого, что ни есть, начала.

Есть в нашем городке некий веселый инвалид, друг детей. Лет примерно семь назад он спас двух приятелей (кстати, обоих звали Сережками) от кое-каких проблем с законом. И стал для пацанов авторитетом. Учителем жизни. Гуру. Приваживал, печенюшками угощал. А хлопцы делились с ним своими пацанскими тайнами и планами на жизнь. И слушались его во всем. Один из Сережек стал впоследствии бравым охранником в фирме Москалева, второй – актером театра «Гамлет и другие»… Кстати, убежден, что Сержа отправил в этот театр именно калека.

Почему? – объясняю.

У инвалида был лютый враг – Николай Николаич Прокудников, тот еще потаскун. И наш калека лелеял надежду расквитаться – но в своем стиле: так замысловато, хитро, чтобы и жажду мести утолить, и слегка поразвлечься.

Итак, первое, что он предпринял, – присоветовал Сержу стать артистом театра «Гамлет и другие». Дело в том, что бывшая жена здешнего режиссера Федора Иваныча Бубенцова была в свое время любовницей Прокудникова и родила от него дочурку. Затем – с помощью Сержа – пригласил играть в этом же театре Снежану и Миху, незаконных детей Прокудникова.

– Э, – глазенки Пыльного Опера округляются до предела. – Сколько же у этого Прокудникова было внебрачных отпрысков?

– Полным-полно. Но затащить в «Гамлет и другие» Сержу удалось лишь двоих…

Итак, первая часть марлезонского балета калеке удалась на славу. Затем он приступил ко второй части: попросил Сержа (а уж тот умаслил режиссера, на которого имеет немалое влияние), чтобы в чеховской «Чайке» роль Маши исполняла Снежана, а ее мужа – Миха. Хитроумный инвалид уже разыграл в своем уме блестящую шахматную партию: после репетиции Серж приведет артистов «Гамлета» к себе домой, напоит до поросячьего визга и распределит парами – по ролям. При таком раскладе дочь и сын Прокудникова окажутся в одной постели и, сами того не сознавая, совершат грех кровосмешения.

В то же время он понимал, что все это так, ерунда, мелочь, и свою месть, которую со сладострастием лелеял годами, полностью не удовлетворит.

И вот – случай настал!..

Но давай отвлечемся от этой театральной истории и рассмотрим другой занимательный сюжетец.

Бизнесмен, президент АО «Сила судьбы» Константин Москалев затаил смертельную обиду на другого дельца, Завьялова, и решил отомстить. Месть он избрал воистину иезуитскую. Он знал, что Завьялов безумно любит свою жену. Значит, если ее уничтожить, осиротелый супруг будет страдать долго и мучительно. Киллер убьет трех женщин – как будто действовал маньяк. Катя Завьялова будет второй.

В качестве, так сказать, куратора душегубства Москалев выбрал своего охранника Сергея, человечка предельно преданного и проверенного.

С этого момента начинаются вещи странные и малопонятные. Попробую реконструировать события так, как это представляю.

Разумеется, Серега обязан был связаться с профессиональным киллером: любителям столь ответственную работу не поручают. Но почему-то этого не сделал. Скорее всего, пытался, но не получилось. Увы. А вечером он с глупой откровенностью – как уже привык – рассказал об этом задании своему гуру – калеке. И тот сразу смекнул, что судьба – на блюдечке с голубой каемочкой – преподносит ему единственный и неповторимый шанс отомстить Николаше Прокудникову по полной. Почему бы среди обреченных на заклание фемин не оказаться Снежане? Это будет не просто кровосмесительство – нет! После любовного акта дочь Прокудникова погибнет. А под подозрением окажется Прокудниковский сын! Так замысел инвалида обретал вкус и запах крови!..

– А вот тут у меня вопрос, – опер запускает толстый указательный палец в свое маленькое ухо и принимается остервенело прочищать слуховой канал. – Зачем калека устраивал убийство в квартире Сержа? Ну, допустим, Серега и Серж – два молодых идиота и не соображали, что лезут в петлю. Но он-то, старый дурак, должен был уразуметь: если Снежану прирежут в помещении, такое преступление куда легче раскрыть, чем если бы оно было совершено на пустынной улице…

– Ежу понятно, – влезаю я.

