Жребий вечности Сушинский Богдан

3

…И обергруппенфюрер Шауб действительно играл окружение фюрера. Он играл его с той долей неподражаемости и адъютантской изобретательности, с какой не смог бы сыграть никто иной. Даже его неукротимая привычка повторять концовку сказанного своим шефом, всегда представлявшая Шауба неким полуидиотом, срабатывала сейчас как индивидуальная черта актера, пребывающего в роли, позволявшей ему раскрыться до глубинной сущности таланта.

Причем в роль он начал входить еще до появления Меттерса.

– Извините, мой фюрер, что пришлось задержаться, – обратился он к Имперской Тени (или, как еще Скорцени называл его, к Великому Зомби), быстрым шагом входя в Восточный зал.

Услышав это, Гитлер и Скорцени, рядышком сидевшие за бутафорской перегородкой при свете голубоватого – под цвет древнего гобелена – ночника, многозначительно переглянулись. Адъютант явно усложнял свою роль, вводя в нее сцену собственного «признания» фюрера. В принципе, Шауб должен был вначале выступить как бы посредником между настоящим фюрером и Великим Зомби, чтобы затем, уже перед главным могильщиком Германии, они могли предстать как сообщники.

Зомбарт, до того сидевший в кресле у камина, резко поднялся и почти инстинктивно вытянулся перед обергруппенфюрером СС. В нем все еще срабатывало обер-лейтенантское чинопочитание, благо, что адъютант упорно не замечал этого.

– Я уже побывал в городе и успел выполнить ваше поручение, – не позволил ему впасть в откровение Шауб. – А только что мне доложили, что вашего приема добивается штандартенфюрер Меттерс.

– Это еще кто такой? – поинтересовался Зомбарт, неуверенно поеживаясь.

– Из ведомства «Генерального архитектурного совета по обустройству германских воинских кладбищ», если только я верно называю это заведение.

– Архитектурный совет по благоустройству… кладбищ? – услышав этот вопрос, Скорцени напрягся и подался вперед, словно режиссер, который, сидя в первом ряду зала, порывается остановить актера: «Стоп, стоп! Я ведь сто раз показывал вам, как следует играть эту сцену!»

Он действительно много раз повторял, объяснял, да что там… приказывал Великому Зомби ни в коем случае не демонстрировать своего незнания, не удивляться какому бы то ни было неизвестному названию, вообще не удивляться чему-либо из произнесенного его собеседником.

Однако лжефюрер вовремя остановился. Вполне возможно, что в эти мгновения он представил себе свирепое, исполосованное шрамами лицо своего наставника.

– С некоторых пор Меттерс возглавляет в нем комитет, отвечающий за создание мемориальных захоронений и памятных комплексов, – вежливо объяснил Шауб. – Не зря же его называют главным могильщиком рейха.

– Ну и чего же он хочет, этот главный могильщик рейха? – Великий Зомби знал Шауба в лицо. Он прекрасно понимал, кто перед ним. Единственное, чего он все еще не мог понять: действительно ли адъютант фюрера принял его за своего шефа или же Скорцени попросту подсунул его, чтобы еще раз проверить, насколько он, Имперская Тень; им, самим Скорцени, взлелеянный Великий Зомби, готов к выполнению своей исторической миссии.

– Как всегда… Вашего благословения, мой фюрер.

– Но… есть ли в этом смысл? Он что, даже в своих могильно-кладбищенских делах не способен обойтись без благословения фюрера?

«Он побаивается, – понял Скорцени. – Меня. Фюрера. Гнева самого полковника Меттерса. Не так-то просто ему решиться принимать некоего высокопоставленного чиновника, выдавая себя при этом за самого Гитлера. Тут нужен прожженный авантюрист. А Зомбарт – всего лишь обычный служака. И потом, он не уверен, что эта авантюра согласована с фюрером. Признайся, – сказал себе Скорцени, – что на его месте ты бы тоже хорошенько подумал, прежде чем выступать в ипостаси фюрера Великогерманского рейха».

– Если позволите, я могу пригласить его. Думаю, тридцати минут вполне достаточно, чтобы штандартенфюрер высказал все свои соображения по поводу мемориалов.

Зомбарт нервно прошелся вдоль неразожженного камина, при этом Скорцени заметил, что он явно тянет ногу, полностью подражая фюреру. Краем глаза Отто взглянул на Гитлера, который так же, как и он, припал к щелям, замаскированным под глаза вытканных на гобеленах драконов. Это были глаза-линзы, которые, с одной стороны, исключали разоблачение, с другой – позволяли осматривать зал, словно в театральный бинокль. На двух любопытствующих – две пары драконьих глаз-биноклей. Еще двое шпионящих, если бы они появились здесь, могли довольствоваться удивительной акустикой, которой позавидовал бы любой театр.

Поражаясь поведением Имперской Тени, фюрер конвульсивно вцепился руками в краешки едва выступавших кирпичей. Сейчас он был похож на рассвирепевшего циклопа, способного в ярости повергнуть всю стену.

«Его тоже стоит понять, – упрекнул себя Скорцени. – Кто знает, как повел бы себя ты, исподтишка наблюдая паясничание двойника, которого сработали под тебя лучшие хирурги и надрессировали лучшие психиатры и… диверсанты? Как только Тень Скорцени зажил бы самостоятельной жизнью, ты наверняка взвыл бы от негодования и чувства своей ненужности на этой земле».

