Я люблю, и мне некогда! Истории из семейного архива Ценципер Владимир

Короткие разлуки

В семейном архиве сохранились письма отца и мамы конца 50-х, когда они часто бывали на лечении в санаториях. Вот мама пишет из Литвы отцу, который лечится под Москвой:

Мишуня! Ни от кого ничего нет! Я одинокая, покинутая на берегу Балтийского моря женщина. Мне грустно. Мне грустно вдвойне от мысли, что ты дурак. Ты любишь море, но сидишь на мели в Сходне. Оно есть в Паланге.

Ты не любишь жару. Изнываешь от нее в Сходне. В Паланге не жарко.

Ты ненавидишь комаров и мух. Они жрут тебя в Сходне. Их нет в Паланге.

Ты любишь гулять. Любишь красивую природу. Но ты шляешься по спецсанаторному парку. Как здесь красиво! Блекло-зеленое море, белый песок и дюны, и лес, и мол! Новые люди и нравы. Много красивых, загорелых женщин, а не спецсанаторные мужчины. И скучающая жена. А кругом счастливые семьи, но это не для меня.

Привет.

Ася.

От отца маме:

Атенька, отдыхай изо всех сил.

Я тебя крепко целую (и симпатичных загорелых женщин, которых там, по твоим словам, так много).

Ашуня.

Лечусь, читаю, брожу, ни о чем не думаю. Сейчас сижу после завтрака на скамеечке. Сегодня утром на столике, где стоят банки для анализов, обнаружил на них (банках) такие надписи: “Моча тов. …”, “Моча тов. …”. Видал, как уважительно!

От мамы из Паланги:

Здесь очень хорошо. Публика отдыхает здесь разная – много литовских евреев с большими шумными семьями. Говорят только по-еврейски, поют красивые песни и селятся вместе на определенных улицах, даже на пляже занимают место для всех “идышков”. Многие из них чудом спаслись из гетто, Освенцима и т. д.

А это от мамы из Москвы:

Куда: Гагры, Абхазская АССР, санаторий “Нефтяник”, корпус 2, Ценциперу М. Б.

Дорогой наш плавающий и загорающий муж, отец, сын (и дух святой!) …

…Мой дорогой, мой милый Носач!

Завтра день твоего рождения. По привычке убрались, наварили всего, но тебя нет, ты далеко, ты с другими. А к тому же на улице так мерзко!

В общем, поздравляю тебя горячо и желаю всех благ. Но мне немного грустно. Хотя ты в последнее время (после моего приезда) такой был усталый, такой неласковый, что скучать, собственно говоря, не о чем и не о ком.

Желаю тебе здоровья, бодрости, успехов и всего прочего.

Отец поздравляет и нас с праздником:

Поздравляю с праздником моего рождения. Посылаю снимок, который я сам с себя сделал в первый день с моего балкона.

Вчера получил, Атенька, твою открытку. Читал всей палате вслух. У нас – чудно.

А эту телеграмму по пути в Севастополь он направил сам себе. И ведь пошел на почту и получил!

Куда: Севастополь, почта, до востребования, М. Ценциперу.

АШУНЬКА, БУДЬ ЗДОРОВ – ПОЗДРАВЛЯЮ ТЕБЯ В СЕВАСТОПОЛЕ. ЦЕЛУЮ И – БУДЬ ЗДОРОВ, АШУНЬКА.

Отец – из Литвы:

Живу я не так, чтобы весело, а просто не скучаю. Культмероприятия (на которые я, впрочем, не хожу) чередуются с треклятым питьем теплой жижицы из минерального источника “Друскиненкай”. Стоят разные угрюмые мужики и, аккуратно отставив пальчик, прихлебывают (гомеопатическими дозами) теплую бурду. Смакуют, отрыгивают, толкуют о стуле, который уже был и который еще будет… (Дорогой мой туберкулез! До чего же ты был хорош и как мало в те времена я ценил тебя…)

От мамы отцу – из Москвы:

Живем мы с Юркой хорошо. Только скучно очень без тебя и Володика. Как нам хорошо всем вместе, но чувствуется это только в разлуке. Придет ли когда-нибудь время, что ты захочешь с нами отдыхать?

