Александра – наказание Господне Мельникова Ирина

25

Происшествие за ужином до того выбило князя из колеи, что даже пара бокалов отменной мадеры не помогли ему обрести душевное равновесие. Во всем он привык доверяться голосу разума, собственной интуиции, которые ни разу не подвели. Как же получилось, что он словно ослеп и оглох, принимая такое важное решение? Что же такое невидимое его глазу, не понятое его сердцем скрывается в милой и ласковой Полине Дизендорф, в чем разобрались его сыновья и что вынудило Андрея на крайне дерзкий поступок?..

Адашев вспомнил взгляд сына, обращенный, на будущую мачеху, – взгляд затравленного, обреченного зверька, и тяжело вздохнул. Возможно, его женитьба окажется не панацеей, а яблоком раздора. Вот и Павел почти перестал бывать в имении. Если и появляется, то сидит на детской половине, а при встрече нервничает без видимой причины, язвит, набивается на ссору...

– Ваша светлость, мне передали, что вы желаете меня видеть.

Кирилл обернулся на мелодичный женский голос, который мог принадлежать красивой женщине, но был таким же обманчивым, как и вся его надежды на обретение долгожданного счастья и покоя. Он опять вздохнул, отставив бокал с недопитой мадерой.

– Проходите, мадемуазель Александра! Я действительно хотел встретиться с вами. – Князь встал и показал ей на кресло напротивстола. – Садитесь, прошу вас! Сегодня нам предстоит долгий разговор, и мне не хочется, чтобы вы испытывали какие-то неудобства.

Гувернантка секунду помедлила, словно раздумывая. Адашев с некоторым изумлением отметил, что сегодня она выглядит недурно в своем простеньком шелковом платье, застегнутом на мелкие пуговицы, со стоячим воротником. По сравнению с безобразным балахоном, в котором он привык ее видеть, новый наряд смотрелся бальным платьем. И что было совсем уже неожиданным, она рискнула расстаться со своим чепцом, открыв черные как смоль волосы, стянутые на затылке в тяжелый узел.

Александра, слегка отвернув от него лицо, быстро прошла к столу. Князь ощутил странное волнение. Он невольно пробежался глазами по ее фигуре, отметив тонкую талию и задержавшись на высокой груди, обтянутой тонкой материей.

Проглотив комок в горле, Кирилл кашлянул, готовясь к разговору, которого ждал и страшился одновременно.

Согласившись с доводами Полины, он понимал, что поступает подло по отношению к девушке, для которой работа гувернантки – единственный источник существования. К тому же он был, по словам Павла, обязан ей своим спасением. Но с другой стороны, пока Александра здесь, мальчики не примирятся с Полиной...

Адашев опять прокашлялся, Саша едва заметно улыбнулась. И тут же подумала, что его горло может сохнуть от предвкушения скорого любовного свидания в спальне невесты. Девушка сжала руки в кулаки, что помогло ей собраться с духом и смело встретить ничего не выражающий взгляд князя. Откуда ей было знать, что он ощущет сейчас то, о чем не ведал даже в тяжелых баталиях, – чувство робости и смутное беспокойство. Адашев попытался улыбнуться, но улыбка не получилась. Саша поняла, что холодок в его глазах всего лишь попытка скрыть свою неуверенность, и ободряюще улыбнулась.

Кирилл улыбнулся в ответ, отчего на щеке появилась ямочка, такая же, как у Сашиного отца, о которой мама говорила, что это поцелуй ангела.

– Простите, мадемуазель Александра, за некоторую паузу, но при виде учительницы у меня всегда возникает чувство, что меня вот-вот поставят в угол коленями на горох.

Саша неожиданно для себя громко рассмеялась.

– В этом мы с вами похожи. Хотя меня наказывали более жестоко, например, лишали на неделю сладкого...

– И как часто вы досаждали своей матушке? – Адашев вышел из-за стола и, захватив бокал с вином, опустился в соседнее кресло.

– Гораздо чаще, чем вы можете это представить. Я была отъявленным сорванцом, и в детстве только мама могла со мной справиться.

– Так вот почему вы так быстро нашли общий язык с моими сыновьями!

– Да, надо помнить о чувствах, испытанных в детстве, чтобы понимать своих детей.

– А вы считаете, я их не понимаю?

– Вы не ошиблись, именно так я и считаю! – с вызовом ответила Саша, заметив у князя пульсирующую жилку на виске.

– Это не так! – произнес он с обидой – Я их очень люблю и забочусь об их будущем.

– Вы заботитесь об их будущем? – Саша постаралась вложить в этот вопрос весь сарказм, на который была сейчас способна. – А знаете ли вы, что Андрей помешан на зверушках и букашках, что Илья прекрасно рисует и пытается писать стихи? А вы, какое будущее вы им готовите?