– Может быть, вы еще и скажете мне, почему я должен заниматься кладбищами? – недовольно проговорил Великий Зомби.

– «…Почему я должен заниматься кладбищами?» – оставаясь верным своей привычке повторять последние сказанные фюрером слова, пробубнил Шауб. – Вы – фюрер. Кладбищами вы можете не заниматься. Но ведь вы сами создали этот архитекторский совет, мой фюрер, поскольку понимали значение мемориалов столь же глубинно, как и любой из фараонов – величие пирамид.

Этого аргумента оказалось достаточно. Адъютант не только убедил лжефюрера в важности дела, которым занимаются Меттерс и его братия, но – что самое главное – помог окончательно утвердиться в мысли, что его воспринимают не как Имперскую Тень, а именно как фюрера.

– Пусть войдет, – пренебрежительно согласился Великий Зомби. И, вновь усевшись в кресло, поставил ноги на оградку камина, как это любил делать, находясь в своей ставке «Бергхоф», Адольф Гитлер.

– Это действительно я? – не удержался фюрер, искоса поглядывая на Скорцени.

– Во всяком случае он очень напоминает вас, – дипломатично ответил Скорцени, еще раз проникшись тем страхом, который пронизывает – и обязательно должен пронизывать – сейчас Великого Зомби.

– И вы считаете, что Меттерс не заподозрит подвоха?

– Сначала мы увидим это по его поведению, а затем спросим у самого штандартенфюрера СС Меттерса. – Скорцени знал, что слова, молвленные здесь, в этой тайной комнатке для подслушивания, до зала не долетают. Старинные мастера акустического шпионажа учли и эту особенность тайной каморки.

– По-моему, нам здесь больше нечего делать, – попытался было подняться Гитлер.

– Еще несколько минут, мой фюрер, – остановил его Отто.

– Думаете, это будет интересно? – каким-то упавшим, неуверенным голосом спросил Гитлер.

– Возможно, минуты, проведенные сейчас здесь, избавят вас от необходимости личной встречи с Великим Зомби. – Скорцени догадывался, как фюреру не хочется окончательно соглашаться на эту встречу, хотя предварительное согласие он уже дал. Как он побаивается этой встречи. Да-да, и побаивается – тоже.

– Или избавит мир от самого Великого Зомби, – неожиданно резко произнес Гитлер.

– Я понимаю, что эта встреча особого восторга у вас не вызовет, но интересы вашей безопасности, интересы рейха… Это они требуют от нас появления таких людей, как Зомбарт, как Великий Зомби, как ваша тень.

Их взгляды встретились. Вряд ли Гитлер догадывался, насколько остро Скорцени воспринимал чувства, которые обуревали его сейчас. Лишь минуту назад, когда Великий Зомби уперся ногами в оградку, он молвил себе: «Нет, если бы там восседал лжескорцени, ты сегодня же отправил бы его к тем истинным теням, среди которых нашлось бы место и тени диверсионно-имперской…» И был бы прав.

Но только что фюрер произнес слова, которые заставили Скорцени вздрогнуть. Он очень прозрачно намекнул на то, что мир пора бы избавить от Великого Зомби. Намекнул или уже приказал?! И где грань между тем, на что фюрер намекает и что приказывает? И потом, не закралось ли в душу фюрера подозрение в том, что он, Скорцени, готовится удивить мир еще одной авантюрой: на сей раз – с подменой фюрера? «Не пора ли повнимательнее присмотреться к самому Скорцени? Ведь, превратившись в “самого страшного человека Европы”, Скорцени в то же время превратился и в самого опасного человека из окружения фюрера».

Конечно, Скорцени попытался убедить фюрера, что то, что он делает, сотворяя из Зомбарта Имперскую Тень, – исключительно в интересах Германии, в интересах фюрера. Вот только убеждают ли эти объяснения самого фюрера? Способны ли они в принципе убедить его?

А тем временем события в Восточном зале развивались по законам мира двойников, когда-то зарождавшегося, по всей вероятности, на Востоке.

– Хайль, мой фюрер. Я понимаю, что, возможно, кому-то моя просьба покажется слишком несвоевременной.

– Она и мне показалась несвоевременной, штандартенфюрер, – довольно уверенно прервал Великий Зомби доклад Меттерса. Может быть, даже слишком уверенно. И фюрер, несомненно, обратил на это внимание.

– Вы так считаете, мой фюрер? – опешил полковник СС и растерянно оглянулся на стоявшего сбоку и чуть позади него адъютанта Гитлера. Он-то был уверен, что Шауб согласовал с фюрером тему доклада.

– Но коль уж вы здесь… – смилостивился над ним «фюрер», – то хотя бы напомните, где и кого мы должны были с вами хоронить?

– Вот-вот, – чопорно подтвердил Шауб, уловив в словах «фюрера» явную иронию, – где и кого?