Приключения педагога

На каком-то совещании, сидя рядом с адмиралом, отец надумал “подружиться” через него с военным кораблем – флагманом Северного флота крейсером “Александр Невский”. Получилось.

В одной из газетных статей он писал:

Поделился замыслом с учителями. Тоже “завелись”. Подкатывал Новый, 1958 год. Листок календаря подсказывал первый ход: каждый школьник – каждый! – готовит личный подарок с непременным письмом. (Кстати, выпала нам своеобразная удача: тысяча двести школяров и почти столько в экипаже. Значит, ни одного обделенного.)

Всего через неделю большая посылка укатила на почту, а 3 января 1958 года в вестибюле появилась телеграмма:

ПОЗДРАВЛЯЕМ УЧЕНИКОВ ПРЕПОДАВАТЕЛЕЙ НОВЫМ ГОДОМ ЗПТ ЖЕЛАЕМ УСПЕХОВ УЧЕБЕ ЗДОРОВЬЯ ТЧК ТРОНУТЫ ПОДАРКАМИ БЛАГОДАРИМ ОТ ВСЕЙ ДУШИ ТЧК МОРЯКИ ТЧК

Отец пишет:

Вскоре обмениваемся делегациями, от нас в путь-дорогу снарядили молодую прелестную учительницу: обаятельная, влюблена в свою литературу. С ней трое мальчиков. Целую неделю наши посланцы провели на корабле. Явились опять же не с пустыми руками: подарки, письма… А школа тем временем водила своих гостей с корабля по лучшим театрам и музеям, всячески баловала. Вот уж точно: с корабля на бал.

И вот такое приглашение:

Уважаемый тов. Ценципер М. Б!

Офицеры и сверхсрочнослужащие крейсера “Александр Невский” приглашают Вас на праздничный обед в честь Дня Военно-Морского флота Союза ССР и 25-летия Советского флота 27 июля 1958 года в 14.00

Командир корабля “А. Невский” (Подпись)

Отец отправляется с учениками и учителями на Северное море, захватив по блату Володю. С борта крейсера он пишет Асе:

Закрутился так, что не могу остановиться. Поэтому писать некогда. Живу на крейсере. Мне отвели превосходную каюту. Комфорт почти адмиральский. Встретили вообще изумительно. Белые ночи (вернее, отсутствие какой бы то ни было разницы между днем и ночью) – потрясающи. Всю ночь – солнце. С погодкой, в общем (для этих мест), тоже весело. Ходили неск. раз на баркасе, на шлюпке, на катере по окрестным местам.

“Дружба с крейсером” продолжалась более тридцати лет. “Александр Невский” был одним из самых современных военных кораблей в мире. Прославился он, когда сопровождал эскадру, на которой Хрущев наносил визит в Англию.

В эти годы отец был поглощен борьбой в шахматном мире. Он достает то пропуска, то билеты, а то и бронь на пропуска! Володя, однажды вместе с ним побывавший на таком матче, вспоминает:

Рядом с нами сидел какой-то унылый шахматный маньяк с маленькими карманными шахматами. Он все время спрашивал о той или иной ситуации в партии. В один из моментов он страстно спросил у отца: “Победа?!” Отец невозмутимо ответил ему: “Да! Но не более того…”

Конечно, отца не могли не захватить события VI Всемирного фестиваля молодежи и студентов 1957 года. Из письма маме:

По случаю фестиваля ремонтные дела в квартире были полностью приостановлены. Ходили все вместе в ЦПКО, в филиал Большого театра на концерт и т. д. Я был – уже без пацанов – на франц., рум. и болг. концертах.

Французы подарили мне значок, из-за которого за мной ходят косяки мальчишек и обливаются слюнями. На Красной площади за мной гнались несколько минут две девочки и клянчили автограф. С грузовика деревенские девчата махали цветами и кричали: “Дружба!” Хорошо, если бы еще кричали: “Любовь!”

