Александра – наказание Господне Мельникова Ирина

17

В кабинете почти ничего не изменилось. Разве только больше свечей горело и на столике не громоздились бутылки. Теперь Саша смогла получше рассмотреть комнату. Еще в тот раз она поразилась обилию книг в тяжелых старинных шкафах. Увесистые тома в толстых обложках, в потемневших от времени переплетах лежали и на большом столе, по многочисленным закладкам девушка поняла, что с ними постоянно работают. Стопка исписанных бумаг, которые Адашев просматривал перед ее приходом и спешно отложил в сторону, стоило учительнице переступить порог, была, очевидно, тем важным докладом, над коим, по словам няньки, он трудился в последнее время.

Князь был одет по-домашнему, в бархатную стеганую куртку, украшенную по обшлагам и вороту тонким витым шнуром. В этой одежде он выглядел не таким суровым, но внутреннее напряжение, сковавшее Сашу с момента его появления в классной комнате, до сей поры не отпускало ее.

– Прошу вас, проходите! – Адашев вышел из-за стола и показал ей на кресла, стоявшие у камина.

Князь устроился неподалеку. Мягкие тени скользили по его лицу, на мгновение Саше показалось, что давным-давно она уже сидела в этом кабинете, в том же самом кресле, только глаза мужчины, наблюдавшего за ней сейчас с едва заметной улыбкой, лучились любовью и счастьем. Она смело взглянула на него, и опять Адашев испытал некоторую неловкость и даже замешательство. Те же чувства охватили его в далеком детстве, когда заданный урок никак не укладывался в голове, занятой заботой о том, как избежать отцовского наказания за очередную проказу или выпроситься у матушки в ночное.

– Хочу признаться вам, мадемуазель Александра, – прервал молчание князь, – что весьма удовлетворен вашим пребыванием в доме. За последнее время я не получил ни одной жалобы на мальчиков, да и внешне они, несомненно, выглядят лучше и здоровее. Мне доложили, что вы много времени уделяете прогулкам на свежем воздухе, а сегодня днем я оказался свидетелем вашего катания на коньках и весьма доволен этим обстоятельством. Одно меня удивило. По-моему, не стоит женщинам заниматься расчисткой катка, на это у меня есть дворник...

– Извините, князь, что я вас перебиваю, но мы обходимся без дворника, дети обычно сами расчищают каток, с нашей помощью, конечно, но я не считаю физический труд вредным для женщин или детей.

– Что ж, вам виднее! – Адашев потер лоб кончиками пальцев, словно собираясь с мыслями. – Вы позволите мне и Павлу иногда пользоваться катком?

Саша в недоумении подняла брови:

– Вы считаете, что я могу вам что-то запретить? Ради Бога, пользуйтесь им в любое время, но лучше, когда там не будет детей, иначе никакого удовольствия вы не получите.

– Я это понял, когда наблюдал сегодняшнее столпотворение. И как у вас хватает терпения выносить этот гам?

– Я получаю хорошее жалованье.

Князь улыбнулся:

– Не требую у вас полного отчета, но сознайтесь, как вам удалось выдержать экзамен на выживание? Я ведь не зря предупреждал, что сыновья у меня большие озорники.

– Не более чем все дети в этом возрасте. У меня есть свои приемы, которые я не хотела бы раскрывать. Вы, по-моему, с интересом наблюдали за уголком живой природы в классной комнате. Дети учатся присматривать за животными, которые они пытались использовать в несколько иных целях.

– Я вас прекрасно понимаю, из добрых побуждений вы решили их не выдавать. Ну что ж, посмотрим, сумеют ли мальчики оценить это. Скажите, завтра помимо занятий по географии, чем вы хотите заняться с детьми?

– Собирались прогуляться по лесу. Мы приглядели хорошую поляну, на которой хотели бы выстроить вначале иглу, а потом настоящую снежную крепость. На Рождество проведем там сражение «Взятие Суворовым крепости Измаил».

Адашев, прикинув время, оставшееся до Рождества, подумал, что борзой Верменича так и не суждено будет поселиться в его псарне. Но вслух сказал другое:

– Насколько я помню, иглу – это жилище самоедов. Неужели вам и их детей приходилось воспитывать?

– Извините, ваша светлость, но если ваши сыновья унаследуют и ваше чувство юмора... – гувернантка поджала губы. – Надеюсь, я ответила на все ваши вопросы и могу уйти к себе?

– Я прошу вас остаться еще на несколько минут. Мне бы хотелось более подробно узнать о вашем прошлом. Например, интересен факт вашего знакомства с семейством Волоцких...

– Я некоторое время была учительницей дочери графа.

– Вы жили за границей?

– Почему вы так решили?

– Мне известно, что Волоцкие совсем не давно вернулись в Россию...

– Да, я жила некоторое время в Европе.

– А в России вам не пришлось с ними увидеться?

– Конечно, я как раз гостила у них, когда услышала о том, что вы ищите гувернантку для своих сыновей.

– Я надеюсь возобновить знакомство с графом Василием и графиней Ольгой. Они интересные, милые люди...

– К сожалению, графиня умерла три года назад.

– Не может быть! – Адашев вскочил с кресла и, нервно потирая руки, прошелся по кабинету. – Молодая, прелестная женщина и вдруг умерла!

– Лихорадка никого не щадит, ни мужчин, ни женщин.

Князь удрученно покачал головой.

– Жаль, очень жаль, но неисповедимы пути Господни, и мы бессильны перед его волей! Он вновь опустился в кресло. – Их дочь Александра, надеюсь, в добром здравии? Один мой приятель, да вы его знаете, Павел Верменич, собирается нанести им визит в скором времени и приглашает меня сопровождать его. Он горит желанием познакомиться с молодой графиней и, если повезет, предложить ей руку и сердце...

От неожиданности Саша побледнела, тело ее сковало холодом. Каким-то замороженным голосом она произнесла:

– Граф без предварительного приглашения никого не принимает, и насколько я знаю, графиня Александра собиралась на всю зиму в Петербург.