– С того времени, когда был разработан план создания общеевропейского воинского мемориала Третьего рейха, в мире многое изменилось. Например, у вас отпала необходимость проектировать, а тем более – строить помпезный мемориал победы в Москве. – Услышав это дерзкое заявление своего двойника, фюрер недовольно покряхтел и качнулся в сторону так, что невольно задел плечом Скорцени. Но когда первый диверсант Европы удивленно взглянул на него, то увидел, что вождь рейха вновь припал к глазкам-биноклям. И почему-то почувствовал, что с этой минуты уже не будет надобности уговаривать фюрера досмотреть этот спектакль, с двойником Гитлера в главной роли, до конца. Он уже и так захвачен его сюжетом.

– В Москве – да, – едва слышно проговорил Меттерс, опять представ перед неожиданным поворотом разговора с фюрером. – Собственно, проект уже был почти готов.

– Любопытно будет взглянуть на него, – не собирался щадить главного гробовщика рейха Великий Зомби.

И тут вдруг Скорцени поймал себя на страшной догадке: «А ведь Зомбарт предполагает, что за этой встречей каким-то образом наблюдает сам фюрер. Или, по крайней мере, ему будет предоставлена запись их разговора». Если действительно догадывается, тогда в эти минуты он откровенно дерзит, играя и фюреру, и ему, Отто Скорцени, своему творцу, на нервах.

Конечно же, это – игра висельника на веревочной петле, игра самоубийцы… Но почему-то же Зомбарт решается на нее!

– Если прикажете, вам будет доставлен и этот, еще далеко не оконченный, проект московского мемориала…

– Так вы что, до сих пор не закончили его?! – вдруг взревел лжефюрер. – И наверняка прекратили работу над ним еще осенью 1941-го, задолго до того, как русские сорвали наше наступление на Москву?! Я-то думаю, почему нас постигает неудача за неудачей! Или, может быть, вы собираетесь дорабатывать его, уже согласуя со Сталиным?

Только теперь Меттерс понял, что фюрер изволил шутить. Зло, едко, крайне опасно – но все же шутить.

– Я понимаю вас, фюрер, – с нотками явного сочувствия проговорил он и на этот раз заставил передернуть плечами уже Скорцени: «Они что там, с ума посходили?! В концлагерь захотелось?!» – Но позвольте мне продолжить доклад. Профессор Крайз просил меня выяснить… Каким-то образом мы должны определиться, как перестраивать наш проект.

– Начните с того, что напомните об особенностях старого. Что там было предусмотрено?

– Ну, если в общих чертах… – нерешительно проговорил Меттерс. Чувствовалось, что он явно не готов был возвращаться к старому плану. К тому же побаивался, что это отнимет слишком много времени, крайне необходимого для утверждения нового.

Обергруппенфюрер Шауб все еще находился в зале. Он лишь отошел к старинному шкафчику, на котором белела довольно большая, вырезанная из слоновой кости, статуэтка Чингисхана, и делал вид, будто рассматривает ее. Адъютант все еще не без основания считал: само его присутствие уже является для штандартенфюрера СС гарантией того, что он имеет дело с фюрером, а не с его духом.

– Как вы помните, мой фюрер, – срывающимся от волнения голосом просвещал Меттерс Великого Зомби, – нами было предусмотрено, что мемориальный комплекс героев Третьего рейха охватит всю Европу, по ее естественным рубежам, и превратится в гигантский, планетарного значения памятник арийской цивилизации.

– Это общие положения, – едва слышно проворчал Великий Зомби. Однако микрофоны уловили даже его интонацию. Скорцени и его помощники уже не раз наблюдали за репетициями Великого Зомби, происходившими в этом зале, поэтому, отдавая дань древним мастерам, парни из СД все же не поленились прибегнуть к новинкам подслушивающей аппаратуры.

– Но они были воплощены в конкретные идеи. На Восточном валу, который, как вы помните, должен был пролегать от Архангельска до Астрахани…

– Вот именно: должен был. Но почему-то не пролег. – Скорцени услышал, как после этих слов фюрер буквально прорычал от негодования, и подумал, что это его возмущение тотчас же будет выражено словесным гневом. Как же он был удивлен, обнаружив, что, вместо этого, фюрер как-то удрученно умолк и притих. И вот тут уж «самый страшный человек рейха» не удержался и злорадно хихикнул, правда, пока что только про себя.

– Так вот, – стоически продолжал Меттерс, – по линии этого условного вала планировалось возвести несколько сотен огромных крепостных башен, вокруг каждой из которых были бы захоронения павших воинов Германии – с вечным огнем, ритуальными площадями и музейными залами внутри башен[43]. Именно этот Восточный комплекс должен был символизировать спасение европейской культуры от азиатских орд.

– И мы еще воздвигнем его, штандартенфюрер. Я не желаю, чтобы об этом говорили в прошедшем времени, как о чем-то совершенно несбыточном.

– Так точно, мой фюрер.

– Нет, вы не поняли меня, мой гробовщик, я действительно не желаю, чтобы о Восточном комплексе, как и о самом Восточном вале по линии Урала, уже говорили в прошедшем времени, – вдруг возгорелся в душе Зомбарта его основательно поугасший было патриотизм.

– Мы учтем это, – произнес Меттерс то единственное, что он мог в подобной ситуации произнести.

– А что там планировалось на Западе? Тоже башни, как спасение, на сей раз, от нашествия англо-американских варваров? – желчно сострил Зомбарт.