Володя, учившийся в том же Автомеханическом институте, что и Юра, во время фестиваля работал в Дискуссионном клубе и примазался к джаз-оркестру в фойе Кремлевского дворца – играл на корыте со струнами-веревками. Он пишет родителям:

Я после всего этого отдыхаю: ем, валяюсь, читаю, слушаю фестивальные концерты. Теперь, после фестиваля, их больше передают, да и более интересные.

Позже Володя участвовал и в таком мероприятии:

В будние дни хожу на репетиции проводов Фиделя и уже знаю, как и сколько раз кричать: “Viva Cuba!” – раз 7–8, “Фидель – Хрущев” – раз 9–10, и многое другое, столь же “интересное”. Очень я устаю от этого.

В начале 60-х отец опубликовал несколько заметных статей. Особое место занимает эссе “Воспитание оптом”, опубликованное в “Известиях” 20 января 1962 года. После трех десятилетий пропаганды коллективизма отец отстаивал уникальность человека, ученика, индивидуума, что вызвало огромный поток писем в редакцию, в школу и к нему домой.

В 1962 году он защитил диссертацию на соискание степени кандидата педагогических наук. В ноябре стал членом Союза журналистов СССР.

Со своей тягой к перемене мест и желанием новых впечатлений он объездил очень многие регионы либо с журналистскими заданиями, либо с лекциями от общества “Знание”. Из поездок он писал:

Ст. Полярный круг, 12 ч. 42 м.,

23 июля 1958 г. Мурм. Ж. Д.

Атенька! Юрка! Родители! Родичи + знакомые!

К Вам взываю я с Полярного круга! Посмотрите на штампик (на конверте). Круг – Полярный, а солнышко получше, чем на нашем “Круге” – измайловском. Кругом леса, леса и болота, болота. Народов мало. Много валунов. На стене развалившегося здания выцарапана лаконичная надпись: “СДЕСЬ БЫЛИ МЫ УРКИ”.

Как это ни парадоксально, питаюсь я в этих широтах в основном яблоками и помидорами – хлебосольные соседи. Сегодня к вечеру – в Мурмнске (как его здесь называют). Крепко всех целую.

Аш-У-Ня.

Спустя четыре года:

Самарканд, 28 апр. 1962

Дорогие!

Живу второй день в Самарканде.

Состязаюсь в изъявлениях вежливости с узбеками, но ничего не получается. Вчера вечером, приложив руку к груди, меня приветствовал постовой милиционер. А я просто проходил мимо.

Вот так!

Кругом ишаки, плов, черные глаза, цветущая белая акация. Вчера выступил (прямо с самолета) с тремя лекциями. Хлопали, жали руки, желали, подносили цветы, сажали за столы с яствами. Вроде в другой какой-то (совсем-совсем другой) мир попал. Сейчас утро – через 10 минут за мной заедут и мы будем “бродить” на “Волге” по достопримечательным местам. Днем – отлет. Улицы (в некот. местах) напоминают Севастополь: акация, светлые одноэтажные домики, народ, никуда особенно не поспешающий.

Спешу!

Крепко целую.

Аш.

C борта дизель-электрохода:

2 августа 1963 г.

Борт д/э “Калинников”

Жму вверх по Енисею.

Сия речушка кидает в море водички больше всех других наших рек.

Кругом Енисея – тайга.

Так как течение очень шустрое, то жмем не очень шустро – 10–12 км в час. Утром сиганул через знаменитые Козачинские пороги. Погода – Ницца!

Сейчас буду есть некоего ЧИРА – в жареном виде…

…ЧИРА съел. Сейчас сижу на самой макушке корабля и гляжу окрест. С-И-Б-И-Р-Ь!

Целую каждого по очереди – мужиков и Атьку.

Ашунька.

А Юра так вспоминает тогдашние будни отца:

Стричься отец ходил только в гостиницу “Москва”, в лучшую тогда парикмахерскую города. Приучил к ней и меня. Любил хорошо одеваться, нравиться женщинам, любил сыр рокфор, часто ходил с фотоаппаратом.

В 1960 году 437-я школа переезжает в новое здание. Новая директорская квартира, тоже при школе, оказалась гораздо больше прежней – правда, Юре и Володе все равно приходилось делить одну комнату.