– Их будущее определено с момента их рождения, так же как было в свое время определено и мое. Все мужчины в роду Адашевых становятся моряками, и я не склонен нарушать эту традицию! В юности я тоже писал стихи, однако стал моряком, и ничуть об этом не жалею! И поверьте, Отечество защищал, не жалея живота своего, как было принято в нашей семье!.. – Сердито нахмурившись, князь допил вино и посмотрел на гувернантку. – По-моему, вы настроились на атаку, и наша дискуссия принимает не совсем дружественный характер. Поэтому позвольте предложить вам шампанского. Сегодня у меня радостный день и мне не хочется омрачать его ссорой.

Саша почувствовала, что кресло под ней задалось и она на миг провалилась в глубокую темную яму... Господи, какая же она дура, совсем забыла, зачем ее сюда пригласили! Теперь князь слегка подсластит горькую пилюлю отказа от места бокалом шампанского, – и прощайте, мадмуазель Александра! Исчезайте, как можно быстрее из имения, чтобы не смущать мальчиков и не мешать безоблачному счастью молодоженов...

Она приняла из его рук бокал с вином, почувствовав, как тепло его пальцев, оставшееся на ножке, охватило ее ладонь, а сердце вдруг пронзила нестерпимая боль. Вскрикнув, Саша выронила бокал и прижала руку к груди.

– Что случилось? – Адашев склонился над ней, взяв ее за руку. – Вам плохо?

– Нет, нет! – Саша попыталась освободиться, но князь с силой сжал ее запястье и, когда девушка немного успокоилась, принялся считать ее пульс. Сердце билось как у загнанной лошади, Кирилл внимательно вгляделся в побледневшее лицо гувернантки. Отбрасываемая свечами тень скрыла уродующие его пятна, придав ему столь беззащитное выражение, что неожиданно для себя Адашев провел пальцами по ее подбородку. Кожа была теплой и бархатистой, осмелев, он коснулся ее щеки, почувствовав, как теперь уже его сердце нарушило ритм. Слабый аромат лаванды, исходивший от женских волос притягивал и волновал его, приглашая зарыться в пушистую копну, а потом прижаться к мягким, слегка приоткрытым губам, ждущим его поцелуя. Кирилл почувствовал, как теплый поток крови прихлынул к его лицу. Ни одну женщину на свете он не желал так поцеловать, как эту невзрачную гувернантку. Князь обнял ее за плечи и потянулся к ее лицу. Легкое дыхание коснулось его щеки. Вдруг теплая ладонь легла ему на губы.

– Что с вами, князь? Неужели вы хотите меня поцеловать? – голос звучал чуть насмешливо, что привело Адашева в чувство. Он убрал руки с ее плеч и выпрямился. И чуть не рассмеялся, представив себя со стороны, стоящим чуть ли не на коленях, и перед кем, спрашивается? Перед женщиной, которая ни в коей мере не должна его интересовать и просто не может волновать, хотя бы из-за своей непривлекательной внешности! Только что он расстался с красавицей-невестой и, хотя видел, что она огорчена и ждет от него большего, ограничился лишь быстрым поцелуем. Неужели это временное по-мрачнение рассудка вызвано вином? Но выпито было не так уж много. Рядом с этой девушкой он постоянно испытывает смятение, которому нет объяснения...

Саша с огорчением наблюдала, как меняется лицо Кирилла Адашева. Казалось, ее слова привели князя в чувство и заставили испуганно отпрянуть от нее, словно от края пропасти. А ведь его губы были так близко от нее. Александра ощущала его дыхание, легкий запах табака и аромат хорошего вина... Однако не она была причиной этого внезапного порыва, потому и не хотела видеть в любимых глазах боль и разочарование, когда князь придет в себя и пожалеет о содеянном. Более всего на свете ей хотелось подойти к нему. обнять, прижаться щекой и открыть всю правду. Саша поднялась с кресла, не решаясь первый шаг, но князь, похоже, справился с собой, и взгляд, которым Адашев одарил гувернантку, был, как и прежде, невозмутимым и серьезным.

– Мадемуазель Александра! Надеюсь, вам уже лучше и мы можем продолжить наш разговор... – Он неловко повернулся, ставя опустевший бокал на стол, задел локтем рулон бумаги, тот упал на пол.

Саша оказалась проворнее, подхватив с ковра какие-то чертежи. Вглядевшись, она с удивлением посмотрела на князя.

– Простите за любопытство, но это же паровое судно?

– Вы не ошиблись! – сухо ответил князь пытаясь забрать у нее бумаги, но девушка повела плечом и прошла с ними к столу. Развернув чертежи по всей столешнице, придавив их по краям тяжелыми книгами, потом став на стул коленом, склонилась над бумагами, забыв о его присутствии.