– Предусмотрено, что на скалах атлантического побережья Франции будет воздвигнуто несколько архитектурных сооружений, которые напоминали бы миру об освобождении Европы от бездарного великобританского владычества. В то время как на юге континента предусмотрен мемориал германских воинов в районе знаменитых Фермопил.

– На месте гибели трехсот спартанцев царя Леонида?

Меттерс замялся, не зная, как на этот раз реагировать на замечание фюрера, и беспомощно оглянулся на Шауба. Скорцени не был уверен, что Шауб понимал, о каком царе Леониде идет речь, тем не менее уверенно заметил:

– Какие еще спартанцы? Мало ли кто там погибал. Главное, что в эту войну в Греции погибло немало германских воинов.

– Однако сооружения, которые планируется там воздвигнуть, – подхватил его мысль Меттерс, – естественно, будут выдержаны в культовом духе, соединяя в себе элементы эллинской культуры, ставшей частью культуры арийской цивилизации.

Штандартенфюреру было явно за пятьдесят. Иссиня-белая голова его, едва овеянная пушком редкой растительности, была склонена так, словно он стоял перед Папой Римским, а вся приземистая невзрачная фигура являлась почти идеальным воплощением раболепия перед вождем и великой идеей. А посему, запечатленную в камне, ее спокойно можно было выставлять хоть на степных просторах Евразии, хоть на скалах нордической Атлантики. А то и под стенами Фермопил, если только кому-либо взбрело бы в голову осквернять гордый дух спартанцев увековечением подобного раболепия. И тут уж в Скорцени заговорил дух человека, который сам когда-то мечтал стать архитектором, строителем новой Вены.

– Словом, – решил подытожить их разговор, – с планами мемориалов у вас все нормально. Но тогда возникает вопрос: зачем вы пришли ко мне? Если я верно понял, вы обеспокоены тем, что на границах степной Азии и на скалах Нормандии оказалось слишком мало германских могил, – едко заметил Великий Зомби, и только теперь Скорцени наконец-то почувствовал, что он полностью вошел в образ. Это уже фюрер! И даже не «лже».

– Нет, мой фюрер, мы всего лишь исходили из того, что необходимо согласовать…

– Так откажитесь пока от всеевропейского комплекса мемориалов, – прервал его «фюрер». – Неужели не понимаете, что нам теперь не до них? Займитесь одним-единственным мемориалом, но тем, который действительно способен символизировать перед многими поколениями германцев неистребимое мужество воинов Третьего рейха.

– Каким именно, мой фюрер?

– Мемориалом «Альпийская крепость».

– Но…

– Вы не знаете, о чем идет речь?

– Я так полагаю, его следует создавать в районе «Бергхофа»?

– Тогда что вас смущает?

– Не было такого приказа. Вашего приказа, мой фюрер.

– Считайте, что он уже есть, – ужесточил тон Зомбарт. – Что вас смущает? Там, в районе «Альпийской крепости», уже обескровленная многими годами войны, Сталинградом и Курском, германская армия сумела по-настоящему противостоять несметным евразийским и англосакским ордам. Там своим исключительным мужеством она отстояла идеи национал-социализма. Разве такого обоснования недостаточно?

– Вполне. Мы немедленно займемся этим. Но в идее всеевропейского мемориального комплекса была заложена иная идея: основные мемориалы его должны были находиться на завоеванных нами территориях.

– И они появятся там, на некогда завоеванных нами территориях, вот только строить их будут уже архитекторы Четвертого рейха, поминая нас, тех, кто не сумел сохранить и уберечь от варваров Третий. Однако вернемся к мемориалу «Альпийская крепость». Проект такого мемориала уже существует? Хотя бы в общих чертах?

– Извините, мой фюрер, его пока нет. Мы считали, что…

– Значит, не верите, что альпийская цитадель станет несокрушимым бастионом?

– А ведь из него получился бы классический диктатор, – неожиданно открыл для себя Скорцени, забыв, что произносит эти слова вслух и что единственным слушателем их является человек, который все еще считает себя самым грозным и несокрушимым диктатором Европы. – С его-то нагловатой манерой…

* * *

Гитлер не ответил. Однако его молчание даже не насторожило Скорцени. Он словно бы забыл, что настоящий фюрер все же находится рядом с ним, а тот, в зале у камина, всего лишь его двойник. Вот только в эти минуты он весь был покорен магнетизмом двойника. Как человек, который прекрасно знал и оригинал и двойника, он вдруг непроизвольно поменял их местами.

– Почему же, верю, – донеслись до него неуверенные слова. Но это были слова Меттерса, а не фюрера, который по-прежнему молчал. И это было молчание побежденного.

– Так идите, штандартенфюрер, и создавайте. Камня в Оберзальцбурге хватает. Мастеров, умеющих совладать с ним, – тоже. Вам остается лишь предать их труд и сам камень огню собственной фантазии.

Скорцени поневоле вздрогнул, когда увидел, что, не дослушав до конца наставление Имперской Тени, фюрер вдруг резко повернулся и, не обращая внимания на гул собственных шагов, вышел из тайника.

«Перестарались, лжепророки!.. – мелькнула в сознании Отто шальная, предостерегающая мысль. – К сожалению, Имперская Тень, оказался довольно смышленым. К сожалению».