Целина

Начало августа 1958 года, Володя пишет домой:

Работать здесь приходится очень много: в отдельные дни по 14–16 часов, да и все по жаре и пыли. Зато, ввиду того, что организация труда плохая, а нагнали нас сюда чересчур много, то бывают дни почти безделья – вот и на меня сегодня такой выпал. Я уже и копнил, и возил сено на огромной тракторной тележке, и два дня грузил саман – это такие местные кирпичи по 15 кг. Грузили мы их вчетвером – 3,5 тонны, зато в эти дни зарабатывали по 50 рублей и более. А вообще-то, как я тут заметил, зарабатываем мы на харчи и на жизнь немножко, т. е. рублей 14–15 в день, а ведь надо учитывать, что на обратную дорогу с нас вычитают – так что это все, конечно, бредни, будто бы много зарабатывают.

Сейчас я уже второй день вожу трактор и на нем деревья из лесу, т. к. строим себе общежитие на случай холодного сентября. А жара у нас страшная, пить хочется, несмотря на мою тренированность, – страшно. А вода только несколько дней как хорошая, а то поили нас соленой водой из солончакового озера. Приходилось пить, пили такую прямо-таки гадость, как чай с солью и сахаром. Ничего, приеду, попьем мы с тобой, да и здесь налаживается.

Видели мы тут настоящий степной пожар – на огромном расстоянии горел сухой ковыль, по степи жар неописуемый, и мы с огромным трудом остановили огонь примерно в 2–3 метрах от полей пшеницы – страшное, незабываемое зрелище. А на следующий день новое приключение: у одной девушки стало очень плохо с сердцем, а врача близко нет, и вот мы с одним парнем сначала бежали несколько км до дороги, поймали нашу машину и через степь и хлеб со скоростью 100 км в час в больницу. В общем, жизнь веселая и богатая впечатлениями. Чувствую я себя здесь хорошо и бодро.

• …Нары деревянные вокруг стоят,
• На них как окаянные целинники сидят,
• Все вещи собирают,
• Когда отъезд, гадают
• И очень есть хотят…
• В 16.30 ровно приказ из Борового
• Придет, наверно, нам –
• Чтоб вещи отложили,
• Тоску и грусть забыли,
• Вставали б по местам.

…Кстати, после твоего, папа, письма решили газету назвать “Сопли и вопли”…

Из дневника:

Утро 25-го! Мой день рождения уже! Пора подводить предварительные итоги. Как сказано! Но по порядку.

Вчера получил маленькую посылку из дома. Поздравление от всех! Плюс сапоги – наконец-то! А в них – в них – внутри! Кусок зачерствелого пирога! Интересно, что я единственный, кто получает вести из дома КАЖДЫЙ день! То письмо, то записку просто, а то газету или даже кусок ее. Но! Каждый день!

Из-за моего дня рождения ребята освободили меня от работы. Девочки “кухонные” – нагрели мне бочку воды и вымыли меня в ней! Мыли трое – “уполномоченные” от остальных. Подарили мне… – вилку – …обыкновенную вилку для еды! Я, наверное, единственный на всю целину могу есть вилкой! А надпись какая хорошая на ней нацарапана: “Умному! Хорошему! Доброму! Гр. ЧМТ МАМИ Целина”.

Я в ответ сделал себе из старой рубашки манишку, очень хорошую “бабочку”. Оделся к столу, освобожден от любой работы! Даже на стане. Но возбудился. Не могу спать. А очень ведь хотел. Недосып набрался.

Хочется подвести итоги и написать что-то умное, но… не получается! Видно, зря меня считают письменно “умным”!

Шатаюсь по стану, т к. мне действительно не дают ничего делать – пытка какая-то бездельем. Вот бы родители удивились!

День какой-то прекрасный, но странный. А пока удовольствуюсь тем, что обо мне официально сказали – написали – мои товарищи: “Умный! Хороший! Добрый!” А ведь еще одна девушка считает “красивым”. А что еще надо.

Из писем:

Помылся и попарился в “черной” бане, немного там простыл – лежал один день – сейчас снова на комбайне и чувствую себя отлично.