– Тем лучше. – Князь взял со стола колокольчик и позвонил.

На пороге появился Прохор, и Адашев велел принести чай. Саша вздохнула. Допрос затягивался, кабинет уже не казался ей таким уютным, а его хозяин – доброжелательным. Откуда вдруг этот интерес к ее семье? Или он узнал о затеянной ею авантюре и теперь играет с ней в кошки-мышки?

Прохор принес чай. Еще месяц назад Саша и думать не думала, что будет сидеть за одним столом с Кириллом Адашевым, спокойно разговаривать с ним, холодея от страха, что ее вот-вот разоблачат.

Князь, узнав о предполагаемом отъезде графини Волоцкой в Петербург, казалось, потерял к ней интерес, принявшись выспрашивать учительницу о ее семье. И опять Саше пришлось заняться безбожным враньем. Хотя они и продумали с Серафимой свою легенду до мельчайших подробностей, некоторые вопросы поставили ее в тупик. Князю вздумалось узнать, как она оказалась за границей, если ее родители к этому времени окончательно разорились. Пришлось срочно выдумывать историю про тетку, оставившую небольшое наследство, позволившее Александре не только побывать во Франции и в Испании, но и получить хорошее образование, и только Июльская революция 1830 года заставила ее покинуть Париж. Это замечание вызвало новый град вопросов, князь, наверное, окончательно замучил бы ее, если бы Саша не возмутилась:

– Ваша светлость, вы, возможно, считаете, что я была в первых рядах мятежников и сама общалась с королями? К вашему сведению, я покинула Париж в первые дни восстания и знаю о нем в основном из газет.

Адашев, похоже, смутился:

– Простите, но из российских газет мы вообще ничего толком не поняли. После событий двадцать пятого года на сообщения о волнениях в Европе наш Цензурный комитет наложил табу. – Он посмотрел на часы. – Кажется, я действительно злоупотребляю вашим временем и терпением, но наша беседа еще раз показала, что оно у вас безмерно. – Поднявшись, князь подал руку Саше. – Позвольте поблагодарить вас за вечер. Давно уже у меня не было такой интересной собеседницы. – Он склонился к ее руке. На мгновение ему показалось, что гувернантка в испуге отдернет ее. Адашев усмехнулся про себя. По всей вероятности, ей никогда не целовали руки и вечер наедине с мужчиной тоже для нее в диковинку...

Тихонько подойдя к своей постели, Саша зажгла свечу и осторожно приподняла одеяло. На сей раз там ничего не было. Девушка облегченно вздохнула, по правде сказать, ей уже надоели каверзы неистощимого на выдумки Андрея. Хотя сегодня она несколько раз ловила на себе его взгляд. Юный князь смотрел с одобрением и уже с явным интересом выслушивал ее рассказы по истории и географии. С гораздо меньшим пылом он занимался письмом и арифметикой, а более всего полюбил их прогулки в парк, лес, по берегу озера. Младший Илья охотно рисовал и мог часами наблюдать за ежами, которых братья запустили учительнице и Серафиме под одеяло на вторую ночь пребывания девушек в княжеском доме.

Да, приручить мальчишек оказалось гораздо легче. Саша вспомнила, с каким восторгом они приняли ее предложение построить крепость изо льда и снега. Весь вечер рылись в книгах, пока не нашли гравюру с изображением крепости Измаил и иглу, ей пришлось пообещать сыграть с ними в эскимосов, но без ужина из строганины, которую они приготовили из замороженной семги, странным образом перекочевавшей из ледника в детскую. А сегодня утром Андрей попытался запрячь в санки дворовых псов, но ничего из этого не вышло. Пряча покрасневшие глаза, он решил согласиться с учительницей, которая с самого начала предсказала ему неудачу: северных собак учат бегать в упряжке с раннего возраста. Особо ценятся сильные вожаки, за них эскимос отдает столько же пушнины и оленей, сколько за жену.

...Саша распустила тугой узел, стягивавший ее волосы целый день, тщательно расчесала их и заплела в косу. Какое все-таки удовольствие хотя бы на ночь избавиться от опостылевшего чепца и дурацкого платья! Во время вечернего разговора с князем она особенно остро ощутила свою ущербность, сотворенную собственными руками. Зачем обманывать себя и Серафиму, что ей глубоко безразлично, как князь относится к ней. Ей не нужна его жалость, претит этот вежливый интерес и сдержанные похвалы. Однако не стоит надеяться, что Кирилл Адашев сможет полюбить страшненькую и нелепую в своем одеянии гувернантку.

Потушив свечу, графиня нырнула под одеяло, и в тот же миг что-то влажное звонко шлепнулось ей на лоб, обдав холодными брызгами. Вскрикнув, она соскочила с постели. Быстро зажгла свечу. На подушке расплылось мокрое пятно, а рядом лежал разорванный бумажный пакет, закрепленный длинной бечевкой, этакое водяное «ядро» – итог ее дневного рассказа о соревнованиях юных индейцев на точность броска. Только вместо рыбьего плавательного пузыря Андрюшка воспользовался бумагой, а целью послужил ее лоб. Из детской донеслось сдержанное хихиканье.

Саша, накинув халат, вошла в детскую, присела на постель негодника.

– Андрюша, как ты думаешь, я сегодня устала? – Мальчик не ответил, быстро свернувшись калачиком. – Я не говорю о том, что дурно мешать уставшему человеку отдыхать. Меня интересует одно: ты хочешь, чтобы я, как и мистер Олдебраун, покинула усадьбу?

– Нет-нет, – вскинулся на своей постели Илья. – Не смейте уезжать! – Отбросив одеяло, мальчик в длинной ночной рубахе босиком пробежался по ковру к постели брата, взобрался Саше на колени. Она обняла его, прижав к себе худенькое тельце. – Ты, Андрюша, негодяй! – продолжал выговаривать брату малыш. – Я ведь просил тебя не делать «бомбочку». Я завтра же скажу папеньке, что мадемуазель Александра из-за тебя хочет уехать.

– А ты гнусный шпион! – донеслось из-под одеяла.

