Жребий вечности Сушинский Богдан
– Вы были правы, капитан фон Бергер, – признал Курбатов. – В полевую жандармерию набирают явно не из философских факультетов. Садитесь на свой мотоцикл, лейтенант, и сопровождайте нас до штаба дивизии. Все объяснения получите от представителей СД, гестапо или контрразведки.
Немного поколебавшись, лейтенант неожиданно обрел благоразумие и, ожесточенно почесав стволом пистолета левую подмышку, выставил свои условия:
– Я вынужден буду представить дело так, будто конвоирую задержанных. Иначе не смогу оправдать того, что без приказа оставил свой пост.
– Завтра о вас будут писать все фронтовые газеты, лейтенант, – похлопал его по плечу Гуртенг.
– Обо мне?! – в ужасе отшатнулся от него полевой жандарм.
– Причем рядом с именем Скорцени, – уточнил Курбатов, – прости меня, Господи, что упоминаю такое имя всуе.
– Думаете, я удостоюсь некролога? – погребально отшутился лейтенант.
– Вы меня разочаровываете, – предупредил его Курбатов.
– Почему вдруг?
– Очень разочаровываете, – ужесточил тон Легионер.
– Что в любом случае очень опасно, – подтвердил Гуртенг.
– Странные вы люди, – пожал плечами лейтенант. – Независимо от того, что там будет указано в ваших настоящих документах, – странные.
32
Когда Скорцени прибыл в замок Фриденталь, его «американцы» Уильям Колпаг и Эрих Гимпель проводили практические занятия с аппаратурой, аналогичной той, которую им придется устанавливать в здании Эмпайр Стейт Билдинг в Нью-Йорке. Поначалу штурмбаннфюрер не стал вклиниваться в учебный процесс, а вызвал в свой фридентальский кабинет радиотехнического консультанта Оскара Альбертса.
– Ваши впечатления, подполковник? – поинтересовался он, как только сотрудник ракетного центра в Пенемюнде переступил порог.
– Поскольку оба агента имеют неплохую общую радиотехническую подготовку, то аппаратуру они освоили очень быстро.
– Тогда почему вы мрачны, как монах после грехопадения?
– Для верности надо бы испытать действие этого радиомаяка и всю систему наведения в реальной обстановке.
– Так предложите Брауну запустить ракету в сторону Берлина, а своих агентов зашлите в здание Верховного командования сухопутных войск. Эффект будет потрясающим, а главное, ни у кого не останется сомнений в действенности и надежности вашего оружия возмездия.
– Шутите, господин штурмбаннфюрер?
– Шутить я обычно начинаю, когда узнаю, что очередной мой агент провалился, выдал пароли и сдал явочную квартиру. Во всех остальных случаях я выгляжу таким же мрачным, как и вы сейчас.
Альбертс впервые сталкивался со Скорцени и теперь терялся, не зная, как ему следует реагировать на его слова, а главное, как определять, когда он говорит всерьез, а когда шутит. Тем более что подполковник сам не умел шутить и шутников как таковых терпеть не мог.
– Что конкретно вас интересует, штурмбаннфюрер? – все так же мрачно спросил он, и Скорцени заметил, что щеки консультанта начали багроветь.
– Чтобы вы сказали правду: что вас беспокоит.
– Хорошо, я скажу, хотя то, о чем я стану говорить, в общем-то в мои компетенции как консультанта по радиотехнике не входит.
– Тем более.
– Меня беспокоит общее настроение обоих диверсантов.
– Они не хотят плыть в Америку? Нью-Йорку эти интеллектуальные развратники предпочитают Париж? Выкладывайте, выкладывайте. Я – единственный в этом замке, кто способен понять вас.
– В Америку они, естественно, поплывут, поскольку получат соответствующий приказ. Вопрос в том, как они поведут себя дальше. Если говорить кратко, то им не нравится сам характер задания.
– Вот видите, как все просто: агентам не нравится характер порученного им задания. А вы, зная об этом, пытались скрыть от меня сей прискорбный факт.
– Почему пытался? Я ведь сразу сообщил вам…
– С офицером СД, господин Альбертс, следует быть откровенным, как на предсмертной исповеди. Помня при этом, что любая исповедь перед офицером СД может оказаться предсмертной. Только что вы заявили, что лучшим из лучших агентам СД не нравится суть операции. Но особенно она не нравится кому?..
– Колпагу. Он первым заговорил…
– Ну вот, наконец-то появилась и фамилия организатора этого «бунта агентов». С него мы с вами и начнем.