Около получаса гувернантка перебирала чертежи, вчитывалась в пояснительную записку, потом что-то сравнивала или подсчитывала, шевеля губами, отсутствующим взором смотрела в одной ей ведомую даль. За глухими синими шторами скрывались окна. Но даже через эту двойную защиту в комнату пробивался глухой ропот деревьев, досадующих на зимнюю стужу и ее непременного спутника – студеного ветра.

Кирилл Адашев вернулся в кресло около камина, посмотрел на мокрое пятно на ковре от шампанского, поднял с пола бокал. Князь мог бы в любой момент отнять у девушки бумаги и вернуться к неприятному разговору, который не чаял закончить, но, заметив такой интерес к своей работе, решил повременить. До утра еще пропасть времени, и он вполне успеет сообщить гувернантке свое решение.

Кирилл усмехнулся. Видел бы Павел, с кем и как он проводит эту ночь! Думает, наверное, что приятель нежится в объятиях Полины. Ан, нет! Сидит себе князь Адашев в старом кресле и позволяет чужой женщине рыться в его бумагах, причем делает это с удовольствием.

Какое-то время он умиротворенно наблюдал за мадемуазель, которая забыла, где находится, и зачем пришла в его кабинет.

Наконец Саша свернула чертежи в рулон и вернула на прежнее место. Заметив внимательный взгляд князя, она смущенно улыбнулась:

– Простите, что злоупотребляю вашим временем, не смогла удержаться... – Она кивком головы показала на чертежи. – Насколько я понимаю, это судно рассчитано на дальние морские переходы...

– Да, вы правы! – Князь подошел к столу – Я хочу использовать не только силу пара, но и силу ветра. – Он развернул один из чертежей. – Вы должны были заметить, что я хочу обойтись без водяных колес. Их роль выполнит гораздо меньший по размерам гребной винт. Но корабль станет маневреннее и даже в безветренную погоду мы сможем двигаться со скоростью чайного клипера, то есть до двадцати узлов в час...

– Вы собираетесь построить корабль для путешествий? – тихо спросила девушка.

– Да, – так же тихо ответил князь, – весной яхта будет заложена на стапелях верфи Берда в Санкт-Петербурге, и надеюсь через год отправиться в пробный переход сначала до Глазго, а потом дальше вдоль побережья Европы, Африки, побывать в Капштадте, потом Индийский океан, Тихий... Но давайте остановимся на этом. Я, как всякий моряк, склонен верить в приметы.

– Как я вам завидую! – Саша с грустью посмотрела на князя. – Я ведь и мечтать не смею о таком путешествии.

– А вы любите путешествовать?

– Чрезвычайно! – Она прошла к камину и вдруг опустилась перед ним на колени. – Мое самое любимое занятие смотреть на огонь и мечтать или вспоминать... Особенно хорошо это возле костра. Сидишь вот так, смотришь на огонь, а он потрескивает угольками, разбрасывает искры, синие огоньки пляшут, перемигиваются... За спиной непроглядная ночь, жуткие крики какой-то птицы, а перед тобой – пятачок света, тепла, надежды... – Девушка снизу посмотрела на стоявшего рядом князя. – Вы когда-нибудь ночевали у костра?

Адашев странно посмотрел на нее, молча отошел к столу и налил вина в бокалы. Потом вернулся с ними к камину, подал один из них Саше и тоже опустился на ковер.

– Так-то будет лучше! – он улыбнулся ей такой бесшабашной мальчишеской улыбкой, что она не выдержала и рассмеялась.

– Теперь я вижу, что вы бывалый путешественник, так ловко опустились на пол и к тому же не пролили ни единой капли.

– Ну, допустим, это не совсем так, каплю я все-таки пролил, – князь показал ей на маленькое пятнышко на жилете цвета корицы, выглядывающем из-под темно-коричневого сюртука. – Это говорит о том, что я давненько, с детства, не сидел у костра. К сожалению, я не учел, что ноги у меня стали немного длиннее и теперь я просто не знаю, что с ними делать. – Адашев смущенно кивнул на свои ноги, упершиеся в латунную подставку для дров.

– Согните их в коленях, – посоветовала ему Саша и последовала его примеру. – Смотрите, а ведь я не пролила вино. – Она с торжеством показала ему свой бокал.

– Что же мы до сих пор держим их в руках? – спохватился князь. – За что бы вы хотели выпить?

– За надежду, – тихо проговорила Саша. – В самые трудные минуты она всегда с нами и умирает вместе с человеком.

– Вы очень грустно это сказали! – Князь проследил, как девушка сделала несколько глотков и вдруг выплеснула оставшееся вино в огонь; жаркий всполох пробежался по углям, и она радостно вскрикнула.

– Что вы делаете? – удивился князь. – Вам не понравилось вино?

– У вас прекрасное вино! – Сняв очки, девушка искоса, с лукавой улыбкой взглянула на Адашева. – Просто я вспомнила древний языческий обычай. Так задабривали когда-то бога Огня и загадывали при этом желание. Если появляется подобный всполох, желание непременно сбудется.