…Пока ничего не потерял, но и приобрел (деньги) очень мало: как мы говорим, “на харчи и чуть-чуть на жизнь”.

Исхожу стихами и “песнями”. Это я писал больной с натуры:

• Ветер хлопает полотнищем палатки,
• Трактор рядом третий час стучит.
• Я, укрывшись потеплей, украдкой
• Карандаш взяв, вновь пишу стихи.
• ……………………………
• В голове опять раздумий шелест;
• Я с больной тоской гляжу в окно.
• Холодом сырым из дырок веет…
• Ветер рвет палатки полотно…
• Две недели ждать еще отъезда –
• А пока укроюсь потеплей…
• Да, чертовски действует на нервы
• Этот дождик, льющий ночь и день…

Ну, вот так и живем: весело и грустно и не очень вкусно. Привет большой всем.

Осень идет, все время снег, стоит очень холодная и ветреная погода. Вечером возвращаемся поздно и спим в машине на ходу, холод страшный и ветер: хорошо “очень”, но немного тяжело. Я благодарен и рад – все-таки это хорошо – получать часто письма и по возможности отвечать также часто.

Снег, снег и ветер… Лицо затвердевает и горит так, что чувствуется спустя много-много часов после работы, но тут очень приятная весть: наш агрегат (!!!) наградили, нас, комбайнеров, – отдельно с медалями республиканскими, всех остальных – грамотами, все-таки это очень приятно. Объявили приказ с записями в личное дело и характеристикой.

Довольно паршивый вечер, в столовой одни коптящие лампы и немного народа: сидят, многие пишут письма, мало читают, некоторые тихо-тихо поют, разговаривают. На кухне варится заяц, которого сегодня ребята подстрелили. Едим леденцы, которые прислали кому-то. Кто-то тихо-тихо говорит, а говорят почему-то о Спинозе и о Южной Корее.

Доделали “общежитие” и живем теперь в нем в два этажа, на полатях: вечером в темноте копаешься, копаешься, кладешь немного сырую телогрейку под голову, залезаешь под холодное и сырое одеяло и засыпаешь.

Часто разная чепуха снится: дом с такими подробностями, маленькими и поэтому очень дорогими такими, которые могут точно вспомниться во сне только.

…И все-таки очень многое делаем. А урожай гибнет понемногу, обидно. Скоро в Москву, и поэтому закругляюсь – рассказал много-много и грустного, и хорошего, и печального, и веселого.

“Лагерь и ссылка”

После окончания четвертого курса Автомеханического института, летом 1960 года, Володю со всем курсом отправили в военные лагеря в Ковровскую стрелковую дивизию – “на сборы”.

Вот его письмо отдыхавшему в Прибалтике отцу:

Здравствуй, дорогой отец мой и родитель, с поклоном к тебе письмо пишет сын твой младший – Володя. Шлю я тебе красноармейский привет и добрые пожелания в жизни твоей, а также и здоровьица тебе наилучшего. Обещаю хорошо служить и зорко охранять покой и благополучие всех вас – живите и работайте спокойно – мы верно стоим на страже Родины. Через два дня увезет нас поезд в далекие от вас места, но и там любовь моя не потускнеет, а будет сиять, как бляха на ремне солдатском. А живем мы все хорошо и наказы твои выполнили без промедления и точно. И мама наша, Анна Львовна, была с почетом отправлена в Ленинград. У нас все хорошо и дела наши хорошие. Не беспокойся, отче, отдыхай как следует.

От отца:

Отец-мать прохлаждаются, а дитя во солдатах ходит? Несправедливо!

Я отдыхаю изо всех сил. Первый раз в жизни начал собирать грибы – ох и завлекательная наука! Отдаю в свою столовую, а там из них делают –! Очень люблю тут одно место: сосновый лес на высоких крутых холмах, а где-то далеко внизу – два маленьких, “диких”, озерца. Их называют “очи паненки”.

Каждый день играю 5–7 партий в пинг. Почти у всех выигрываю – очень это приятно, когда тебе подходит под 50! Много фотографирую.