Через несколько минут Колпаг уже стоял перед Скорцени. Худощавый, со слегка запавшими щеками и безжалостными залысинами на продолговатой дынеобразной голове, этот очкарик мог быть идеальным образом холерического интеллигентика, склонного к бунту души и исповедальному словонедержанию.
Людей такого склада характера и такой харизмы к Фридентальским курсам своим Скорцени не подпускал на пушечный выстрел. Но в то же время он понимал, что для данной операции Колпаг, этот антигерой из диверсионной массовки, подходит как нельзя лучше. Именно такому типажу, не обладающему ни военной выправкой, ни спортивной статью, с узкими плечиками и согбенной канцелярской спинкой, легче всего будет затеряться в нью-йоркском уличном потоке, незаметным пройтись по этажам Эмпайр Стейта, тенью промелькнуть мимо охранников.
Услышав выводы подполковника, Скорцени настроился было на очень жесткий разговор, который мог кончиться изгнанием Колпага из группы, а значит, и гибелью, ибо оставлять несостоявшегося агента с такими сведениями в покое – непозволительно. Однако, увидев его перед собой и вспомнив, насколько идеально подходит Билли для операции «Эльстер» по данным своего досье, обер-диверсант решил действовать по-иному.
Когда Колпаг уселся перед ним по ту сторону стола, Скорцени долго прожигал его своим тяжелым, пронизывающим взглядом, заставляя агента нервно подергивать плечиками-крылышками и мельком поглядывать на подполковника, словно ожидал от него какой-то подсказки.
– Итак, Билли, вам погибельно не нравится характер операции, в которую вас втянули? Мы с подполковником правильно поняли вас? – Ссылка на источник информации сразу же вывела Билли из равновесия и отрезала все пути к отрицанию.
Агент побледнел. Он прекрасно понимал, что концлагерь – самое нежное наказание, которое ему могут предложить в этой стране, после того как отстранят от столь секретной и важной операции.
– Да нет, господин подполковник не так понял меня. Я готов выполнить любое задание, но, в эмоциональном порыве…
– Стоп-стоп! – прокричал, да что там буквально прорычал Скорцени. – Как вы только что выразились – «в эмоциональном порыве»?!
– Ну да, именно в эмоциональном…
– Стены этого замка, из которых вышли сотни диверсантов и руководителей повстанческих движений многих народов, слышали все. Но чтобы свое нежелание выполнить приказ командования СД агент мотивировал эмоциональным порывом! Такого слышать здесь еще никому не приходилось. Кого вы здесь обучаете, подполковник?! Один случай у нас, правда, был: какой-то интеллектуальный развращенец пытался высказать свое несогласие с действиями руководства нашей благословенной разведшколы. Его, конечно, прямо там, на плацу, так и не дослушав до конца, повесили. Но ни тот, кто возмущался, ни тот, кто приказал повесить его, даже не догадывались, что оба они действуют, поддаваясь эмоциональному порыву. Поэтому давайте и мы с вами, Колпаг, – тихим голоском учителя младших классов проговорил Скорцени, – не будем поддаваться эмоциональному порыву. Все, готов слушать вас дальше.
Колпаг взглотнул слюну с таким трудом, словно в рот ему залили расплавленного свинца, и дрожащим от страха голосом продолжил:
– Я лишь высказал мысль, что Эмпайр Стейт, как сугубо гражданский объект, деловой центр, – не совсем ТОТ объект… Разрушение его будет воспринято во всем мире…
– Мы знаем, как это будет воспринято в мире, – спокойно, тоном детского психиатра, признал Скорцени. – Именно поэтому заранее предупредим руководство США о данной ракетной атаке, дабы уменьшить количество жертв среди мирного населения.
– Но мы же можем избрать для этой демонстрационной атаки какой-нибудь военный объект, подобно тому, как японцы избрали военно-морской порт в Пёрл-Харборе.
– Вам не надо ни оправдываться, господин Колпаг, ни убеждать меня в порочности акции «Эльстер», поскольку первая моя реакция абсолютно идентична вашей, – озарил улыбкой свое искореженное шрамом личико «самый страшный человек Европы».
Мягкостью своего тона и глубинным пониманием его чувств и настроений он буквально потряс Колпага. Он знал, кто перед ним, и прекрасно понимал, что если личный агент фюрера пристрелит его сейчас прямо здесь, в кабинете, ему даже не понадобится объяснять перед кем-либо свой поступок.
– Да, вы действительно размышляли таким же образом? – попытался Билли озарить и свое собственное личико точно такой же улыбкой понимания и всепрощения, однако подполковник Альбертс благодетельно прошипел:
– Не перебивайте, с вами говорит сам Скорцени. И не вздумайте открывать рта, пока вам этого не позволят!