– Только посмейте уехать! – вдруг всхлипнул Ильюшка, крепко обняв учительницу за шею. – Я тогда сбегу из дома и отправлюсь путешествовать!

– У, нюня! – презрительно проворчал Андрюшка, высунув голову из своего укрытия. – Маменькин сынок! Вечно у тебя глаза на мокром месте! – И угрюмо добавил: – Простите меня, мадемуазель Александра! Хотите, я завтра десять диктовок напишу и два раза холодной водой обольюсь, только не уезжайте! – И тут же поспешил оправдать свою готовность к завтрашнему подвигу: – Не думайте, что я боюсь папеньку. Просто никто кроме вас не будет строить с нами крепость.

– Спасибо, дружок! – Саша потрепала Андрея за вихор. – Выходит, и я могу быть для тебя полезной! – Она отнесла малыша в постель и, склонившись, поцеловала в лоб. Илья вновь всхлипнул и, обхватив ее за шею, поцеловал в щеку, шепча:

– Побожитесь, что никогда не уедете! Я папеньку завтра попрошу, чтобы он не брал другого учителя.

– Ильюша, милый мой! – Саша, погладив ребенка по шелковистым волосам, печально улыбнулась. – Ты должен знать, что я не смогу быть вечно рядом с тобой. Пройдет еще пять лет, тебя отправят учиться, и гувернантка уже не будет нужна. – Она вновь поцеловала малыша, укутала его одеялом и вернулась к постели старшего брата. – Спокойной ночи, Андрюша!

– Почему вы никогда не целуете меня на ночь, как Ильюшку? – прошептал мальчик, взяв гувернантку за руку и прижавшись к ней щекой.

– Я думала, тебе это неприятно, – шепотом ответила Саша и поцеловала маленького упрямца. – Спи спокойно! Не забывай, завтра мы должны многое сделать.

– Я. помню, а холодной водой все равно два раза обольюсь.

– Это будет просто замечательно! Граф Суворов, когда готовился к взятию Измаила, тоже два раза в день обливался – утром и вечером...

Серафима так и не проснулась, а Саша долго ворочалась, вспоминая сегодняшний разговор с князем и не ведая, что он занят тем же самым, только не в постели, а в кресле у камина. После ухода гувернантки он пытался работать, но, выкурив трубку, почувствовал легкое головокружение и неприятную сухость во рту. Пришлось отставить почти готовый доклад, и, плеснув в бокал вина, Кирилл устроился возле огня. Странная идея пригласить мадемуазель в кабинет и болтать с ней около двух часов не давала ему покоя. Никогда в жизни князя не интересовали гувернантки. В детстве он их слегка побаивался и потому не любил. Во взрослой жизни воспринимал как неизбежную часть воспитания сыновей. Ни одну из гувернанток не помнил в лицо или по имени, испытывая лишь досаду при поисках новой воспитательницы.

Однако эта особа беспокоила Адашева с первого ее шага в его кабинете, и только этим он мог объяснить свой интерес. То она отвечала на вопросы коротко и смущенно, а то вдруг не выдерживала, и князь получал мгновенный жалящий удар в ответ на дотошное выпытывание каких-либо подробностей из ее прежней жизни. Мадемуазель была, несомненно, умна и мальчишек сумела прибрать к рукам, но что-то в ее поведении настораживало Адашева: и не собственные чувства при прикосновении к ней или желание увидеть ее в другом, более приятном глазу, наряде и без чепца, а что-то иное, чему он не мог найти объяснения. Мысль эта засела у него в голове с того момента, когда он увидел ее на катке.

Допив вино, Адашев позвонил в колокольчик. Агафья принялась выговаривать ему, что поздно уже, а он все не спит, но князь, недовольно нахмурившись, велел ей сесть в кресло и подробно рассказать обо всем, что происходило в доме за последние две недели.

18

Через несколько дней Верменич и князь спешились вблизи поляны, на которой вчера до самых сумерек кипела работа. Андрюшка, Илья и их деревенские приятели подтаскивали в корзинах снег, возчики подвозили на санях лед, который на озере пилили два мужика, а еще четыре мужика выкладывали из ледяных кирпичей стены крепости, заделывая промежутки и неровности мокрым снегом. Мадемуазель Александра на плане, расчерченном на большом листе бумаги, пыталась доказать что-то лохматому бородачу, но тот недовольно бурчал себе под нос, тыкая пальцем в чертеж.

Каждый день после обеда Кирилл Адашев, точно на службу, спешил к поляне, наблюдая, как поднимаются стены крепости, вырисовываются башни с бойницами, растет крепостной вал... И каждый день он заставал одну и ту же сцену спора гувернантки и упрямого мужика. По вечерам перед сном мальчики взахлеб рассказывали отцу, как Ванька набил себе синяк, споткнувшись о ледяную глыбу; а у дядьки Трофима родилась на днях дочь, и он выпил по этому поводу, а наутро уронил дядьке Семену на ногу кувалду, которой отбивал куски льда, и бедный дядька Семен, хромая, удалился в лес, чтобы там хорошенько высказаться о дядьке Трофиме. Князь узнал, что мадемуазель Александра строго-настрого запретила мужикам ругаться и теперь они при случае говорят друг другу «елки-моталки», и Андрюша то же говорит Илье иногда...

Сегодня утром ударил мороз, и работы на время прекратились. Алтай, сопровождавший хозяина, разведал все закоулки, оставив там собачьи метки.

Павел умудрился залезть в иглу, позвав за собой Кирилла. Адашев с трудом протиснулся внутрь и рассмеялся:

– Сюда мы забрались, а вот как назад будем выбираться? Не дай Бог, развалим хижину! Не сносить нам тогда головы, Павлуша!

– Чего ты беспокоишься? Сами развалим, сами и слепим!

– Не скажи, я тут наблюдал, как мальчишки ее делали. Кирпичи из снега особой формы вырезали и по спирали их выкладывали.

– По мне, ты не столько сломать боишься, как того наказания, что за этим последует, – молвил с ехидцей Верменич, доставая трубку. – Неужели эта строгая мадемуазель и тебя коленями на горох ставит?