– То, что он только что говорил, – резко молвил Гитлер уже в коридоре, откуда его слова вряд ли могли достичь ушей Зомбарта и штандартенфюрера, – составлено вами?

– Простите, мой фюрер, не понял, – пророкотал своим зычным басом Скорцени – то, что до сих пор ему приходилось говорить вполголоса, было для него настоящей мукой.

– Я спрашиваю, – вот-вот мог сорваться на крик Гитлер, – этот бездарный актеришко, подобно попугаю, повторяет ваши слова?

– Повторяй Зомбарт мои слова, он и в самом деле предстал бы перед нами бездарнейшим из актеров.

– Хотите убедить меня, что наняли талантливейшего из актеров?

– Актерский талант в нем, несомненно, проявился – это факт. Тем не менее это не профессиональный актер, а обычный армейский офицер, никогда в жизни не поднимавшийся на подмостки; а во-вторых, еще несколько минут назад он и представить себе не мог, что к нему на прием попадет главный могильщик империи. Как не предполагали этого ни я, ни обергруппенфюрер Шауб.

– Не может такого быть!

– Уверяю вас, фюрер: Меттерс появился совершенно неожиданно, и мы с Шаубом решили, как говорят в подобных случаях ученые, выдержать чистоту эксперимента. Так что Зомбарт, обер-лейтенант Зомбарт, произносил свои собственные слова, по-настоящему войдя в роль… фюрера.

– В таком случае, – вдруг буквально задохнулся от волнения Гитлер, – он становится слишком опасным. Это я вам говорю, Скорцени, слишком опасным.

– Особенно опасным он может показаться, когда и сам поймет, что слишком опасен для нас, – и согласился, и в то же время не согласился с ним «первый диверсант рейха». – А потому следует или сейчас же ликвидировать его, или не давать возможности понять, насколько талантливо он способен входить в роль вождя нации. Не давать ему понять, что он для нас хоть в какой-то степени опасен. Так что будем предпринимать, мой фюрер?

Гитлер окатил Скорцени нервным взглядом оскорбленного гордеца: «А ведь ты, умник, еще поопаснее Имперской Тени». И уже на ходу обронил:

– Пусть поживет. Он нам еще понадобится.

– Мне тоже казалось, что еще понадобится. Поэтому я предпочел его нескольким иным претендентам на роль вашего двойника. Который, по моему убеждению, хотя бы в каких-то общих чертах не должен уступать оригиналу.

– Только пусть как можно реже появляется вне стен «Вольфбурга». Вы слышали меня, Скорцени?! Как можно реже!

4

Еще из аэропорта Темпельгоф фельдмаршал Роммель позвонил в ставку Верховного командования вооруженными силами рейха и узнал, что только вчера Гитлер вновь отправился на своем «фюрер-поезде» в Восточную Пруссию, в свою главную ставку «Вольфшанце».

«А ведь он нужен сейчас здесь, в Берлине, – проворчал про себя Лис Пустыни, – причем не только мне. Потому что нельзя руководить страной, месяцами отсиживаясь вдали от столицы, в каком-то бетонном бункере, – явно заводил он сам себя. – Да к тому же отсиживаться, взвалив на себя все мыслимые обязанности!»

Никакого желания добираться до «Вольфшанце» у него не было. Командующий группой армий «Африка» считал своим долгом сегодня же встретиться с фюрером, чтобы доложить об истинном положении дел в Марокко и в остальных частях Северной Африки, где сохранялись очаги сопротивления германских войск. В этом он видел свой командирский долг; возможно, этот немедленный доклад помог бы спасти какую-то тысячу-другую его «африканцев». И если бы Гитлер находился в Берлине… Вот именно: если бы… Доложить, затем хотя бы два-три дня отдохнуть в своем имении – и снова вернуться в Марокко. Обязательно вернуться! Это он решил для себя твердо.

Роммель прекрасно понимал, что каждый лишний день, проведенный вне Африки, лишь усиливал бы убеждение офицерского корпуса его группы армий в том, что Лис Пустыни и на сей раз остался… лисом; зачуяв крах, он бросил свои войска и бежал. Причем бежал буквально с поля боя.

Роммель, человек, которого в Германии все еще почитали не только как «героя африканского похода», но и как национального героя, больше смерти боялся именно такого, бесславного, исхода своей полководческой карьеры.

Война есть война, в ней всегда были победители и побежденные. Так что пусть поражение в Африке, пусть даже полный разгром, но только не трусливое бегство, только не подозрение его солдат в том, что фельдмаршал струсил и предал их.

– Здесь фельдмаршал Роммель. Я прошу соединить меня с начальником штаба Верховного командования, – попросил он дежурного офицера штаба.

– Я – полковник Ханке, – произнес дежурный таким тоном, словно Роммель тотчас же должен был вспомнить о нем, однако имя это фельдмаршалу ни о чем не говорило. – Немедленно доложу господину Кейтелю. Уверен, он вас примет.

«Слава Богу, что хоть Кейтель не вырыл себе нору где-нибудь в польских лесах! – въедливо ухмыльнулся Роммель, чувствуя, что в нем срабатывает комплекс фронтовика. На всех, кто не на фронте, он начинал смотреть с презрением, как на бездельников и отсиживающихся по тылам негодяев. – Только бы начштаба согласился выслушать мой доклад! Это послужило бы поводом для того, чтобы отложить свою поездку в Восточную Пруссию на завтра. Все равно фюрер вряд ли примет меня прямо сегодня».