Князь, помедлив секунду, вылил весь бокал в огонь. Огонь взметнулся вверх, огненным крылом вырвался наружу и чуть не опалил им лица. Князь схватил гувернантку за руку и потянул в сторону. От неожиданности она запуталась в юбке и уткнулась головой в его колени.

Смутившись, девушка села и, поправив растрепавшиеся волосы, пошутила:

– Надо же, какое искрометное у вас желание! Смотрите, не превратите бога Огня в запойного пьяницу.

Князь улыбнулся:

– А все-таки мое желание вперед вашего исполнится! Видели, как он благосклонно принял мою жертву, даже поцеловать пытался в знак благодарности.

– Из-за этого поцелуя я чуть нос себе не разбила! – Саша дотронулась до кончика носа и охнула.

Адашев двумя пальцами взял ее за подбородок и повернул лицом к себе.

– Ничего с ним не случилось! – Следующие слова Саша уже не разобрала.

Горячие требовательные губы коснулись ее рта, жесткие пальцы обхватили затылок. Кирилл приник к ней с неистовством человека, ждавшим этого мгновения всю жизнь. Саша забыла обо всем на свете, будто жила последний день на земле. А ведь так оно и было – завтра она навсегда покинет имение и начнется ее жалкое существование. Так почему же не оставить на память эту крошечную частицу счастья, которого никогда не придется испытать...

Девушка почувствовала, как рассыпается узел, стягивавший ее волосы на затылке. Она не заметила, когда Кирилл опустил ее на ковер, настолько бережно и нежно он это проделал.

– Саша! Милая! – проговорил князь, задыхаясь, и девушка почувствовала, как его язык обрисовал контуры ее уха, слегка пощекотал его и принялся за исследование шеи, скользнул ниже, к груди...

Девушка в испуге подняла руку и обнаружила, что мелкие пуговички, которые она застегивала только с помощью Серафимы, расстегнуты все до единой, а мужские руки и губы путешествуют по ее обнаженной груди.

Вскрикнув, Саша оттолкнула Адашева, села и стала торопливо застегивать ворот. Волна темных волос закрывала ее лицо от князя, и он не заметил слез, скользнувших по щекам девушки, еще не остывшим от его поцелуев. Она вновь за крутила волосы в тугой узел, закрепила его шпильками и только тогда взглянула на Кирилла. Отвернувшись от нее, он угрюмо смотрел в огонь. А жилка на его виске, которую она заметила вначале их встречи, билась и трепетала, как и ее исстрадавшееся сердце.

– Князь! – Встав на колени, Саша дотронулась до его плеча. Не повернув головы, он накрыл ее ладонь своею и слегка сжал ее.

– Ради всех святых, простите меня! – Адашев приложил свободную руку к виску и c ожесточением потер его. – Хоть убейте, не пойму, что со мной произошло! Какое-то помутнение! Иначе это не назовешь! Но поверьте, я целовал вас искренне, как никого другого в своей жизни. Дано ли вам это понять, не знаю!

– Я понимаю вас! – прошептала Саша еле слышно.

Князь стремительно повернулся и тоже встал перед ней на колени. Положил ей руки на плечи! и привлек к себе:

– Вы слишком молоды и неопытны, чтобы понять меня. Сегодня вы напомнили мне одну девушку, которую я видел считанные минуты, но она перевернула всю мою жизнь. И жениться, верно, потому надумал, чтобы прекратить СВОИ мучения всенощные. Я понимаю, все это мираж, но ее глаза не дают мне покоя. Они являются мне в любое время суток, и порой мне кажется, что я схожу с ума. Ее невозможно отыскать. Я пытался наводить справки, но безуспешно...

Кирилл опять опустился на пол и, обхватив голову руками, глухо произнес:

– Простите меня за ненужные откровения и не обижайтесь! Я ведь почувствовал себя счастливым, когда целовал вас.

Порыв сквозняка разметал огонь в камине. Оглянувшись, Саша заметила на пороге няньку. Агафья неловко улыбнулась.

– Извините меня, старую, что без стука врываюсь. Староста тут из села прикатил, слезно просит, чтобы вы, Сашенька, с ним поехали. Жена его уже какой день разродиться не может. Помрет ведь баба, а у них четверо малых робят!

26

Давно уже Павел так не хохотал!..

Как-то он зашел в детскую, привлеченный странными звуками. Мадемуазель Александра читала вслух какую-то книжку, а дети, старая Агафья и Серафима уже чуть не плакали от смеха. Он хотел вскоре уйти, но пришел в себя, только почувствовав боль в старой ране. Захваченный повестью, сочными малороссийскими баечками и прибаутками, Верменич от души потешался над приключениями кузнеца Вакулы, смахивая слезы кончиками пальцев.