О своей жизни ты пишешь очень уж скупо – наша Конституция допускает для солдат возможность более подробных писем.

Не помню, писал ли: я случайно в Минске приобрел последнюю книгу Шкловского. Интересная штука!

Из писем Володи:

Вот вам один день моей житухи. Утро, 6.00. Яростные крики: “Подъем! Подъем! На выходе становись!” Свешиваю ноги с кровати. Кровать оригинальная: 4 койки в “броне” – 2 вверху, 2 внизу. Я наверху у окна, на форточке, ночью я сушу портянки.

Теперь, наполовину одетые, спешим на плац строиться. Когда все собираются и “взявши ногу” по периметру площадки, делая точные повороты (“левое плечо вперед, марш! Прямо”), строем направляемся в ТУАЛЕТ. Затем строимся и с многократным “бегом” (в сапогах!!!), ходьбой, строевым шагом и снова бегом и упражнениями проводим зарядку, а затем в казарму. Сейчас моются “нижние”. Мы в это время должны идеально разгладить соломенный тюфяк и подушку и в совершенстве застелить постель – иначе она будет разворошена. В целях выравнивания применяются табуретки.

Затем мы маршируем на здоровенном плацу в жару и по асфальту, усиленно топая ногами. Тут и знаменитое “Тяни носок!” тоже есть.

По слухам, мы будем дома 28 рано утром. Сделайте мне в этот день нормальную еду.

За меня не беспокойтесь – хорошо чувствую и веду себя как хороший солдат. Денег мне не надо, на обратную дорогу и т. д. достану у ребят. Читайте Швейка, если раньше не читали, хорошая книга. Я здесь это узнал. Кормят хорошо, мы ведь не дураки отказываться от того, что дают. А дают много. Даже лишнего дают. Мака, отдыхай, Пака, не очень старайся вкалывать в жару! Юка, работай и жди меня, пойдем когда-нибудь опять вместе. Скоро увидите, вот будет здорово!

Привет от сына и брата гв. рядового Ценципера В. М.

Солдатский привет!

Очень жду встречи с вами, соскучился очень. Юка, исполняю по просьбам “Похоронный” Шопена и “Тангейзера”, 7-ю симфонию Бетховена (кусками), пользуюсь большим успехом. Давай, Юка, пластинки – у тебя действительно хороший дар выбора!

После возвращения Володи Юра пишет маме в санаторий:

Утром в воскресенье проводил Володьку в Коктебель. Началось с того, что он в метро забыл подводное ружье. Бедный Волока уехал чуть не со слезами. К счастью, поехал я на конечную станцию, и там оно оказалось. А на другой день знакомый повез его, так как тоже поехал в Коктебель.

Володя из Коктебеля:

Одно могу сказать – великолепно. Тут еще встретил знакомых по “кино”. Снимают “Алые паруса”. Меня с ходу взяли. Несколько дней проведу (представь себе) на паруснике “Товарищ”. Он по Грину – алый. Всем пишу. И часто.

Море, солнце, алые паруса – все складывалось как нельзя лучше. После поездки по Крыму Володя переходит на последний, пятый, курс.

А в начале зимы 1961 года – нокаут от военной кафедры. Осенью Володя попытался сдать за своего лучшего друга Леопольда экзамены на водительские права. Это практиковалось, но на кафедре сильно возмущены – мол, подлог. А неназванная, но основная причина скандала иная: в лагере рядовой Ценципер подрался с лейтенантом на почве антисемитизма.

Володе уже приходилось отличаться подобным образом. В школе, в день, когда было объявлено о “врачах-убийцах” и о “еврейских злодеях”, входя утром в класс, он услышал, как одноклассник сказал: “Вот еще один”. Драка была нешуточной.

Но сейчас все было куда серьезнее. Володю отчислили из института с убойной формулировкой: “по своим морально-политическим качествам не может быть советским офицером и, следовательно, командиром производства”. Это был волчий билет.

Помог Е. Н. Еремин. Его, профессора кафедры физхимии МГУ, знали многие, в том числе ректор Ярославского химико-технологического института. Туда Володю и удалось устроить. Иначе была бы армия.