– Никого она не ставит и даже линейкой по рукам не бьет, но мальчишки только ей в рот и смотрят: «Мадемуазель сказала то, мадемуазель сказала это...» А я, выходит, уже не авторитет?

– Выходит так, Кирюша! Большую власть, как погляжу, взяла. Я тут давеча приехал, смотрю, вся дворня носится по дому с какими-то ушатами, ведрами, тазами, пару кругом, как в бане. Оказывается, твоя Александра заставила их прошпарить тараканов на кухне и в людской, дескать, эти твари болезни всякие разносят. Я посмотрел-посмотрел и приказал своей экономке такую же операцию у себя произвести...

– Тараканы что! Вчера приходит дворецкий с плотником в мой кабинет и говорит: «Мадемуазель Александра велела все форточки отдраить и по утрам комнаты не менее получаса проветривать». И смотрит на меня. Я спрашиваю: «Ну и как, отдраили?» – «Только у вас, барин, осталась». Теперь вот каждое утро кабинет свой проветриваю, от этого или нет, а голова вечерами перестала болеть.

Павел, кряхтя, повернулся на бок и посмотрел на темнеющее в потолке отверстие:

– А вдруг, как и вправду, отсюда не выберемся! Завтра вынесут из этой чертовой иглу два скрюченных замороженных трупа. Не знаю, как тебе, но мне совсем не улыбается превратиться в крендель с усами. Давай выбираться отсюда скорее!..

Вечером того же дня Кирилл Адашев возвращался от Павла. Он пустил Тамерлана шагом по узкой проселочной дороге, по сторонам которой громоздились высокие сугробы. Дорога, разбитая крестьянскими санями, возившими дрова и солому с полей, блестела под нарождающимся месяцем, окруженным слабым мерцанием, что предвещало долгие морозы. Огромная звездная река, которая здесь звалась Чумацким шляхом, рассекала пополам бескрайний черный бархат неба, на котором жемчужными ожерельями светились далекие таинственные звезды...

Тепло от выпитого портера приятно согревало душу и тело. Впервые за много дней князь позволил себе расслабиться и до сих пор улыбался, вспоминая шутки Павла. Кирилла удивило, что старый товарищ ни разу не проехался по поводу его будущей женитьбы на Полине и даже ее кузена помянул лишь пару раз, так же как и графиню Волоцкую. По поводу последней князь предполагал, что это очередной треп, Верменич никогда не соберется с визитом к Волоцким. И не только по причине чрезмерной отдаленности их поместья от сих благословенных мест, но и потому, что женитьба на барышне с богатым приданым сулила ему перемену в образе жизни и полную потерю независимости, что для него было смерти подобно.

Дорога миновала широкую ложбину и поднялась на пологий холм, с которого был виден его дом. Свет горел в одном или двух окнах. Все уже спят, только нянька сидит за своим бесконечным вязанием и ждет его возвращения. Встретит его непременным ворчанием, а потом будет поить чаем и рассказывать сегодняшние новости.

Адашев вздохнул. Будет ли Полина так же внимательна и заботлива, не делает ли он непоправимую ошибку? Как ни отбивался он от нападок Павла, как ни убеждал себя, что баронесса лучшая для него партия, странная неудовлетворенность собой тревожила его постоянно. В последнее время ему опять стала сниться девушка с ясными синими глазами. Он пытался догнать ее, спросить нечто важное, но незнакомка всегда ускользала... Адашев просыпался, курил среди ночи, сердясь на самого себя.

Сегодня приятели вспоминали ярмарку, Верменич в лицах изображал участников занятной баталии. Нахохотавшись, они, не сговариваясь, вернулись к делам нынешним. Отхлебнув вина, Павел глубокомысленно посмотрел на товарища.

– Кирилл, тебе не кажется странным, что при твоей страшненькой гувернантке в горничных такая бесподобная красавица? Насколько я знаю, ни одна женщина на свете не позволит находиться рядом с собой красивой подруге, а тем более служанке.

– Павел, я поражаюсь твоей способности замечать красивых женщин даже среди слуг. Я и внимания не обратил на нее. Знаю, что рыжая... – пробормотал князь.

– А помнишь, я тебе рассказывал про таких вот рыжих, да еще с зелеными глазами? Всегда мечтал влюбиться в подобную женщину!

– Ты, друг, влюбляйся, да знай меру и на мою территорию не шастай, тем более что эта девица не мне принадлежит. Представляю, если хозяйка узнает, что ты с ее горничной шашни завел!.. – предостерег Адашев.

– Какие шашни! Она даже шуток не принимает, – тяжело вздохнул Верменич, – такая девка неуступчивая попалась!

– Жалуешься, что служанка дала тебе отворот поворот? – Князь рассмеялся. – Надо же! Впервые в мировой истории бравый покоритель женских сердец получил полный refus[29]. И от кого? От крепостной девки!

– Во-первых, она вольная, во-вторых, когда я попытался ее за щечку ущипнуть, она мне такой разнос устроила, да еще на прекрасном французском языке. «Вы, – говорит, – барин, держитесь от меня подальше, а то я за себя не отвечаю!» Ну, я смехом, смехом тесню ее аккуратненько в угол, а в руке у нее поднос был. Она горячий шоколад твоим мальчишкам в детскую несла. Она этот поднос опускает на столик, поворачивается и как глянет на меня своими глазищами! Я голову и потерял! Хватаю ее в охапку, хочу поцеловать, и тут она так двигает мне кулаком под ребра, что я уже три дня без лакея одеться не могу.

– То-то я смотрю, ты эти дни сам не свой. Мой совет: оставь ее в покое, не хочется мне осложнений из-за твоих шашней.

– Скажи лучше, что боишься своей гувернантки. Я уже наслышан о твоем интересе к ней: разговоры частые ведешь, в книгах разрешаешь рыться, даже комнату отдельную выделил. Неужели клинья под нее подбиваешь?

– Побойся Бога, Павел! Она умная девушка и заслуживает лучших условий.