– Так вот, я и говорю, – все в том же назидательном тоне продолжил Скорцени, никак не реагируя на слова ни Колпага, ни Альбертса, – что вам не надо оправдываться. Мы почти единомышленники. Мало того, я точно так же начал ссылаться на атаку японцев. Но фюрер, наш с вами мудрый фюрер, очень доходчиво объяснил мне, что целью японцев было – спровоцировать войну с Америкой, вынудить Германию как союзника объявить войну США и тем самым превратить ее в мировую. Но у нас-то с вами, объяснил мне мудрый фюрер, стоят совершенно иные цели. Мы-то с вами желаем прекращения войны с Америкой, ее выхода из союзнической коалиции. Мы-то с вами, убеждал меня наш мудрый фюрер, стремимся к тому, чтобы Америка воевала с теми, с кем она на самом деле должна воевать, – то есть с русскими. И вы совершенно правы, господин Колпаг, когда, не соглашаясь с фюрером, настаиваете на том, чтобы объектом атаки была избрана какая-то военная база.
Только теперь Колпаг понял, к чему клонит Скорцени и к какой ловушке он его подвел. От страха он сжался в комок, он ожидал, что сейчас герой нации ударит кулаком по столу и спросит его, кто ему, интеллектуальному развращенцу, позволил усомниться в мудрости фюрера; кто позволил возражать протии его решения. И был до глубины души поражен, когда… ничего этого не произошло.
– Я, как никто иной, понимаю вас, Колпаг, поскольку, при встрече с фюрером, уже получив задание организовать ракетную атаку на Эмпайр Стейт, я произнес почти те же слова, которые только что произнесли вы.
– Да, почти те же? – удивился Колпаг.
– И знаете, что было потом? – доверительно подался к нему через стол Скорцени. – Потом я осознал, что проявил слишком непозволительную смелость, и с ужасом ожидал, что сейчас фюрер грохнет кулаком по столу, наорет на меня и из его кабинета меня выведут уже под конвоем гестапо. – Скорцени выдержал надлежащую паузу, оторвал свою грудь от стола, выпрямился в кресле и, по-ораторски выбросив правую руку вперед, в направлении Колпага, с улыбкой на лице произнес: – Но фюрер, наш с вами мудрый фюрер, прекрасно понял меня. И он сказал: «Скорцени, какой бы иной объект мы ни избирали, это будет всего лишь одна из боевых операций. В то время как атака на Эмпайр Стейт – это по существу жест доброй воли».
– Ну да?! – все же не удержался Колпаг, чтобы простаковато не хмыкнуть.
– «Мы хотим сказать, – продолжал убеждать меня фюрер, – “Американцы, смотрите, каким грозным оружием возмездия мы располагаем! Теперь вы уже не защищены расстоянием и океаном. Теперь мы преодолеваем Атлантику так же просто, как и Ла-Манш. Конечно, жертвы ваши от этого ракетного удара велики. Но если вы не прекратите посылать на бомбардировку германских городов тысячи своих летающих крепостей, жертвы ваши будут во стократ большими!”». А теперь скажите мне, Колпаг, мог ли я не согласиться с мудростью фюрера?
– Н-не могли! – нервно покачал головой Колпаг.
– Так почему же вы, черт бы вас побрал, позволяете себе это?! – грохнул Скорцени кулаком по столу так, что стекла в окнах зазвенели и качнулась люстра. – Почему вы себе позволяете ставить под сомнение мудрость и дальновидность нашего фюрера?!
– Но простите, господин Скорцени, я даже не пытался делать этого! – только теперь, при всей своей прирожденной простаковатости, по-настоящему осознал Колпаг, что может последовать за подобными обвинениями.
– Почему вы, бывший американский гражданин, которому Германия дала приют и работу и в течение вот уже нескольких лет спасает от справедливого суда своих соотечественников! Вы, бывший морской офицер США, предавший присягу и свою родину! Вы, платный агент германской разведки, который за какие-то жалкие гроши выдал столько секретов американской армии, что на вашей бывшей родине вас готовы вздергивать за каждый из них в отдельности! – Скорцени выдержал небольшую паузу и уже спокойным голосом сельского пастора спросил: – Почему вы все это позволяете себе, Колпаг?
– Но я даже не предполагал…
– Почему, Колпаг? Я не стремлюсь обвинять вас, Колпаг, наоборот, я всячески пытаюсь понять, почему вы предпринимаете попытки сорвать нам одну из наших гениальнейших операций, задуманную и возглавляемую самим фюрером.