Вечером он выпросил у Серафимы неказистый серый томик и принялся перечитывать «Вечера на хуторе близ Диканьки». Незнакомый писатель со странной фамилией Гоголь заставил его забыть обо всех передрягах последних дней. Смех успокоил растревоженную душу Павла, и когда он отложил книгу, чтобы выкурить трубку, то почувствовал вдруг неодолимое желание разбудить Кирилла и повиниться перед ним за кутерьму. Но тут явилось перед ним торжествующее лицо Полины Дизендорф. Взгляд, которым она обменялась с Кирдягиным в тот момент, когда князь объявил ее своей невестой, сказал ему, что не пристало Павлу Верменичу снимать ратные доспехи и прятать меч в ножны, пока эта парочка пасется рядом с князем Адашевым...

После выкуренной трубочки в голове прояснилось, спать совсем не хотелось. Павел прошелся по спальне и вдруг почувствовал приступ голода.

Как был в халате, гость прокрался на кухню. Крошечная лампада едва теплилась под образами и в ее неустойчивом свете он увидел старушечью фигурку, склонившуюся над столом. Подкравшись, Верменич заглянул через нянькино плечо. Она почувствовала его дыхание и, вскрикнув, оглянулась.

– Ах, чтоб тебя, Павлушка! И чего тебе не спится? По дому шастаешь, людей пугаешь!.. – рассердилась нянька и мелко перекрестилась. – Согрешишь тут с тобой ненароком!

– Нянюшка-голубушка! – заканючил, как бывало в детстве, Верменич. – Не дай помереть с голоду!

– С ума сошел, батюшка! – Агафья с укоризной посмотрела на него. – Ночь-полночь, а ему есть подавай!

– Не дашь поесть, завтра расскажу Кириллу, чем ты тут занималась, старая! – Павел выхватил у нее из рук плошку с каким-то варевом и поднес ее к носу. – Ишь, как отвратно пахнет! Неужто зелье какое варишь, чтобы Кирюшке охотку отбить жениться на баронессе?

– Окстись, бесстыдник! – замахала старуха руками, пытаясь забрать плошку. Но Павел поднял ее над своей головой.

– Сознаешься, чем занималась, верну. Не сознаешься, заставлю саму выпить.

– А что, за тобой ведь и не задержится! Со старухой легко сладить, а напугать тем более!

– Как же, напугаешь тебя! – усмехнулся Павел, но плошку вернул и уселся верхом на деревянную лавку. – Давай садись, голубушка, и рассказывай. Или я ошибаюсь, ты, наоборот, кого-то приворожить собираешься? Не Селивашку ли конюха: он и бобыль, и мужик справный, чем не пара...

– Ох, Павлуша, Павлуша, взять бы твой язык да на гвоздик повесить, чтоб без дела не болтался! Селиван мне, поди, в сыновья годится!..

Павел хмыкнул, но тему с конюхом оставил в покое. Любопытство пересилило голод, и он спросил:

– Ну, Агафья, не тяни кота за хвост, скажи, что ты тут колдовала?

– Да не колдовала я, настойку на травах делала. Мадемуазель нашей, Сашеньке, лицо протирать, авось поможет! – с заговорщицким видом прошептала старушка.

– С чего это тебе загорелось, все равно она утром уезжает. Кирилл ее вызывал вечером, чтобы отказать от места...

– В том-то и дело, Павлуша, что не отказал! – Старушка с торжеством взглянула на него, и даже в полумраке кухни было заметно, что она покраснела от удовольствия. – Я туточки поблизости была, когда они разговаривали...

– То есть под дверями стояла... – Верменич с укоризной покачал головой. – Черти, видать, уже дрова под ту сковороду подкладывают, на которой тебе повертеться ох как придется! Ладно, не обижайся! – Он погладил старушку по сморщенной, в коричневых пигментных пятнах руке. – Рассказывай уж, что углядела. Мне и самому невтерпеж узнать, почему он Полинин приказ решился отменить.

– Да я мало что видела, – старуха внимательно посмотрела на Павла, словно готовила его к следующему сообщению, – но сдается мне, что не зря они только-только расстались...

– Да не томи ты душу! – рассердился гость. – Не миловались же они там, в самом деле?

– Они целовались, Павлуша! – тихо проговорила нянька.

Верменич вскочил с лавки:

– Врешь ты все, старая! Не может этого быть!

– А не верь, если не хочешь! Я и сама было глазам своим не поверила.

– Где сейчас Кирилл? – Павел в три шага преодолел кухню.

– У себя, в кабинете. С тех пор, как она уехала, все ходит, ходит...

– Так она все-таки уехала! – от грозного мужского рыка пламя в лампадке испуганно вздрогнуло, на стенах всполошились тени, а Агафья оступилась и села на лавку.