– Смотри, Кирюша, как бы у тебя осложнений не было! И не со мной, а с Полиной. Она ведь не потерпит женщины, которой ты уделяешь внимание. Чует мое сердце, это просто так не кончится...

...Кирилл свистнул Алтая, рыскавшего у дороги, и направил Тамерлана по направлению к дому. Пес, виляя хвостом, выскочил на дорогу, присел на задние лапы и вдруг, взвизгнув, помчался в обратную от хозяина сторону. Адашев, натянув поводья, в недоумении оглянулся. Быстрым галопом его нагонял всадник. Даже в ночной темноте Верменича ни с кем нельзя было спутать. С веселым гиканьем он подскакал к товарищу и осадил Шалого, подняв его на дыбы:

– Черт возьми, Кирилл! Я думал, ты уже в объятиях Морфея наслаждаешься!

– А ты с чего вдруг решил по темноте кататься? Хмель из башки выветриваешь?

– Нет, ты не поверишь, но стоило тебе уехать, так мне душу заломило! Ну, просто невмочь до утра терпеть! Вот и вздумалось к тебе поехать! Авось не прогонишь? Не откажешь в приюте одинокому страдальцу?

– Куда от тебя денешься? Признайся, у тебя только душу заломило или кое-что еще? – усмехнулся князь. – Учти, комнату тебе приготовят подальше от детской, чтобы ты свою зеленоглазую красавицу реже видел и мальчишкам дурной пример не подавал.

– Кирилл, – укоризненно покачал головой Павел. – Не настолько я плох, как ты обо мне думаешь. И мальчишек твоих люблю, как своих. Разве я позволю себе скотство на их глазах? И Серафиму не трону. Бог с ней! Зачем нам портить отношения из-за какой-то девки. – Он глубоко вздохнул. – Но глаза у нее, Кирюша, замечательные! Я сроду таких не видел!..

Алтай, вьюном крутившийся под ногами лошадей, выскочил на крутой взгорок в стороне от дороги и принялся неистово лаять. Словно в ответ на его лай, впереди послышалось приглушенное расстоянием ржание лошадей и окрики ямщика. В полуверсте от всадников показалась несущаяся во весь опор тройка, запряженная в легкую кибитку. Друзья привстали в стременах, пытаясь разглядеть, куда она повернет: к усадьбе или промчит дальше по тракту. Нет, повернула к дому. Друзья переглянулись и без слов поняли друг друга – баронесса Полина Дизендорф пожаловала в Адашево с очередным визитом...

– А ну давай, давай! Шибче, шибче! – закричал Павел и пришпорил Шалого.

Всадники взяли с места в карьер и, пригнувшись, ринулись за экипажем. Тамерлан вынес князя почти на два корпуса вперед, но в тот момент, когда Кирилл обернулся, крича посрамленному приятелю нечто торжествующее, конь неожиданно метнулся в сторону, поднялся на дыбы и вдруг резко повалился на бок. Князь почувствовал, как его переворачивает в воздухе. Он увидел над собой небесный купол, с непостижимой быстротой скручивавшийся в гигантскую спираль. Свет звезд слился в одно ослепительно яркое пятно, из глаз посыпались искры, острая боль пронзила мозг, и тяжелая черная пелена накрыла Адашева.

19

Саша знала, что князь с утра уехал верхом и до сих пор не появлялся. Беспокойство няньки, утверждавшей, что он без предупреждения никогда не остается ночевать у Верменича, передалось и ей. Поначалу она принялась было читать книгу, выбранную в библиотеке. То ли свеча попалась коптящая, то ли ветер гудел в трубе слишком заунывно, но девушка отложила книгу и, кутаясь в пуховую шаль, подошла к окну. Под ее комнатой находился кабинет князя, и Саша надеялась, что по пятну света на снегу она сможет узнать о его возвращении.

С каждым днем Саше становилось все труднее и труднее. Хотелось видеть князя, думать о нем все дни напролет. Во время занятий она часто ловила себя на мысли, что сравнивает, насколько сыновья похожи на отца, а однажды вечером, когда она пришла пожелать мальчикам спокойной ночи, девушке почудилось, что полусонный Илья тихо прошептал ей: «Мама!»

Но особенно невыносимо было ночью. Теперь у нее была своя комната. Серафиме Адашев положил отдельное жалованье, и она осталась в спальне рядом с детской. Днем девушки были настолько заняты, что не могли переброситься даже словечком. Раньше душу отводили перед сном, но теперь и эти тайные беседы прекратились. Лишь изредка, улучив минутку, Серафима забегала к ней, торопливым шепотом сообщая последние новости и сплетни, путешествующие по дому. Ожидался приезд баронессы, и вся дворня заранее к нему готовилась, теряясь в догадках, как долго она прогостит в Адашеве и останется ли на Рождество.

Праздники в имении отмечались с размахом. Огромную елку вмораживали в озерный лед, катались на тройках, устраивали гонки на санях и множество других развлечений, которые по традиции проводили князья Адашевы для своих крестьян и ближайших соседей. В этом году с нетерпением ждали новой забавы – взятие снежной крепости. По Сашиным эскизам швеи шили детям и взрослым амуницию, столяр резал ружья и шпаги, осталось только получить согласие князя и Верменича на роль Суворова и Юсуф-паши.

По росту Кирилл Адашев почти в два раза превосходил легендарного генералиссимуса, но Павел, хотя и был ниже, благодаря усам больше смахивал на турецкого главнокомандующего. Наконец мальчики решили, что высокий рост отца позволит подчеркнуть величие Суворова, а черные усы дяди Павла не дадут усомниться в национальности его персонажа. На том и сговорились.

«Товарищи по палатке»[30] Андрей и Илья развесили по стенам классной комнаты срисованные схемы и планы всех великих сражений русской армии на суше и на море, а любимейшим их занятием стала игра в солдатики. Князь как-то рано утром зашел в детскую и был крайне удивлен, что оба его отпрыска уже не спят, а вовсю рубятся на «Бородинском поле» из одеяла.