– … и тогда упекут за решетку не только этих недоразвитых придурков, – продолжает гнуть свое Пыльный Опер, – но и самого инвалида. Кстати, его – в первую очередь, как организатора преступной группы. Не поглядят, что парализованный.

– Спросил – отвечу. Полагаю, что калеке было на это глубоко наплевать. В нем, если хочешь, проснулся художник. Творец. Он создал великолепный шахматный этюд и не собирался от него отказываться. Убийство на улице – фи, банальщина, а здесь – красота, совершенство, гармония! А какая изящная месть! Ради этой красоты он не пожалел двух друзей-пацанов, которых долго прикармливал. Собственно, он и себя не пожалел…

Но вернемся к преступлению.

Инвалид доходчиво объясняет Сереге, что незачем подключать киллера. Серега и Серж сами обделают это дельце, а причитающуюся киллеру сумму положат в карман. Не удивлюсь, если он же предложил исполнителя: хлопца по прозвищу Лисенок. Выбор практически идеальный. Лисенок – тот самый тип млекопитающего, из которого проще простого слепить наемного убийцу: бесприютный закомплексованный зверек, обожающий Сержа и готовый ради него на все. По сути, его раб. Кстати, почему я решил, что убийца – Лисенок. Уж очень Серж настаивал на его алиби. Так наивно-настойчиво повторял, что Лисенок был в другом месте. С чего бы этому прожженному цинику, эгоисту заботиться о каком-то Лисенке?

Представь себе такую картину маслом.

Лисенок действительно вышел из квартиры и какое-то время кантовался в общаге, благо она рядом. Трое его сожителей разъехались кто куда – лето – и он был в своей комнатенке один, что оказалось ему весьма на руку. Ночью пацан вылез через окно (живет он на первом этаже), пересек двор, поднялся в квартиру Сержа, зарезал Снежану и вернулся в свою любимую кроватку тем же путем – через окно. И когда менты спросили у вахтерши, спал Лисенок в общежитии или нет, та могла без зазрения совести побожиться, что хлопчик всю ночь дрых без задних лап.

Эту четверку: калеку, двух Сережек и Лисенка необходимо немедленно запереть! Повторяю: немедленно, пока Лисенок не грохнул еще кого-нибудь – чтобы подтвердить историю о маньяке. Кроме того… Боюсь, что Москалев может убрать этих четверых, чтобы оборвать ниточки, которые ведут к нему. Охранник уже исчез – якобы отправился в блистательный Санкт-Петербург, в длительную командировку. Боюсь, что его труп обнаружат гораздо ближе.

– А у тебя есть хотя бы вот такусенькое доказательство того, что убийца Лисенок, а заказчик – Москалев? – с неожиданной мефистофельской ноткой в голосе интересуется опер.

– Косвенные, – честно признаюсь я.

– Вот именно, – угрюмится он. – Легко тебе трындеть, ты ж ни за что не отвечаешь. Это нам за ошибку придется вот чем расплачиваться, – он стучит ребром ладони по своей бычьей шее. – Ты-то окажешься в сторонке и вроде бы не причем.

Мент коротко вздыхает, бросив на меня неприязненный взгляд.

Пытаюсь оправдаться:

– Мои слова может подтвердить пропажа Сергея, охранника. На очереди калека, Серж и Лисенок. Младенцу ясно, что Москалев зачищает поляну. И…

Тревога, внезапная, как боль заставляет меня резко обернуться. Группка пацанят проходит по дорожке метрах в десяти от нас, треплется и гогочет. И вроде бы не замечает ни меня, ни Пыльного Опера. Но я все еще чувствую на себе чей-то взгляд, точно он прилеплен к затылку вроде жвачки.

– Что такое? – спрашивает Пыльный Опер, беспокойно озираясь.

– Да так, – говорю я, – показалось…

Но тревога не отпускает. Почти физически ощущаю, как она камушком перекатывается по телу.

Прощаюсь с опером, гляжу, как он, семеня ногами, движется по дорожке и исчезает за затейливым домиком из красного кирпича. После чего встаю и принимаюсь в смятении мотаться взад-вперед.

Но не ухожу. Сегодня я – большой начальник: принимаю посетителей, только не в кабинете, а на открытом воздухе. И скоро ко мне снова пожалуют визитеры.

И они возникают. Вдвоем, держась за руки. Кондор, как обычно, нечесан и небрит. Актрисуля по обыкновению эффектна. Волосы черные, футболочка и шортики ослепительно белые, туфельки на умопомрачительных каблучках – красные. На деликатесной шейке скромный золотой крестик.

Опять плюхаюсь на скамью. Эти двое садятся по обе стороны от меня – и я немедленно погружаюсь в мощное энергетическое поле, точно очутился между двумя электродами.

– Ну, и где дождь? – спрашиваю у актрисули.

– Будет, не волнуйся, – обещает она. И сразу переходит в наступление: – Ну, сыч, отчитывайся, чего накопал?

Рассказываю о нетрадиционном любовном треугольнике: Красноперов, Пожарский и хозяин оружейных салонов «Сильвер». И о том, как бизнесмен отомстил изменщику и его возлюбленному. И добавляю, что вышесказанное – всего лишь мои умозаключения, возможно, неверные. Дело за полицией, ей и карты в руки.

Еще раз убеждаюсь в одной банальной истине. Где бы ни существовали люди: в громадном мегаполисе, в забытой Богом деревне, да хоть в пустыне – вместе с ними живут любовь, злоба, зависть, ревность, обида, месть. И какая, собственно, разница, кто кого ревнует, кто кому мстит. Человеческие чувства пола не имеют.

– С шекспировскими страстями вроде разобрались, – говорит Кондор. – Непонятно вот что: почему труп Бориса Красноперова забросили в котлован будущей Пирамиды Хеопса? Точно это не останки гомо сапиенса, а мешок с цементом.

– Ответ следует искать в прошлом, в детстве, откуда растут ноги нашей судьбы. Хозяин оружейного магазина «Сильвер» был когда-то шестеркой в банде «заборских», он и салон назвал в честь своего кумира и предводителя. А Константин Москалев, вложивший бабло в пирамиду на Бонч-Бруевича, – состоял в кодле «южан». Не зря в народе ходили слухи, что пирамиду строит Хеопс. Возможно, старый бандюган и впрямь задумал возвести такое здание, но не успел, прихлопнули. Теперь его мечту осуществляет президент «Силы судьбы» Москалев, выкормыш Хеопса. Не удивлюсь, если перед стеклянной пирамидой он поставит сфинкса с лицом вора в законе.

С малолетства «заборские» и «южане» враждовали между собой, будучи конкурентами в борьбе за власть в нашем городке. А старая ненависть – как и любовь – не ржавеет. Волчата Хеопса и Сильвера выросли, заматерели, стали респектабельными дельцами, но не позабыли взаимной злобы. Она отравляла им кровь. И когда владелец оружейного салона «Сильвер» отправил Бориса Красноперова к праотцам, он подкинул труп на стройку Пирамиды Хеопса, чтобы у бывшего «южанина» Кости Москалева появилась хоть маленькая, но проблема…

Простившись со мной, Кондор и актрисуля удаляются, нежно обнимаясь и воркуя. А я смотрю вслед, и мой рот растянут в блаженную улыбку идиота. Не знаю, долго ли эти двое будут вместе, но чужое счастье отчего-то волнует и радует меня. И собственные проблемы уносятся в неведомую даль, которая заслонена высотками, словно расческой с выломанными зубцами.

К вечеру невесть откуда собираются тучи, а ночью – как насмешливый привет от актрисули – на землю обрушивается ливень.

В дождь, говорят, хорошо спать, а я лежу с открытыми глазами, гляжу в темноту и прислушиваюсь к стуку капель за окном. Сна – ни в одном глазу. Наконец, не выдержав, нашариваю сланцы, бреду на кухню, где принимаюсь размышлять о самых разнообразных вещах, – но мысли почему-то постоянно возвращаются к несчастному калеке, точно он меня приворожил.