– Господь с тобой, Павлуша! Она до села уехала. Матвей-староста Христом Богом молил спасти его Дарью. Схватки у нее почитай третий День, а дите родить не может. Наш-то, – прошептала она, кивнув в сторону княжеского кабинета, – тоже было собрался. А она ему и говорит, оставайтесь, дескать, дома, князь. Негоже у меня под ногами путаться.

– Так и сказала? – вытаращил глаза Верменич и расхохотался. – Представляю, каково ему было! Пойду-ка я побеседую с его светлостью.

– Только про меня, Павлуша, не сказывай, осерчает ведь, страсть! – торопливо зашептала Агафья. – Как ты думаешь, если бы Матвей не появился, до утра у них что-нибудь сладилось бы?

– Ну и интриганка ты, голубушка! – притворно вздохнул Верменич. – Законная невеста в холодной постели мается, а ты жениха за гувернантку почти пристроила!

– Ужо тебе, охальник! – забормотала сердито нянька. Павел торопливо чмокнул ее в щеку и вышел из кухни.

...Кирилл поднял стоявшую около кресла бутылку и посмотрел ее на свет. Вина осталось на пару глотков, не больше, и он вернул ее на прежнее место. Вторая бутылка, пустая, валялась на боку рядом с первой, а третья, неначатая, стояла на письменном столе, но до нее еще надо было добраться...

Прошел час с того момента, как Александра покинула его кабинет. Количество выпитого превысило все допустимые пределы, которые он определил себе, чтобы расслабиться. В голове царил полнейший сумбур, а его попытки разобраться во всем, что с ним случилось за последние месяцы, заканчивались неудачей и очередным бокалом вина.

Адашев с тоской посмотрел на ставший недосягаемым стол. Еще несколько подобных встрясок, и он станет законченным пьяницей. Возможно, в этом что-то есть! Уйти от забот, от необходимости что-то доказывать, бороться... Сидеть себе вечерами у камина, бездумно смотреть в огонь, и чтобы никто в этом доме не смел тебя тревожить... Старый, грузный, с обрюзгшим лицом, в засаленном потрепанном халате. Наедине с верной подругой – подагрой, всеми забытый, никому не нужный...

Кирилл поморщился. Воображение у него всегда было прекрасное. Тем более что он сам по собственной воле сделал первые шаги и к этому креслу, и к халату, и к одиночеству в старости. Дорого бы он дал, чтобы все оставить как прежде. С Полиной, конечно, глупо получилось, но невеста еще не жена, есть много причин, чтобы разорвать помолвку. Только не в его натуре идти на попятную. Прежде чем сделать предложение, он целую ночь не спал, и все должно было пойти без осложнений. Но нет! Первым встал на дыбы Павел, который сам ни единой юбки не пропустил, будь она с оборкой по подолу или из грубого льна, а тут будто белены объелся! Не по душе ему, видите ли, Полина. А дети? Тоже непонятно. Адашев не был теперь уверен, что это гувернантка настраивает их против Полины. Какой ей в этом резон?

Но тут точно по волшебству пахнуло на него ароматом лаванды, и Кирилл закрыл глаза. Мягкие женские губы ласково коснулись его щеки, тонкие пальцы скользнули за отворот сорочки... Князь застонал, но она продолжала мучить его легкими прикосновениями. Манила, звала за собой... Видение, бесплотное существо, а ведь совсем недавно он держал в своих объятиях девушку, которая вызывала у него такие же чувства: безумный восторг от предчувствия близости, упоение, счастье. Но стоило открыть глаза, и сказка улетучивалась. Прекрасная принцесса превращалась в жалкую дурнушку, и даже всесильный Калиостро не смог бы превратить ее в ту далекую, синеглазую мечту, от которой нет ему ни сна, ни покоя...

Как ему сейчас не хватало Павла! Хотелось поговорить обо всем откровенно, рассказать о несбыточных мечтах, но самый близкий друг, почти брат, готов покинуть его...

– Я всегда говорил, что тебя и на минуту нельзя оставлять без пригляда! – прозвучал за его спиной знакомый, с едва заметной хрипотцой голос. – Нажрались, сударь, до беспамятства или что-то еще соображаете? – Павел поднял с пола одну бутылку, другую и с укоризной взглянул на Кирилла. – Да-а, совести у тебя, гляжу, и на глоток не осталось! Это ж надо столько выпить, а про старого собутыльника и не вспомнить!

– Посмотри на столе, там еще пара бутылок есть. – Адашев постарался скрыть свою радость, но голос его все-таки дрогнул, когда он спросил: – Тебе-то что не спится?

– Попалась мне, Кирюша, с вечера в руки занимательная книжица. Я пока ее не прочитал, с места не встал. А в ней про вареники со сметаной, да про сало, да про колбасы наши деревенские, да все с этаким смаком! Ну, истинный Рабле этот Гоголь, только наш, малороссийский...