Письмо из Ярославля:

Хоть и звонил позавчера – пишу и обещаю делать это часто. Больших новостей нет… Изрядно занимаюсь. Изрядно и вроде успешно. До этого неделю мусолил лекции, так или иначе входя в курс. Числа двадцатого буду сдавать. Живу хорошо и с каждым разом, кажется, все лучше, по крайней мере, с хозяевами, да и в группе понемногу дело налаживается… Жизнь вообще довольно простая, напоминающая многоугольник: институт – почта – дом – библиотека. Редко приделываю еще пару углов, как кино, или концерт, или гости.

Сейчас услыхал: кинули человека вверх! Вот это да!!! Время все же какое, а?

Крепко вас всех целую и говорю вам при этом только хорошие – и очень – слова!

В честь полета Гагарина Володя искупался 12 апреля в Волге и на паровозе приехал в Москву. На паровозе именно – а не на поезде!

К лету 1961-го с Ярославлем было покончено. Заметая следы, Володя немного поучился в МИХМе, затем в Заочном политехническом и пошел работать на ту же, ставшую семейной, “Лампочку”.

А вскоре, встретив на улице старого институтского знакомого Юрия Прокофьева, ставшего первым секретарем райкома комсомола, Володя с его помощью возвращается в свой Автомеханический институт и, окончив вечернее отделение в 1964 году, защищает там диплом.

Алтай – Средняя Азия – Кавказ – Байкал

Летом 1959 года наша родственница Ая Сагалович собиралась с друзьями в поход по Алтаю и предложила Юре и Володе присоединиться. Маршрут был сложный и интересный, они с радостью согласились.

Поезд “Москва – Барнаул” отправлялся с Казанского вокзала.

С волнением они проехали Дербышки, вспомнили военные годы. Платформа. Лесок. Завод. Дома. Люди.

Поезд поздней ночью делает остановку в Свердловске, минут на сорок. Юра с Володей едут на такси посмотреть дом, где расстреляли царя, и… опаздывают. Поезд с вещами и Аей ушел. Нервничали, хлопотали и в конечном счете добрались до Бийска, откуда начинался поход, и встретились с остальными.

Володя – отцу из Бийска:

Мы на месте уже день, а сегодня выходим в поход. Настроение у нас бодрое и веселое еще более, после приключений, происшедших по дороге сюда. Ни у кого ничто не болит и не хочет болеть. Собрались хорошо и не тяжело. Взяли мы с собой все абсолютно. Юка здоров как боров и вчера удивлял всех виртуозной игрой в волейбол. Ты представляешь, что было бы, будь тут пинг-понг.

Из телеграммы маме:

ИДЕМ ЗАМЕЧАТЕЛЬНО ЗДОРОВЫ ВЕСЕЛЫЕ ЦЕЛУЕМ СЫНЫ

Юра вспоминает:

Алтай… почти неделя по Чуйскому тракту, рейды по горам на лошадях, затем по реке Чулушман вплываем на лодках в Телецкое озеро. Вдрызг промокшие после непрерывного ливня. Нас там, в поселке Яйла, встретила баня, потом обед. Шесть часов вечера, на небе ни облачка. Сказочное Телецкое озеро, по которому мы плывем под парусом, и изумительное пение нашей Аи – “Аве Мария” Шуберта.

Володя вспоминает:

Когда мы сплавлялись по реке Бие, то в дневную жару надо было приставать к берегу для обеденного привала. Пристали. Берег – обрывчик метра полтора, и над ним плато с редкими деревьями, кустами и старой петляющей по берегу дорогой. Дорога вся заросла мелкой низкой травой – бархат. Метрах в тридцати начинается лес. Пока готовится обед, я, сморенный жарой, лег на этот “бархат”. Лежал, смотрел в небо. Хорошо! Бездумно! Вольно! Задремал. А из сна вышел тихо-тихо: просто недвижно открыл глаза. И прямо перед глазами – вплотную насыпанная горка земляники. Пахнет! Муравей ползет. Тишина. Не шевелясь, как бы продолжая спать, я просто втягиваю воздух, и ягода падает с этой пирамиды. Я могу слизнуть ее языком. Так и делаю.