– Но я не осмысливал сказанное мною столь масштабно… Конечно же, теперь я все понял! Если бы раньше мне и моему коллеге кто-нибудь объяснил все так доходчиво, как это сделали вы, господин Скорцени.
– Идите, Колпаг, идите. Так уж и быть: за ваш эмоциональный порыв я, как человек, не поддающийся никаким эмоциональным порывам, наказывать вас не стану, – объяснил Скорцени, когда агент поднялся. – А вот за то, что вы не умеете держать язык за зубами, что делитесь своими чувствами и мнениями так, словно вы не агент разведки, а болтун из пивной, – получаете трое суток карцера.
– Есть трое суток карцера! – почти возрадовался агент, который в разгар этой воспитательной беседы уже видел себя пациентом крематорной команды лучшего из германских концлагерей.
Колпаг уже вышел, а подполковник все еще сидел в позе медитирующего ламы и неотрывно, очарованно смотрел на Скорцени. Он был потрясен. «Интересно, – думал он, – догадывается ли сам Скорцени, сколько артистического таланта он губит в себе? Впрочем, почему губит? Просто это особый, висельничный, талант офицера СД, который Скорцени удалось довести до совершенства».
– Что вы так смотрите на меня, подполковник? Хотите возмутиться жестокостью наказания, определенного для этого интеллектуального развращенца?
– Упаси Господь, штурмбаннфюрер! Я не ожидал от вас такой человечности.
– Именно поэтому запомните: если вы еще раз в моем присутствии или в присутствии кого бы то ни было выскажете сомнение в готовности этих агентов к выполнению задания, то с вами я буду менее человечным. Ну не хватает у меня человечности для всех! Что я могу поделать с собой?! Идите и готовьте агентов для работы в США. Со вторым агентом поговорите сами. Как это следует делать, вы уже видели.
Подполковник еще только направлялся к двери, а Скорцени уже с горечью думал о том, как поведут себя эти агенты, если кто-то из них окажется в руках американской контрразведки. На первом же, еще только предварительном допросе тот же Колпаг продаст все и всех.
Нажав на кнопку звонка, Скорцени вызвал адъютанта Родля и попросил срочно разыскать руководителя отдела службы безопасности «Фридентальских курсов» штурмбаннфюрера Вильгельма Каслера.
– Этих двоих «американцев», – приказал он Каслеру, когда тот явился, – пропустить через «учебную контрразведку Фриденталя», причем имитацию дознания довести до высшей стадии правдоподобности, с воспроизведением допросов с пристрастием.
Часть вторая
Всякий истинный творец – это неподсудный талант, преданный суду безрассудной вечности.
Автор
1
Скорцени казалось, что план встречи двух фюреров давно созрел. Оставалось лишь ввести этого, настоящего, в Восточный зал, в котором терпеливо маялся неизвестностью Великий Зомби. Но в это время появился Родль и, пользуясь тем, что фюрер, вместе со своим адъютантом Шаубом, задержался в небольшом переходе, в котором одна из плит была с секретом – под ней находился колодец-ловушка, – вполголоса доложил:
– Там, у ворот, ждет аудиенции штандартенфюрер СС Меттерс.
– Это еще кто такой?! – поморщился штурмбаннфюрер. – Откуда он взялся, дьявол меня расстреляй?
– Говорит, что из «Генерального архитектурного совета по обустройству кладбищ немецких воинов»[41].
– Обустройству чего?! – взревел Скорцени так, что адъютант Родль попятился от него.
– Кладбищ немецких воинов, – все же стоически повторил он, почти прижавшись спиной к спасительной двери.
– А не поторопились ли вы, Родль, вызывая ко мне гробовщика?
– Что было бы непростительно для меня, господин штурмбаннфюрер. К тому же штандартенфюрер Меттерс требует доложить о его прибытии фюреру. Дело срочной важности.
– Требует? – иронично помассировал свои шрамы на щеке Скорцени.
– Что больше всего удивляет, – уловил его настроение гауптштурмфюрер.
– Но как он вообще мог оказаться здесь, дьявол меня расстреляй? От кого узнал о том, что Гитлер – в «Вольфбурге»?
– По подсказке Шауба, «продавца аудиенции фюрера».
«То есть, не допустив штандартенфюрера в замок, мы тем самым кровно обидим обергруппенфюрера Шауба, – мгновенно сообразил Скорцени. – Так стоит ли?»
– И по какому же он вопросу? – успел спросить Родля, когда фюрер в сопровождении своего личного адъютанта уже приближался к ним.