– Не знаю такого, не читал! – прервал его Адашев. – С чего это тебя ночью на чтение потянуло, или дня уже не хватает?

– Книжка-то не моя, Сашина, а она, если я не ошибаюсь, завтра поутру покидает вас.

– Ошибаешься, никуда она пока не уезжает! – сухо возразил князь. – С чего ты взял?

– Слухи, братец, слухи, они на голом месте не произрастают. Вчера вечером сорока мимо меня летела, да кое-что с хвоста и обронила.

– Ох, сдается мне, знаю я ту сороку! Нянька?

Павел пожал плечами:

– Какая разница! Главное, что Саша остается.

– Объясни мне, пожалуйста, Павел, почему за месяц с небольшим эта девица заняла то место в доме, которое по праву должна занять Полина?

– Ну, допустим, до таких высот ей не подняться. Неужели запамятовал, кого из них своей невестой провозгласил? – Верменич криво усмехнулся. – Давай о твоей суженой-ряженой ни словом больше, а то у меня уже оскомина, ей-богу!

– А я пока о ней и не говорю. Речь идет о мадемуазель Александре. Растолкуй мне, отчего вдруг мальчишки на откровенный бунт отважились? Я не говорю об Андрее, но ведь даже Ильюша, робкий, стеснительный, сегодня вечером поставил кресло Полине на платье...

– Будь моя воля, я бы сам в это кресло сел! – проворчал едва слышно Павел, а Кирилл сделал вид, что ничего не слышал, и продолжал:

– Про тебя я уже не говорю, но и нянька туда же. Сашенька то, Сашенька это. Даже слово «мадемуазель» почти научилась выговаривать...

– Пока ты, Кирилл, в постели отлеживался, да в фигли-мигли с баронессой играл, Саша мальчишку Агафьиной племянницы на ноги поставила. Он по осени в костер упал. Думали, не жилец уже, а она ожоги каким-то порошком присыпала, велела ни днем, ни ночью раны не прикрывать. И недели не прошло, как все зарубцевалось. Красавцем мальчишке не быть, но жить будет.

– Почему с некоторых пор я обо всем узнаю последним, Павел? Почему какую-то гувернантку слуги слушают больше, чем меня?

– Уже и до этого дошло? – посмотрел на него с притворной печалью Верменич. – Смотри, скоро и ты у нее будешь по одной плашке ходить. Хотя нет, баронесса своего не уступит! Куда Саше до нее! У баронессы и тюрнюр, и экстерьер, и приданое, авось, какое-никакое! А мадемуазель кто? Жалкая бесприданница, да еще с этим украшением на лице! Тем не менее твои мальчишки на конфетки баронессы не купились, и смотри, что паршивцы надумали... – Павел вытащил из кармана стопку ассигнаций. – Знаешь, что это? Здесь, Кирюша, деньги, которые твои милые детки передали мне вечером. И с единственным пожеланием: купить мадемуазель Александре самое что ни есть красивое платье, причем непременно лучше, чем у Полины. А на кухне Агафья какую-то отраву варит, чтобы Саше веснушки вывести. И все, заметь, в одном направлении стараются!

– В каком же, если не секрет? – Князь, к своему великому удивлению, довольно споро поднялся из кресла и добрался до стола.

– Не секрет. Твои сыновья вздумали сами себе маменьку выбрать. Мне, например, поручено предварительно обсудить с ней сей вопрос.

– Не хочешь ли ты сказать, что это Саша?.. – тихо спросил Адашев.

– Вот видишь, и у тебя в привычку вошло ее Сашей называть. Со временем, возможно, и другие привычки появятся...

– Не городи чушь, а мальчиков надо отговорить от подобной затеи. Какая из нее жена, а тем более мать!

– А с лица воды не пить, Кирилл! Ты же постоянно твердил, что прежде всего ищешь мать своим детям, а когда они нашли себе добрую, заботливую женщину, ты спасовал. Видите ли, личные интересы возобладали! Так какого же черта ты тогда не в постели у этой напомаженной курицы Полины, а до сих пор сидишь в кабинете, не спишь? Или переживаешь, что тебе роды у старостихи не позволили принять? Смотри, эта девушка уже и в деревне нужна, твоим крестьянам, их женам и детям.

– Ты что, предлагаешь мне изменить свое решение? – с тихой угрозой в голосе спросил Кирилл. – Ты меня знаешь, я их не меняю. При всем при том, что ты сейчас наговорил, Полину обидеть я не позволю. Это у вас у всех какой-то кисель в головах. Я же с ней больше общался, и мнение определенное тоже уже успел составить. Если ты знаешь о ней что-то такое, что действительно может помешать нашей свадьбе, не темни!