И вдруг с необыкновенной ясностью понимаю: это и есть счастье! Вокруг оно такое! Я запомнил и понял это! Я запомнил и понял счастье!

В 1962 году Юра, на этот раз без Володи, отправился в поход из Киргизии, через озеро Иссык-Куль и Тянь-Шань, в Алма-Ату. Он вспоминает:

Ранним утром под дождем, взвалив на плечи рюкзаки, стали подниматься к перевалу Заилийского Алатау на высоту 4200 м. Дождь кончился. Шли долго. Когда из-за отрогов стало появляться солнце, открывшаяся картина была фантастической: куда ни взглянешь – вверх, вниз, по сторонам, – в золоте лучей слепящая белизна снега. Такое не забывается. Скинув рюкзак, я с воплем почему-то бросился по снегу вниз, забыв все строгие правила. Одним словом – ошалел. Но грозный окрик старшего:“Стой!” – вернул меня обратно.

Как по-разному братья пишут о горах. Один – о том, что вокруг, другой – о себе. Вот письмо, написанное Володей с Кавказа несколькими годами раньше:

Отдыхаем прекрасно, особенно после гор, но горы я теперь, конечно, забыть не смогу. Трудно, иногда на пределе, от напряжения стонали и после горы спали 16 часов. Ноги у меня до того уставали, что тряслись после этого так, что я не мог некоторое время даже ходить!.. Получу “Альпинист II” и, очевидно, по туризму второй (у меня, правда, зимней единички пока нет). Представляешь – одну ночь мы спали, привязавшись к крючьям, вбитым в полуобледенелую стену, – почти 70°. Колоссально!!! Именно такой отдых с напряжением мне и нужен, чтобы быть человеком.

Несмотря на различия в характерах, вместе им было хорошо, путешествия оба любили страстно.

В июле 1963 года Юра, Володя, Леопольд и три девушки отправились на Байкал. В Красноярске намечалась встреча с отцом, который был там в командировке.

В конце пятисуточного пути на поезде “Москва – Иркутск” стали сортировать и раскладывать по рюкзакам вещи и продукты. Насчитали и разложили 94 банки консервов!

Огромная толпа на пристани “Листвянка”. Все хотят попасть на судно “Комсомолец”. Успешный прорыв на верхнюю палубу и занятие там мизерного, но “палаточного” места. Ночь на воде под байкальским небом, а утром Баргузинский заповедник, где они решили “походить” несколько дней.

Дальше – остановка “Мыс Покойники”.

В тайге Юра один на один встретился с медведем, но медведь испугался и скрылся. Тучи гнуса на лицах, залитых предварительно диметилфталатом! Особенно страдал Леопольд.

В Нижне-Ангарске очень пригодился спирт. Его отдали команде небольшого суденышка, на котором нужно было доплыть до бухты с чудесным названием “Аяяй”. Спирт из компаса был выпит командой накануне, плыть без работающего компаса было невозможно. В бухте они провели десять дней, совершая радиальные походы по окрестностям.

Возвращаясь, остановились в Красноярске – посмотреть на строительство крупнейшей в мире гидроэлектростанции и побывать на знаменитых Столбах. Там, у здания крайкома партии, и встретились с отцом, приплывшим по Енисею. Через месяц ему исполнялось пятьдесят.

Утром, оставив рюкзаки на поляне, где обычно останавливаются туристы, отправились смотреть Столбы. Вечером – поезд на Москву. Придя обратно, обнаружили, что не хватает одного рюкзака. Юрин – вместе с паспортом – испарился. По необъяснимой причине билеты на поезд для всех оказались при нем – в кармане куртки. Так что, когда мы выходили в Москве из поезда на перрон Ярославского вокзала, все были с тяжелыми рюкзаками, а Юра – с газетой в руках.

В конце апреля – начале мая 1964 года Юра и Володя последний раз поехали вместе на несколько дней на отдых в Коктебель. Больше братья вместе не отдыхали – у каждого началась своя жизнь.