За три недели Саша многого добилась. В доме с ней считались, с нянькой они пили чай по вечерам, и Агафья постепенно поведала гувернантке не только свою долгую жизнь, но и рассказала то, как подрастал в этом доме Кирилл Адашев, великий озорник и всеобщий любимец. Потом на долгие годы он уехал в Петербург, учился в кадетском морском корпусе. Блестящим красавцем-офицером вернулся в имение, женился на одной из самых красивых и богатых невест губернии, но что-то не сложилось у молодых, князь опять надолго уехал, а княгиня, хотя и родила ему сыновей, все сохла да сохла и вскорости умерла.

У старухи слезились глаза, она беспрестанно вытирала их платком, вспоминая те страшные дни, когда тяжелораненого князя привезли в имение и она его кормила с ложки, день и ночь молилась за здоровье, втайне от докторов шептала заговоры и прикладывала к ранам мази и настои трав, которые помогли ее Кирюше больше, чем порошки и микстуры...

Прижавшись лбом к холодному стеклу, Саша вспоминала теплый взгляд карих глаз, обращенный на мальчишек, няньку, Павла Верменича, но только не на нее. При встречах Кирилл Адашев всегда держался сухо и учтиво, а если и позволял себе улыбку, то самую легкую, почти незаметную, но и ее Саша научилась угадывать по легкому подрагиванию губ и едва заметным лучикам морщинок у глаз. Но это бывало так редко! Она по пальцам одной руки могла пересчитать случаи, когда во время их разговора в глазах князя загорался слабый огонек интереса или одобрения.

Тяжело вздохнув, девушка отошла от окна. Тоска подтачивала не только силы, но и надежду на изменения в их отношениях. Она попалась в собственную ловушку. Еще месяц-полтора, а потом ей все равно предстоит возвращение домой, подготовка к весенним работам. К тому же Саша соскучилась по отцу и остальным домашним. Как же быть с возникшей вдруг привязанностью к мальчикам, к добрейшей Агафье, к старому парку и заснеженным просторам? Воображение рисовало прекрасные летние пейзажи, которые ей не суждено было увидеть, широкая водная гладь позволяла построить здесь легкую яхту и ходить под парусом, слушать, как легкие волны бьются о днище, как кричат маленькие озерные чайки, и следить за полетом ласточек-береговушек... Белые перья облаков так же невесомы, как и тополиный пух, что застрял в волосах ее любимого. Саша поднимается на цыпочки, обнимает его за шею, пытается сдуть пушинки, но Кирилл хохочет, и она падает в его объятия. Их губы сливаются в поцелуе, от нежности и любви к этому большому, сильному человеку у нее выступают слезы... и она вновь одна в своей комнате, а сладкий мираж рассеивается.

Саша прячется в теплую мягкую шаль, стараясь забыть ощущение жара, исходившее от его ладоней, жадные губы и шальной взгляд, по-мальчишески дерзкий и по-мужски настойчивый. Не стоит даже мечтать, что она сумеет занять в его сердце хотя бы крошечное местечко. Со дня на день в доме появится великолепная Полина Дизендорф, и, как поговаривают слуги, князь сделает ей официальное предложение. И тогда мадемуазель Александра навсегда покинет усадьбу и никто в мире, кроме Серафимы да еще, пожалуй, Екатерины, не узнает, на какой опрометчивый поступок решилась графиня Волоцкая из-за безответной любви к Кириллу Адашеву. Она вернется в свое имение и до скончания дней будет тосковать по его прикосновениям, по звукам голоса и улыбке, по сильным объятиям, которые она единожды испытала, и по поцелуям, которые никогда испытать не придется!..

Неясный шум внизу и быстрый топоток по коридору заставили Сашу подняться с кресла и прислушаться. Дверь распахнулась, на пороге появилась запыхавшаяся, испуганная Серафима:

– Ой, барышня, скорее! С князем несчастье! Только что Верменич его привез! А кровищи-то, кровищи!

– Господи! Как это случилось? – побледнела Саша, ухватившись за спинку кресла.

– Ничего не знаю, барышня! Верменич сам не свой, тоже весь в крови, а баронесса в обморок упала!

– О, Боже, выходит, и эта мадам здесь появилась!

– Да, только что приехала. С ней этот хлюст Кирдягин, а вас нянька просила срочно спуститься и помочь им!

Саша последних слов уже не слышала: добежав до лестницы на второй этаж, крикнула:

– Захвати мой саквояж и белый чепец! – Сама, как была простоволосая, в легком муслиновом платье, спустилась на первый этаж. Две перепуганные служанки затирали на полу вестибюля пятна крови и на ее молчаливый вопрос указали на комнату, в которой обычно визитеры ожидали приема у князя.

Саша рывком распахнула дверь и, на ходу засучивая рукава, довольно бесцеремонно растолкала людей, столпившихся над раненым. Князь лежал на полу, наспех сделанная головная повязка пропиталась кровью, Саше показалось, что Кирилл уже не дышит. Отчаяние на миг перехватило ей дыхание, прильнув ухом к мужской груди, девушка услышала едва различимые удары сердца. Приложив пальцы к шейной артерии, почувствовала, что пульс почти не прощупывается. Тяжелое дыхание людей, их испуганные глаза, торопливый шепоток мешали ей сосредоточиться, с яростью взглянув на Верменича, графиня прошипела:

– Посторонних отсюда вон! – Заметив протискивающуюся к ней Серафиму, повторила громко и твердо: – Всех, кроме вас и Серафимы, прошу незамедлительно покинуть комнату!

Верменич так же, как и Саша, стоявший на коленях у изголовья своего товарища, вскочил, и через минуту в комнате помимо них остались Агафья, баронесса и Кирдягин.

Постаревшая, с залитым слезами лицом Агафья приблизилась к Саше, опустилась на пол, обняла девушку за плечи и вполголоса запричитала:

– Сашенька, милая, что же теперь будет?

– Ничего страшного! – попыталась успокоить она старушку, но нянька зарыдала.

– А ежели помрет? Врач ведь из города до утра не поспеет!

– Не беспокойтесь! – подняла ее с колен Серафима.