– К сожалению, господин фельдмаршал Кейтель в эти минуты очень занят, – неожиданно услышал он в телефонной трубке слегка сконфуженный голос полковника Ханке.

– Но я займу у него не более пяти минут! – возмутился Роммель. – Вы доложили ему, что звоню именно я, фельдмаршал Роммель?

– Я слушал ваши лекции в Военной академии, господин фельдмаршал, – развеял его сомнения полковник. – Кейтель заявил, что у него нет времени, а посему докладывать ему еще раз – бессмысленно, поймите меня правильно. Кейтель приказал мне связаться со ставкой фюрера и сообщить, что вы уже в Берлине и тотчас же отбываете в «Вольфшанце». Чем я сейчас и намерен заниматься.

– Чем я должен отправиться в Восточную Пруссию? – упавшим голосом уточнил Роммель, понимая, что в глазах этого полковника, своего бывшего ученика, он унижен.

– Тем же самолетом, которым прибыли из Африки. Сейчас его осмотрят авиатехники и заправят. Сейчас я распоряжусь.

– Вы – толковый офицер, полковник. В своей группе армий «Африка» я готов дать под ваше командование дивизию, чтобы сразу же представить вас к чину генерала.

– Благодарю за доверие, – как-то слишком уж сухо и, как показалось Роммелю, с плохо замаскированной иронией, произнес Ханке.

И тут Роммель понял, что он унизился еще раз, теперь уже перед самим полковником.

Сидя в штабе, Ханке прекрасно знал, в каком гибельном положении находится группа армий «Африка», и давно решил для себя, что до генеральского чина своего он способен дослужиться и здесь, в штабе, в центре Берлина. Поэтому предложение Роммеля он воспринял как неуместное заискивание наголову разгромленного командующего – перед полковником Генштаба.

Ханке уже не раз приходилось сталкиваться с тем, что боевые генералы и даже фельдмаршалы, начинали заискивать с ним в попытке заполучить хоть какую-то информацию о настроении Кейтеля, о планах Генштаба, о взглядах фюрера. Так что Роммель был не первым в его списке. Но все же это был не кто-нибудь, а сам Роммель!

– Послушайте, полковник, попросите фельдмаршала Кейтеля поднять трубку. Я все же хочу сказать ему несколько слов, хотя бы по телефону.

Ханке замялся, он-то уже считал этот вопрос закрытым. Но, конечно же, передал его просьбу Кейтелю.

– Слушаю вас, фельдмаршал Роммель, – вежливо, но подчеркнуто официально молвил начальник штаба.

– Очевидно, дежурный офицер неправильно информировал вас, фельдмаршал Кейтель. Я прибыл из Африки и хотел бы доложить вам…

– Это не имеет смысла, Роммель, – прервал его начштаба. – Я с интересом выслушаю вас, но лишь после того, как вас очень внимательно выслушает фюрер. Подчеркиваю: очень внимательно.

– Мне непонятно ваше поведение, фельдмаршал Кейтель!

– Вы все прекрасно понимаете, фельдмаршал. Вы, очевидно, забыли, что нашим Верховным главнокомандующим является фюрер. Вы ведь просились к нему с докладом в связи с последними вашими поражениями в Африке, не так ли? Так вот, фюрер воспринимает эти поражения очень болезненно. Как и все мы, в штабе Верховного командования вооруженных сил[44]. Мой вам совет: не теряйте зря времени, сегодня же отправляйтесь в «Вольфшанце», если только…

– Что «если только»? – спросил Роммель, чувствуя, что он вот-вот сорвется и нагрубит этому Лакейтелю, как с презрением именовали начштаба его же подчиненные, презирая фельдмаршала за угодничество перед фюрером, за неумение и нежелание отстаивать перед фюрером свое собственное мнение и мнение командующих группами армий и родами войск.

– Если только у вас не созрело иное решение того, как избежать позора африканского поражения, собственно, разгрома, – твердо молвил Кейтель и бросил трубку на рычаг.

Подойдя к машине, присланной за ним из штаба сухопутных войск, Роммель какое-то время топтался возле нее, словно опасался, что она начинена взрывчаткой. Впрочем, он бы не удивился, если бы узнал, что так оно и есть на самом деле.

Он был шокирован поведением и тоном Кейтеля. Этот негодяй специально отказывался принимать его – хотя, конечно же, обязан был, дабы не попасть впросак. Сначала он хотел увидеть реакцию на появление в рейхе и на доклад Лиса Пустыни самого фюрера, дождаться его выводов, а уж затем решать для себя: принимать Роммеля в своем штабе или не принимать?

– На аэродром, – приказал он водителю, стоявшему навытяжку у открытой для Роммеля дверцы и молчаливо созерцавшему, как фельдмаршал неприкаянно мается у передка его «мерседеса».

– Но вы все еще не в машине, господин фельдмаршал.

5

Корабли уходили на закате. Овеянное песками африканское солнце угасало на огромной жаровне пепельно-бурого перевала, неохотно уступая прибрежное взгорье и подковообразную синеву залива прохладному морскому ветру.