– В связи с устройством кладбищ, естественно.
– И с этой глупостью прямо к фюреру?!
– Не обижайте мертвых, штурмбаннфюрер, – вполне серьезно укорил его Родль. – Тем более что речь идет не об обычных кладбищах – о всеевропейских мемориалах. И в особенности – о мемориалах воинов СС. Возможно, один из них будет находиться где-то здесь, у замка.
– Вот как? Думаете, проекты мемориалов уже разработаны?
– Иначе зачем бы полковник-могильщик СС так напропалую рвался к фюреру? Я так полагаю, что на каждом из них будет возвышаться статуя фюрера.
Скорцени задержал свой взгляд на лице Родля, и тот понял, что сболтнул лишнее.
– А статуя фюрера там зачем? Чтобы каждодневно напоминать потомкам, по чьей вине тысячи молодых парней оказались в каждом из этих мемориалов? Не спорю, замысел интригующий, но понравится ли он фюреру?
– Это было всего лишь мое предположение, господин штурмбаннфюрер, – поспешил ретироваться Родль.
– Но все же представляю себе, с каким нетерпением этот кладбищенский архангел дожидается, когда все мы окажемся под его мемориальными плитами! – покачал головой первый диверсант рейха. – Кстати, почему вы вдруг доложили о нем?
Родль загадочно улыбнулся и столь же загадочно взглянул на приближающегося фюрера и его адъютанта.
– Пусть это будет вашей идеей, господин штурмбаннфюрер.
Чтобы сообразить, что за идею подал ему Родль, Скорцени понадобилось всего несколько секунд.
– Вы правы, пожалуй, мы так и поступим, дьявол меня расстреляй.
Как и полагалось, Восточный зал был обставлен в пестром восточном стиле. Однако все в нем выглядело каким-то неестественным. Ковры, диваны, кресла, два столика, выложенный розоватой плиткой камин… – все отдавало музейным тленом, все казалось столь же непригодным для жизни и даже неуместным, как и красовавшийся здесь же розоватым мрамором декоративный винный фонтанчик с чашами по краям, из которого вряд ли когда-либо пролилась хотя бы одна струйка вина.
Тем не менее этот овальный зал, предназначавшийся когда-то для тайных встреч и переговоров, имел совершенно неоспоримое преимущество: одна стена его – что напротив камина – была двойной. Через потайную дверь в этот шпионский кармашек спокойно могли втиснуться четыре человека, и крохотные мраморные стульчики скрипом своим выдать их присутствие не могли.
– Простите, мой фюрер, этот гробокопатель Меттерс часто встречался с вами? – спросил Скорцени, уже получив добро Гитлера на созерцание встречи.
– Дважды.
– Следовательно, должен был хорошо запомнить вас. Что ж, тем интереснее будет понаблюдать за его реакцией.
– Но мемориальные кладбища – это же сама история, Скорцени, – тут же заволновался вождь Великогерманского рейха. – Это те величественные сфинксы, которые должны быть созданы нами, но принадлежать вечности.
– И тени наши тоже будут принадлежать вечности, иначе мы отправим в вечность штандартенфюрера Меттерса и всю его гробокопательную братию, – невозмутимо развеял его страхи первый диверсант рейха. – Господин обергруппенфюрер, – обратился он к Шаубу – мы бы попросили вас встретить этого кладбищенского сторожа и провести к двойнику фюрера. Как если бы вели к самому фюреру. Жестко ограничив встречу тридцатью минутами.
– Непозволительная роскошь, – проворчал адъютант фюрера, вопросительно глядя на своего патрона.
– Когда человек твердо решил, что рейх пора хоронить, – ответил вместо фюрера Скорцени, – его следует выслушать до конца.
– Вот именно, до конца, – согласился Гитлер, отлично понимая, что слова обер-диверсанта были адресованы не столько Шаубу, сколько ему. – Если только он действительно решил, что рейх пора хоронить, – судя по всему, понравилась эта формулировка Гитлеру.
– И пусть Имперская Тень ведет себя, как считает нужным. Если его выводы окажутся не такими, как хотелось бы, чуть позже его поправят из ставки фюрера, – вновь взял инициативу в свои руки Отто.
Одобряя такой подход, фюрер молча похлопал Скорцени по предплечью.
– Коль уж этот штандартенфюрер в самом деле решил, что рейх пора окончательно хоронить… – проговорил он, сдерживая астматические порывы кашля. – Посмотрим, как это у него получится. Разве что он не признает меня в Имперской Тени.