– Идите пока на кухню и велите, чтобы на грели побольше воды, а вы, Павел, – повернулась Саша к Верменичу, – постарайтесь поскорее отыскать водку или коньяк.

Гувернантка открыла принесенный Серафимой саквояж, и Павел с удивлением рассмотрел в нем страшноватые на взгляд металлические инструменты и множество бутылочек, баночек и пакетиков.

– Что вы собираетесь делать? – шепотом спросил он, но мадемуазель сердито глянула на него сквозь стекла своих очков.

– Прошу вас поторопиться! Князь потерял много крови, и мне потребуется ваша помощь при его перевязке и обследовании на предмет переломов.

Верменич вышел, а Саша, осторожно приподняв голову князя, положила ее на диванный валик из кабинета Адашева, потом специальной лопаточкой разжала стиснутые зубы раненого, чтобы проверить, не запал ли язык. Павел принес графинчик с водкой, початую бутылку коньяка и вновь опустился рядом с гувернанткой, наблюдая за ее манипуляциями.

Саша принялась сматывать временную повязку, однако ей тут же пришлось прерваться: баронесса, окончательно придя в себя, подошла к распростертому на полу князю и возмутилась:

– Почему Кирилл, как какой-то жалкий бродяга, до сих пор лежит на полу! Велите, Павел, перенести его в спальню, а я буду ухаживать за ним, пока не приедет доктор.

Не поднимая головы, чтобы не выдать свою ненависть, Саша процедила сквозь зубы:

– Поначалу князю нужно оказать первую помощь и зашить рану на голове, иначе он изойдет кровью и к утру не за кем будет ухаживать.

Баронесса побагровела:

– Кто вы такая и на каком основании смеете всем здесь приказывать и решать, в чем князь нуждается?

Саша медленно поднялась на ноги, и даже веснушки не могли скрыть, как сильно она побледнела:

– Я служу гувернанткой в этом доме, но смею вас заверить, мадам, что разбираюсь в медицине лучше вас и поэтому настаиваю, чтобы вы с вашим приятелем покинули комнату. Вы только что с дороги, а у князя открытые раны и грязь им противопоказана.

– Нет, вы только на нее посмотрите! – задохнулась от гнева баронесса. – Дмитрий, Павел, – обвела она взглядом мужчин, – скажи те на милость, откуда взялась эта мерзавка и кто ей дал право здесь распоряжаться?

– У этой мерзавки, как вы изволили выразиться, – выступила из-за спины хозяйки Серафима, – диплом Парижской школы акушерок и сиделок для тяжелобольных...

– Не надо об этом, Сима! – Гувернантка повернулась спиной к баронессе и через плечо насмешливо заметила: – Налей лучше баронессе брому и проследи, чтобы она без промедления вышла отсюда, а мне недосуг отвлекаться на истеричных дамочек и их кавалеров.

Полина Дизендорф, издав легкий стон, обвисла на руках ошеломленного всем происходящим Кирдягина, до сей поры так и не промолвившего не единого слова.

Павел поспешил на помощь и, подхватив баронессу за талию, осторожно повел ее к выходу. Серафима на ходу поднесла к ее изящному носику флакон с нюхательной солью, но Полина резко отвела ее руку и остановилась на пороге:

– С завтрашнего дня, милочка, вы здесь больше не служите, и я сделаю все, чтобы ваша карьера гувернантки навсегда на этом закончилась!..

Саша не успела ответить, потому что Павел Верменич, как заправский лакей, отворил перед парочкой двери и отчетливо произнес:

– Сударыня, по-моему, вы несколько заблуждаетесь, пока у вас нет никаких прав, чтобы распоряжаться в доме моего друга! – Заметив багровый румянец, вспыхнувший на щеках баронессы, с усмешкой добавил: – Да-а! Неудачная у вас на этот раз поездка получилась, сударыня!

Полина пробормотала что-то сквозь зубы и, хлопнув дверью, удалилась вместе с Кирдягиным, заботливо поддерживающим кузину под локоток. Саша продолжала заниматься раненым, не заметив, как весело переглянулись Сима и Верменич. Девушка с одобрением показала ему большой палец, а Павел, озорно подмигнув, закрутил с победной улыбкой свои бесподобные усы...

В последующие час-полтора Саша так и не встала с колен. Рана чуть выше виска оказалась серьезной, пришлось ее зашивать. Служанки молча сновали, принося чистую воду и унося тазы с окровавленными тряпками и корпией. Серафима поддерживала голову князя, когда Саша накладывала швы, обрабатывала края раны и многочисленные ссадины на лице. Верменич, следя за тем, чтобы Кирилл не дернулся, удерживал его за ноги, а один из лакеев – за руки. Однако Адашев находился в таком глубоком обмороке, что не почувствовал даже, как острая игла несколько раз проткнула его кожу, а тонкие, прочные шелковые нити стянули края раны.

Наконец Саша распрямила спину и с улыбкой посмотрела на своих помощников. Князь так и не пришел в себя, но голова и шея были аккуратно забинтованы, большие ссадины на лице и груди обработаны настоями трав, которые графиня привезла из путешествия по Китаю и Индии, и даже удалось напоить раненого отваром целебного корня. Женьшень ей подарил тот самый тибетский монах, обучивший ее приемам самообороны.

Теперь предстояло перенести князя в спальню и там уже более тщательно обследовать. Потому, как хозяйка запретила тревожить князя, Серафима поняла, что барышня тревожится, нет ли у него поражения внутренних органов и тяжелых переломов.

Странная неподвижность Кирилла чрезвычайно беспокоила Сашу. Больше всего она боялась, что у него сломан позвоночник, возможно, Верменич, а потом и лакеи, заносившие хозяина в дом, усугубили его состояние.

– Павел! – Она посмотрела на мужчину, устало прислонившегося к креслу. – Прошу вас, подберите четырех крепких лакеев, нужно будет осторожно, поймите, очень осторожно переложить князя на что-нибудь ровное и твердое, лучше всего сбить две доски, но все надо сделать очень быстро. Пожалуйста, Павел, займитесь этим скорее, а я пока схожу переодеться.