– В шторм уходим, – невозмутимо проговорил командор Аугштайн, с трудом проталкивая свои слова сквозь дребезжащую хрипоту обожженной шнапсом и ливийской жарой глотки. – Не мешало бы переждать вон за тем скалистым мыском, – указал мундштуком трубки на заползающую в залив скалистую гиену. – Самые сильные удары придутся на его оконечность.

– Какой еще шторм? Это не шторм, это дер-рь-мо! Если мы задержимся здесь, то завтра у этого мыска будут чернеть только остовы ваших судов. – О чем бы ни шла речь, слова оберштурмбаннфюрер Шмидт произносил с такой циничной брезгливостью, словно избавлялся от них, как от муторной нечисти. Кроме одного, незаменимого, которое оберштурмбаннфюрер умел преподносить миру так, как позволял себе делать это только он: «дер-рь-мо!» При этом произносил он его всегда с каким-то странным подобострастием.

Выбритое, выпестованное восточными кремами лицо его не знало иного выражения, кроме все того же брезгливого, презрительного снисхождения. Весь окружающий мир фон Шмидт воспринимал так, как способен воспринимать его истинный аристократ, случайно забредший в район городских свалок.

– Вы, как всегда, преувеличиваете, подполковник, – так и не запомнил эсэсовское название его чина командор.

– Мы ведь с вами не в германском порту, под прикрытием авиации и береговых батарей. Завтра англичанам уже будет известно, что за груз на наших линкорах и почему нас прикрывают два эсминца. И тогда могилы наши окажутся усыпанными золотом.

– Уверен, что они знали об этом еще вчера, – раздраженно сплюнул за борт командор.

– Если бы это было так, англичане растерзали бы вас еще до моего прибытия.

На борт флагманского линкора оберштурмбаннфюрер ступил только два часа назад, но его присутствие уже начинало раздражать Аугштайна. Как и вездесущесть эсэсманов из его охранного отряда.

– Просто они еще не поняли, сколько здесь всего. И основные силы их заняты сейчас в Тунисе.

– Кстати, команде известно, что именно погружено на корабли?

– Преувеличиваете, подполковник.

– Никто, кроме вас?

– Сказать, что я знаю – тоже преувеличение.

«Тем лучше. Меньше придется убирать, заметая следы», – брезгливо обронил про себя Шмидт.

Оглянувшись, он увидел подполковника Крона, представлявшего здесь фельдмаршала Роммеля. С тех пор когда командующий узнал о его встрече с Гиммлером, он уже действительно не доверял ему. И даже не пытался это скрывать.

«Очевидно, этот вермахтовец думает сейчас о том же: как избавиться от тебя», – желчно ухмыльнулся оберштурмбаннфюрер.

– Вас не укачивает, господин подполковник? – иронично поинтересовался он, стараясь не очень-то выплескивать свою брезгливую ироничность на голову этого располневшего, безбожно потеющего коротышки.

– Н-нет. – В июне сорок первого Крон был контужен на Восточном фронте, где-то в районе Бреста, и с тех пор оставался загадочно молчаливым и ритуально немногословным. – П-по-настоящему н-нас начнет «укачивать» в Италии, когда будем пробиваться к тайникам и когда за нами начнется охота, как за перепелами.

– Как всегда, преувеличиваете, подполковник, – заметил командор, на сей раз безмятежно сплевывая себе под ноги. Он плевался везде и всегда, причем делал это с каким-то совершенно необъяснимым наслаждением, выражая своими плевками целую гамму чувств и отношений к собеседнику, событиям, всему окружающему миру. – И позволю себе напомнить, господа, что вы находитесь на корабле, командовать которым поручено мне. А я не потерплю…

Этот рослый мрачный тип, с прыщеватым и мертвецки бледным, словно бы напрочь отмороженным лицом, знал, что говорил. Он уже понял, что подполковник со своими вермахтовцами представляет здесь интересы Роммеля, а оберштурмбаннфюрер со своими черномундирниками – Гиммлера. И на каждом из линкоров было по десять солдат подполковника и по пять солдат Шмидта. Они-то и составляли отряд, который должен был отвечать за сохранность контейнеров на море и суше.

Зачем понадобилось дробить охрану на два отряда с двумя подполковниками во главе, этого командор понять не мог. Но что поделаешь, у береговых крыс все делается не по-человечески. Аугштайн не желал вмешиваться в их грызню, но в то же время твердо был намерен не допустить, чтобы они схватились еще здесь, на борту линкора «Барбаросса».

Как командор, он мог бы сформулировать напоминание и порезче. И, несомненно, сделает это, как только почувствует, что оба пехотинца явно преувеличивают свое значение на борту.

Передовой эсминец сопровождения уже вышел за гряду мелких скалистых островков и, развернувшись бортом к «Барбароссе», начал не спеша выползать в открытое море. Сейчас он напоминал волка-вожака, который, выводя свою стаю из бора, опасливо обнюхивает окрестности. Второй эсминец, которому надлежало заключать кильватерный строй, держался пока чуть в сторонке, между двумя линкорами, как бы прикрывая их с более открытой стороны бухты.

– У меня такое предчувствие, что наш «золотой» караван уходит не к берегам Италии, а в небытие, – не удержался Крон.