– Не должен был бы признать, – молвил Шауб, уловив в тоне Гитлера ревнивую надежду на сообразительность Меттерса.
Адъютант фюрера вообще неодобрительно относился к появлению двойника Гитлера, считая, что это в какой-то степени оскорбляет самого вождя Великогерманского рейха, ибо допускает убийственно крамольную мысль о его заменимости.
«Ведь что такое двойник? – разнервничался он как-то во время встречи со Скорцени. – Это порождение иллюзии того, что стоит подыскать какого-то кретина, которого Бог сподобил внешне хоть немного быть похожим на фюрера, и нынешнего, истинного фюрера можно спокойно отправлять на покой!»
«Стоит ли так волноваться, господин обергруппенфюрер? – очень своеобразно успокоил его Скорцени. – Если уж мы подыскиваем двойника фюрера, то такого, чтобы ни один кретин не смог отличить его от настоящего».
– Этот Меттерс не должен признать в вашем Зомби фюрера. Хотя бы из соображений этики, – чуть тверже повторил сейчас Шауб, явно намекая Скорцени на то, что Имперская Тень должен был бы в данном случае немного подыграть имперскому гробокопателю, помочь ему раскрыть себя.
– Мы не можем пойти на это, обергруппенфюрер. О двойнике должны знать только те, кому о нем позволено будет знать.
– И что… вы прикажете мне оказывать вашей Имперской Тени такие же знаки внимания, каковые оказываю самому фюреру?!
– Только в данном случае делать это придется еще более старательно и учтиво. Короля играет окружение, как утверждают наши гробокопатели от искусства, – нахраписто напомнил ему Скорцени.
– Но я – генерал-полковник войск СС, а не лицедей.
– Вы – адъютант-порученец, а адъютант, уж простите меня великодушно, Шауб, не может не быть лицедеем. А посему мой вам совет: играйте своего «короля», господин обергруппенфюрер. Талантливо играйте, как его верный адъютант и телохранитель. Вот увидите, фюреру это понравится. Но если Имперской Тени вздумается сделать то, чего до сих пор, исключительно из-за занятости своей, не сделал сам фюрер, то есть разжалует до эсэсмана, то по старой дружбе я, конечно же, вступлюсь за вас.
2
У калитки Уинстон Черчилль оглянулся, словно опасался слежки. Его секретарь и два телохранителя, прибывшие в отдельной машине, замялись, не зная, то ли следовать за премьером, то ли оставаться по ту сторону ограды.
Даже когда привратник виллы «Винченсент» распахнул ворота, чтобы пропустить транспорт, они еще несколько мгновений колебались, стоит ли своим, пусть даже символическим присутствием на вилле нарушать конфиденциальность этой встречи.
– Только не уверяйте, полковник, что мое появление оказалось для вас приятной неожиданностью.
– Бывают неожиданности, сэр, которые доставляют…
– Вы невнимательны, сэр О’Коннел, – прервал его премьер. – Я сказал: «приятной».
Черчилль вечно торопился, и ему казалось, что демонстрация спешки позволяет с великосветской непринужденностью нарушать любые нормы вежливости. К тому же премьер не указал времени своего прибытия на виллу, поэтому появление его в какой-то степени действительно оказалось неожиданным. Впрочем, Черчилля это не смущало.
К вину и легкой закуске, поспешно выставленным служанкой на низенький журнальный столик, премьер остался безразличным. Испросив разрешения, он закурил сигару и уселся в то же кресло, в котором покоились его телеса во время прошлого посещения виллы.
Полковник все же наполнил бокалы, предложил один из них Черчиллю, и опустился в кресло напротив. Почти с минуту премьер молча согревал ладонями вспотевшее от охлажденного напитка фигурное богемское стекло.
– Чем вы хотите удивить меня, сэр О’Коннел, на сей раз? Уж не вином ли?
– Тем, что не задаю вопросов, – интеллигентно дерзил полковник.
– А вот я позволю себе задать. – Альберт внутренне напрягся. Он еще помнил, сколь трудным выдался их недавний разговор, состоявшийся на вилле у самого Черчилля. – Не волнуйтесь, нашего итальянского «эпистолярия», то есть незабвенного дуче Муссолини, это пока еще не касается.
«Странно», – чуть было не вырвалось у полковника. Тем не менее он позволил себе облегченно вздохнуть, и для премьера это незамеченным не осталось.
– Чего же тогда… касается? – вежливо поинтересовался он.
– Всего лишь хочу понять, почему вы пытаетесь удивить меня вином, вместо того, чтобы еще более приятно удивить, отрекомендовав свою… смею полагать, невесту.