Сменить одежду следовало и Серафиме, и девушки поспешили к выходу. У порога Саша замедлила шаг и предупредила Павла:

– Если я немного задержусь, без меня его не перекладывайте.

Добравшись до своей комнаты, Саша первым делом бросилась к зеркалу. Слава Богу, веснушки не потекли! Краска из индейского растения гуараниччо вновь не подвела ее! А ведь уже и снежком ей в лицо попадало не раз, и сегодня, забывшись, она рукой стирала на лбу пот, но нет, ее ярко-рыжие веснушечки продолжали сиять по всему лицу. Из-за них, проклятых, князь никогда не сможет полюбить ее! И еще эти ненавистные очки! Неудобная дужка так трет переносицу, что к концу дня у нее всегда появляется желание со всего размаха влепить очки в стену или в пол и припечатать хорошенько каблуком.

Умывшись, Саша привела в порядок растрепавшиеся волосы и достала из сундука форменное платье сиделки – голубое с белыми манжетами и воротником, тех же цветов высокий чепец и белый фартук с большим карманом на груди. Ровно через два года после смерти матери Александра получила право носить это платье, но после торжественного вечера, посвященного окончанию акушерской школы, ей так и не пришлось его надеть. Сейчас ей хотелось выглядеть по-особенному, и хотя князь был без сознания, но одно то, что она находилась рядом с ним и помогала справиться с болью, заставило снять опостылевший наряд гувернантки и стать почти самой собой...

Внизу рядом с князем стояли самодельные носилки из двух досок, покрытых клетчатым пледом. Заметив новый наряд гувернантки, Верменич поднял брови, но ничего не сказал, а лишь взглянул на Серафиму. Девушка, пожав плечами, слегка улыбнулась и сделала большие глаза.

Саша проследила, чтобы князя осторожно переложили на носилки и перенесли в спальню. Теперь предстояло его аккуратно раздеть и осмотреть. На холодном полу, при сквозняке, это ни в коем случае нельзя было делать, но в спальне было слишком жарко и душно, так что пришлось поначалу открыть форточки.

Крупное тело Адашева неподвижно лежало на краю широкой кровати. Лицо его по цвету почти сливалось с повязкой, запекшиеся губы выделялись темной полосой. Такие же темные тени окружали его глаза, щеки ввалились – князю было очень плохо, и только она могла сейчас облегчить его страдания.

Чтобы не беспокоить раненого, казакин, рубашки, панталоны и сапоги пришлось разрезать. Павел и камердинер Кирилла осторожно освободили его от остатков верхней одежды и нижней сорочки. Саша с Серафимой наблюдали за ними издали, и, только когда Верменич повернулся и молча посмотрел на них, девушки подошли к постели.

Осматривая раненого, Саша более всего боялась выдать себя. Руки не должны дрожать, чтобы не показать ее сильнейшего беспокойства, грозящего перейти в панику от одного взгляда на дорогое лицо. К счастью, переломов она не обнаружила, только большой кровоподтек на правом боку и несколько синяков. Графиня с облегчением взглянула на Павла, Серафиму и Агафью, робко выглядывавшую из-за их спин, и перекрестилась:

– Слава Богу, все обошлось! Только несколько ушибов, но они не так страшны, как рана на голове. Сегодня около князя необходимо дежурить. До утра он будет спать, я дала ему специальной сонной настойки. Но боли от удара головой вполне вероятно будут мучить его и во сне, так же как и жажда. Кроме того, он может неосознанно сорвать повязку. Поэтому спать не придется. – Она обвела взглядом собравшихся. – Я остаюсь с ним до утра, а вас, Павел, прошу ночевать в соседней комнате, чтобы я могла в случае чего позвать на помощь.

– Барышня, даже не думайте, что я вас оставлю здесь одну. Вы же с ног от усталости падаете! – Серафима решительно выступила вперед. – Я тут кушеточку в углу присмотрела, так что поспите пока, а если беспокойство какое случится, я вас непременно разбужу.

Агафья обняла Сашу:

– Позволь, Сашенька, посидеть около Кирюши, мне старой все равно сна нет. А если что случится, я его за тобой пошлю. – Она кивнула на Верменича. – Он-то крепкий, ночь не поспит, только здоровше станет! А ты вон какая бледная. Свалишься с ног, что мы без тебя будем делать.

– Ничего, я тоже крепкая и здоровая! – улыбнулась девушка и приказала: – Всем спать и никаких разговоров! Подвиньте мне это кресло поближе к кровати, – попросила она Верменича.

Павел с помощью камердинера Григория исполнил ее просьбу. Потом он подошел к Саше и вдруг склонился, поцеловав сначала одну, потом другую руку. Поднял на нее глаза, и девушка заметила, что он едва сдерживает слезы.

– Саша, милая, позвольте обращаться к вам без этих дурацких «мадемуазелей»! Я просто несказанно вам благодарен, ведь вы спасли Кирюше жизнь. Я хоть и боевой офицер, но, право слово, растерялся, когда увидел, как он слетел с Тамерлана. И как на грех этот камень... – Павел совсем по-детски шмыгнул носом и растерянно посмотрел на раненого друга. – Думал, не довезу его до дома. Надо нам было эти скачки за экипажем устраивать! Кстати, – повернулся он к Агафье, – что-то гостей не видно не слышно! Или почивать изволили с устатку?

– Куда там! – с досадой махнула рукой нянька. – Энта уже час как под дверями ходит. – Таинственно прищурившись, она прошептала: – Осерчала, жуть! Я, правда, Павлуша, твоим именем прикрылась. Дескать, не велел пускать, и вся недолга! А братец ее, кузнечик дерганый, вокруг ее бегает да все стрекочет, да все стрекочет! Сейчас, кажись, успокоился, велел чаю к себе в комнату принести да пирогов побольше. – Старушка улыбнулась, показав почти беззубые десны. – Я уж его знаю – набегается вокруг своей мадамы, так потом ест-ест, ну никак его не укормишь!