– Судьба любого пиратского клада всегда была страшной и таинственной, – воинственно согласился Шмидт.

– Почему пиратского? Фельдмаршал изъял эти драгоценности в виде приза победителя, в виде компенсации за наши потери.

– Можете называть его «африканским» или «сокровищами фельдмаршала Роммеля»[45]. Суть от этого не изменится.

– И все же впредь я просил бы не называть эти сокровища пиратскими, – напыщенно потребовал Крон, – поскольку это задевает честь мундира фельдмаршала Роммеля и многих связанных с ним офицеров.

– Фельдмаршалу Роммелю достался такой мундир, что ему уже ничто не угрожает.

– Опять же преувеличиваете, господа, – натужно прочистил глотку командор и тут же по внутреннему переговорному устройству приказал увеличить скорость корабля, а команде – занять места согласно штормовому расписанию.

6

Гиммлер не был настолько проницательным, чтобы знать, о чем размышляла, лежа рядом с ним в постели, комендант лебенсборна «Святилище арийцев», какие амбициозные послевоенные планы она выстраивала. Зато он прекрасно понимал, что сегодня с ним вновь произошло то же, что очень часто происходило, как только он оказывался в постели с женщиной.

Довольно бойко затащив в нее Эльзу, он вдруг почувствовал свою абсолютную беспомощность. Комплексом половой неполноценности Генрих страдал с ранней юности. Этот комплекс не раз служил поводом для очередного семейного разлада, особенно во времена его «неполноценного сожительства» – как он сам иронично называл годы своей супружеской жизни – с первой женой, Маргой Куцерцовой. Годы, которые были для него годами сексуального унижения и даже уничтожения.

Уже через неделю после своей женитьбы на этой медсестре, которая на семь лет была старше его, Гиммлер понял, что совершил роковую ошибку. Марга оказалась слишком опытной во всяческих постельных тонкостях, чтобы он мог чувствовать свое превосходство не только в постели, но и в доме вообще; и слишком злоязыкой, чтобы деликатничать в тех случаях, когда появлялась возможность откровенно поиздеваться над ним.

Генрих до сих пор помнит, что со временем ощущение собственной половой беспомощности стало для него совершенно невыносимым, и на свою высокую супружескую кровать он взбирался с такой угрюмой обреченностью, словно восходил на эшафот[46].

Окончательно разочаровавшись в мужских достоинствах супруга, Марга позволяла себе столь же убийственно относиться и к любым его мечтаниям, любым попыткам сделать какую бы то ни было карьеру.

Следовать по стопам отца, работавшего директором школы в городке Ландсхуте, Генрих, по мнению жены, не способен был уже хотя бы в силу всякого отсутствия педагогических способностей. Побывать в армии он уже успел, но и в ней тоже не прижился. А попытки мужа приобщиться к политике, находясь в организации «Знамя Империи» под покровительством капитана Рема, Марга воспринимала с горькой иронией женщины, давно и безнадежно уставшей от причуд своего супруга – закоренелого неудачника.

Однажды, в порыве отчаянной усталости, она бросила Генриху пачку денег и сказала: «Займись-ка ты, дружок, откормом цыплят. Кажется, это все, на что ты способен. По крайней мере, буду знать, что муж мой при деле»[47].

Но с цыплятами у будущего вождя Черного Ордена СС тоже ничего не получилось. Как потом и с плантациями лекарственных трав, из которых Марга собиралась приготавливать свои колдовские снадобья, мечтая о собственной аптеке. Казалось бы, все, круг его мечтаний и метаний замкнулся, и впереди маячили лишь годы прозябания рокового, как нарекла его Марга, неудачника.

Когда жизнь его приобрела все формы самоубийственной безысходности, одна старушка с глазами отставной ведьмы, помогавшая Гиммлеру управляться с цыплятами, посоветовала ему обратиться к объявившейся в этих местах какой-то странной гадалке. Гиммлер несколько дней подряд отказывался последовать ее совету, однако старушка становилась все настойчивее и наконец добилась своего.

«Я и сама вижу, что судьба у тебя будет великой и страшной, – сказала она уже после того, как заручилась согласием Гиммлера, – однако постичь ее не в силах. Провинилась я перед высшими силами, отобрали у меня дар провидчества».

Смуглолицая красавица с вьющимися черными волосами встретила Гиммлера в чердачной комнатке, которую она снимала у венгерских эмигрантов, усадила за стол напротив себя, поставила перед ним какую-то настойку из трав и приказала:

«Пей, Черный Генрих, и говори. Обо всех своих неудачах, обо всех мытарствах души и тела. Делай несколько глотков, говори, и снова несколько глотков. Прежде всего, тебе, Черный Генрих, надо выговориться. Только не вздумай что-либо скрывать, пусть даже это будут убийственные насмешки твоей жены или твое любовное бессилие».

«Но мне сказали, что вы – гадалка! – возмутился Генрих. – Если вы действительно гадалка, то и гадайте на чем-нибудь: на зеркальце, по руке, на картах».

«Не гадалка я – это уж точно. Но кто я на самом деле, тоже не знаю. Не дано мне знать, кто я, Черный Генрих. Но одно я знала: рано или поздно ты должен был прийти ко мне».