О’Коннел попытался снисходительно улыбнуться, однако гримаса, вырисовывавшаяся на его аристократически-бледных щеках, взывала к снисхождению.
– Простите, сэр, вы имеете в виду виконтессу Роудвайт?
– А вы, простите, – безмятежно потягивал вино Черчилль, – еще кого-то? Нет, не поймите это так, будто я вмешиваюсь в вашу личную жизнь.
– Что вы, сэр Черчилль! Виконтесса действительно гостит у меня. Но мы не сочли возможным отнимать у вас время, которое, конечно же, понадобится, чтобы соблюсти светские приличия, требующиеся при знакомстве с…
– …Будущей леди О’Коннел, – подхватил его мысль премьер-министр. – Появление женщины всегда влечет за собой появление определенных потерь. В том числе и во времени.
– Если позволите, я тотчас же приглашу виконтессу, – вконец стушевался полковник, – и мы сможем…
– Не торопитесь, генерал. Это уже ни к чему. – Черчилль закурил, но после нескольких затяжек положил сигару на кончик пепельницы и, «причастившись» двумя глотками вина, задумчиво уставился в окно.
На какое-то время он словно забыл о присутствии здесь хозяина дома, в который прибыл без приглашения. А главное, он забыл о виконтессе Роудвайт, которая уже, наверное, решила, что ее дальнейшее пребывание на вилле неуместно, и в глазах которой появление сэра Уинстона Черчилля не служит оправданием столь неучтивого поведения ее жениха.
Полковник дипломатично прокашлялся, пытаясь привлечь внимание гостя. И действительно привлек:
– Да вы садитесь, генерал, нам предстоит еще один разговор, причем, как вы понимаете, далеко не светский. Видите ли, генерал, со времени нашей последней встречи…
– Простите, сэр, у меня чин полковника, – как можно вежливее напомнил О’Коннел, весьма невежливо перебивая при этом премьер-министра.
– Очевидно, решили, что во время одной из прошлых наших встреч я то ли ошибался, обращаясь к вам как к генералу, то ли передумал ходатайствовать о повышении вас в чине?
– Именно это, второе, я и предполагал, – О’Коннел вдруг ощутил, что его обуревает холодная и какая-то беспричинная ярость. Само присутствие этого нагловатого толстяка вызывало у него чувство досады.
В конце концов он, полковник, – представитель одного из древнейших аристократических родов Великобритании и не позволит, чтобы человек, временно и, очевидно, по какому-то недоразумению оказавшийся во главе правительства, вел себя на его вилле таким образом! Если уж на то пошло, то он не просил Черчилля ходатайствовать о повышении его до генерала. Его вполне устраивает чин полковника.
Но в то же время он не позволит, чтобы Черчилль пытался вот так, нагло, шантажировать его возможностью повышения в чине, ставя эту возможность в прямую зависимость от того, сумеет или не сумеет он отыскать коллекцию его писем к Муссолини. Если и сейчас Черчилля интересует только судьба его писем, в которых он в свое время объяснялся в любви к великому дуче Италии, очевидно, мечтая при этом стать великим дуче Англии, – то ответ будет предельно лаконичным: писем у его парней из разведки нет! И появление их в ближайшее время не предвидится.
И потом, с какой стати он заговорил о виконтессе? От кого он узнал, что виконтесса гостит на его вилле?
Однако все эти его страсти и терзания Черчиллю были неведомы. Он попыхтел сигарой, сделал еще пару глотков вина, ухмыльнулся каким-то своим мыслям и только после этого неспешно поднялся, чтобы, чопорно протянув О’Коннелу руку, вновь опуститься в кресло.
– Поздравляю, – лишь тогда, слишком запоздало, объяснил свой жест. – С сегодняшнего дня вы – генерал. О чем руководство «Сикрет интеллидженс сервис» завтра же официально уведомит вас. Теперь-то у нас, надеюсь, есть повод пригласить сюда будущую леди О’Коннел, равно как и повод выпить за здоровье короля?
– Еще бы, сэр Черчилль!
– Именно поэтому мы извинимся перед мисс Роудвайт и продолжим беседу все в том же узком мужском кругу, – остался верен своей давнишней журналистской непредсказуемости Черчилль. – Вы же понимаете, что, объявив такую новость в присутствии женщины, мы, конечно же, обязаны будем придерживаться всех полагающихся в таких случаях условностей.
О’Коннел опустился в кресло и тряхнул головой, словно пытался развеять призрачное видение. Когда в сознании его несколько прояснилось, он от души, хотя и с аристократической сдержанностью, рассмеялся.