– Хорошо! – Павел, исподлобья оглядев друга, усмехнулся. – Суди сам, стоит ли это твоего внимания. – Он отошел от стола, раскурил свою трубку, словно раздумывая, нужно ли продолжать разговор. – Ты обратил внимание, что в этом сезоне Полина еще не бывала в Петербурге, так же как и ее поганый братец, записной кавалер и куртизан. Отказаться от Палкинского трактира, Милютинских лавок, балов, променадов по Невскому, богатых покровительниц, наконец, и сиднем сидеть в ручинском[33] фраке и «боливаре»[34] в глуши только потому, что это имение князя Адашева? Почему вдруг такие жертвы, Кирилл? Думаешь, из-за любви к своей драгоценной сестрице? Сей господин ценит лишь самого себя и деньги, которых у него, кажется, кот наплакал. Выходит, есть у него своя корысть, чтобы у Полины Дизендорф в подпасках состоять!. Это одно наблюдение. Теперь второе. Хоть я и редкий гость на столичных балах, но ни разу, вот те крест, мне не довелось услышать, даже когда барон был еще жив, что Кирдягин родственник баронессе. А тут вдруг такая братская любовь; сдается мне, что не только братская... – Павел задумчиво наблюдал за вереницей дымовых колечек, выпущенных им изо рта.

Князь, стойко терпевший столь длинную тираду, паузу перенести не смог:

– Черт бы тебя побрал, Павел! Не тяни!

– Да не тяну я, просто обдумываю, как бы поделикатнее это сказать... – Павел сморщился и быстро заговорил: – Помнишь, на второй или третий день, как мы с ярмарки вернулись, кататься верхами ездили и ты рано к себе ушел. А мне что-то не спалось, потому и услышал вдруг тихие-тихие шаги по коридору. Спальня баронессы тогда неподалеку от моей была. Ну, я поначалу подумал, что это ты тайно баронессу навещаешь, выглянул, чтобы тебя утром на чистую воду вывести. Только, увы, другой в ту спальню прошмыгнул. – Павел с горечью и недоумением посмотрел на князя. – Вот такой конфуз со мной был, mon cher!

Побледнев, князь подступил к приятелю.

– Что же ты, негодяй такой, болтаешь? Он ведь брат ей, зачем же такую гадость собирать?

– Но-но, остынь! – Павел отвел от себя руки Кирилла и подтолкнул его к креслу. – Охолони! Я и сам так думал и потому до четырех утра не спал, чтобы конца их родственной беседы дождаться. Дождался! Она его в пеньюаре до порога проводила и в уста сахарные поцеловала. А днем все шею косыночкой прикрывала. Не помнишь разве? А ведь стоило, ох как стоило полюбоваться, что на этой шейке оставили все те же сахарные уста. Весьма красноречивое напоминание о бурно проведенной ночи. И если не ты ее в темном углу подловил, и не я, то кто, кроме ее драгоценного кузена, осмелился бы на такую безумную страсть?

– Поклянись, что ты ничего не придумал! – Князь приподнялся над своим креслом и вновь обессиленно опустился. Потер лоб, до сих пор скрывающийся под повязкой. – А впрочем, не надо! Я всегда тебе верил и сейчас верю. Сегодня же утром я потребую от нее объяснений.

– И она все толково и правдиво тебе объяснит. А Павел Верменич окажется жалким лгуном и интриганом. Мой тебе совет, не поднимай пока шум. Приглядись к ней и ее кузену. Возможно, я ошибаюсь и буду потом всю жизнь каяться, что помешал твоему счастью. – Приятель подошел к Адашеву и вдруг опустился перед ним на колени, взяв его руки в свои ладони. – Потерпи немного, я все узнаю об этой милой парочке. Есть у меня знакомые дамы, которым дай волю, они тебе за два дня полный отчет по обеим столицам составят: кто, с кем, когда и сколько раз...

Кирилл внимательно смотрел на друга и печально улыбнулся:

– Как бы мне хотелось, чтобы все это оказалось неправдой. Если бы ты только знал, насколько отвратительною я себя чувствую! Словами это не передашь! Совсем кажется, мозги набекрень съехали! Помнишь девочку около коновязи? Не выходит она а у меня из головы!..

– И поэтому решил забыться в Сашиных объятиях? – Павел поднялся с колен. – Вот это уже баловство! Недостойно и гадко вести себя подобным образом с бедной девушкой.

– Только не надо считать меня последним подлецом. Я уже повинтился перед ней...

– Ты только по этой причине ей от места не отказал?

– Честно сказать, – смутился Адашев, – я забыл, зачем ее приглашал. Но, с другой стороны, пожелай я это сделать, вы же все со света меня сжили бы...

– Скажешь тоже, – вздохнула Агафья, появляясь на пороге с полным блюдом пряженцев[35] и большой крынкой молока, – но всю бы жизнь тебе об этом поминали, особливо если ты эту холеру надумаешь за себя взять!