– Я согласен с вами, – мрачно поддержал его премьер, допивая вино. – У нас слишком мало времени, чтобы рассуждать над превратностями наших судеб, господин генерал.
Черчилль поднялся и грузно, по-медвежьи, переваливаясь из стороны в сторону, прошелся по комнате.
«И все же странный какой-то визит», – настороженно наблюдал за ним О’Коннел. Премьер вел себя так, что у него даже не было возможности порадоваться за свои генеральские погоны. Не говоря уже о том, что О’Коннел еще и не до конца поверил в их появление.
– Вновь поздравляя вас с повышением, – попытался развеять его сомнения Черчилль, – я все же должен предупредить, что в Италию вам стоит отправиться в чине майора. В лучшем случае – подполковника. И под более благозвучной для итальянского уха фамилией.
– В Италию?!
– А чем вам не нравится Италия, генерал? И потом, разведчик вы или не разведчик? Хватить вам «разведывать» Лондон и его окрестности; здесь все давно разведано германской и русской разведками, – не упустил Черчилль возможности поддеть его. – Так что надо время от времени развеиваться.
– Значит, опять Италия! – обреченно проворчал новоиспеченный генерал. В этой стране его уже давно ничто не привлекало.
– Понимаю, что в Нью-Йорке сейчас спокойнее, – согласился Черчилль. – Зато Италия ближе.
– В чем нетрудно убедиться, сэр.
– К тому же побывать в Италии вас обязывают наши общие проблемы. В частности, меня заинтересовало ваше сообщение о «вечно молящемся монахе Тото» и вилле, на которой царствует княгиня… – премьер нервно пощелкал пальцами, пытаясь вспомнить фамилию. Но оказалось, что генерал тоже забыл ее. – Словом, вы догадались, о ком идет речь…
– Сардони, – наконец осенило О’Коннела.
– Возможно.
– Княгиня Мария-Виктория Сардони.
– На какую разведку она работает?
– На итальянскую.
– Но не только?
– Есть, конечно, подозрение, что и на абвер – тоже.
– Вот видите, до чего мы дожились: какую-то итальянскую княгиню, продающуюся всем разведкам мира, и ту не в состоянии соблазнить.
– Ну почему же, капитан Грегори…
– Что ваш Грегори в конце концов соблазнит ее, в этом я не сомневаюсь. Но я-то имел в виду – завербовать. Попытайтесь познакомиться с ней поближе. Лично. Помня при этом, что конечная цель – все же завербовать, а не соблазнить.
– Понятно, сэр.
– Только вербовать надо деликатно. Ни в коей степени не разоблачая ее как агента других разведок. После войны эта синьора нам еще пригодится.
– Совершенно согласен с вами, сэр.
– Теперь вы понимаете, почему этот разговор лучше было вести без виконтессы?
– Вы правы, сэр.
– Так постарайтесь пленить княгиню с тем же блеском, – Черчилль мельком взглянул на уводящую на второй этаж лестницу, нет ли там кого-либо из домочадцев, – с каким сумели пленить свою соседку, виконтессу Роудвайт. Уж в этом-то случае вольность нравов Бог и Англия вам простят.
– Завтра же начну готовиться к отъезду, сэр.
– Приготовления не должны быть ни долгими, ни шумными. Кстати, вам известен был такой министр – Галеаццо Чиано?
– Еще бы! Это же зять Муссолини. Ходят слухи, что он уже казнен.
– Не может такого быть.
– И якобы самим Муссолини.
– Стоит усомниться. Впрочем, казнили так казнили. В одном Муссолини, несомненно, прав: в Италии действительно развелось слишком много писателей.
– Вас интригуют дневники графа Чиано.
– Вы правы, я действительно имею в виду его дневники. Не знаю, насколько они в действительности способны заинтересовать нас, но все же нелишне было бы знать, насколько они действительно могут заинтересовать или даже, как вы выразились, заинтриговать.
О’Коннел понимал, что Черчиллю важно выяснить, что там, в этих дневниках, написано лично о нем. То есть он уже думает о том, каким предстанет перед послевоенной Европой. И генерал мог бы подтвердить, что у премьера есть основания для серьезных волнений.
Вряд ли Черчиллю было известно, что О’Коннел сумел собрать о нем целое досье, основные материалы которого касались отношений премьера к нынешнему режиму в Германии. Полковник вынужден был заниматься этим, поскольку премьер сам требовал следить за выпадами германцев и предсказывать возможную реакцию общественности на его, Черчилля, заявления. Реакцию, которая последует уже после падения Гитлера.
Читать бесплатно другие книги:
