Черный легион Сушинский Богдан

42

А тем временем в особом баре гестапо «Эдем» решалась судьба диверсионной операции, которая, независимо от того, осознавали ли в полной мере ее значение организаторы или нет, должна была потрясти воображение всего мира.

— По-моему, нам уже совершенно ясно, — ударял ребрами ладоней по углу стола Кальтенбруннер, — что операцию, получившую кодовое название «Большой прыжок», следует готовить раздельно. Абвер готовит свой вариант, СД — свой. Это значит, что должны быть созданы две группы, подготовка коммандос которых велась бы совершенно автономно и в режиме особой секретности. При этом коммандос не должны знать, с какой целью их готовят и в каком районе мира им придется действовать.

— Это особой проблемы не составляет, — заметил доселе молчавший генерал Хансен, полусонно глядя прямо перед собой. В ходе всей беседы с мрачного, по-крестьянски грубоватого лица генерала не сходил один и тот же запечатленный в мимику вопрос: «Какого черта нужно было тащиться сюда? Спокойно решили бы и без меня». — Секретность мы обеспечим.

— Однако, подготовив две группы, мы все равно предстанем перед необходимостью объединять их усилия, — как бы между прочим заметил Канарис. — В противном случае предстоит неприятный выбор: кому предоставить право первой диверсионной ночи.

— «Право первой диверсионной ночи», — улыбнулся Шел-ленберг. — Неплохо сказано.

— Предоставим решение этого вопроса фюреру и Гиммлеру, — осуждающе перебил его почти на полуслове Кальтенбруннер.

Канарис вежливо пожал плечами. Общение с грубоватым верзилой Кальтенбруннером давалось нелегко всем, но у подчеркнуто вежливого Канариса резкость начальника Главного управления имперской безопасности вызывала особую неприязнь. Уже хотя бы потому, что на их отношения накладывалась давнишняя неприязнь, господствовавшая между двумя соперничающими ведомствами.

— Одним из условий отбора коммандос должно послужить их знание русского и английского языков, — поспешил заполнить напряженную паузу Шелленберг.

— Несомненно.

— Это само собой разумеется, — дуэтом поддержали его Канарис и Кальтенбруннер.

И это согласие по банальнейшему вопросу породило у обоих сторон надежду, что в конце концов встреча завершится почетным перемирием.

— Фюрер потребовал, чтобы подготовка операции велась под его непосредственным руководством, — продолжил Кальтенбруннер на волне этой надежды. — Но поскольку параллельно будут готовиться две группы, то и информация должна поступать из двух источников.

— Естественно, — признал Канарис.

— А чтобы не допустить ненужного соперничества, — выдержал многозначительную паузу обергруппенфюрер, как бы говоря своим собеседникам: «Все мы прекрасно понимаем, о чем идет речь», — сразу же сообщу, что о действиях группы, готовящейся по моему ведомству, я буду информировать фюрера через Гиммлера. Вопрос уже согласован.

Это была святая неправда. Вопрос согласован не был. Однако Гиммлер, узнай он об этой вольности, вынужден был бы простить его. Поскольку и самому рейхсфюреру интересно было бы узнать, решится ли Канарис лично пробиваться к фюреру или же пожелает избрать в посредники кого-либо из высоких армейских чинов.

— Что касается меня, то обо всех наиболее важных этапах, как обычно, буду информировать фельдмаршала Кейтеля, — не придал значения этой «придворной интрижке» Канарис. — Кстати, подготовку коммандос группы СС вы можете проводить в тренировочном лагере абвера «Квенцуг». И последнее: нам следовало бы подумать о главном исполнителе этой операции. Который в нужное время мог бы возглавить лучшие силы обоих диверсионных отрядов.

— И кандидатура которого была бы одобрена фюрером, — добавил Шелленберг. — Мы должны быть готовыми к тому, что он потребует от нас назвать такого человека.

Кальтенбруннер и Канарис с любопытством взглянули на бригадефюрера. Взгляды их затянулись, поскольку затянулось и молчание шефа службы политической разведки. Понадобилось еще какое-то время, чтобы Шелленберг понял, что от него, оказывается, ждут имени. Что это он, как выясняется, должен бросить к ногам шефов двух суперведомств того жертвенного барана, которого они потом ритуально преподнесут Гитлеру.

— Вы хотите, чтобы я назвал имя диверсанта, господа? — прямо спросил он, понимая, что дальше тянуть с ответом просто неприлично.

— От вас этого никто не требовал, — сухо осадил его Кальтенбруннер. — Кандидатуру еще следует тщательно обсудить.

— Но думаю, что мы все же имеем в виду одного и того же человека, — задумчиво произнес Каиарис. — Единственного, чью кандидатуру фюрер поддержит безоговорочно.

— Или же назовет ее сам, если этого не сделаем мы, — неожиданно согласился Кальтенбруннер.

Имя первого диверсанта империи и «самого страшного человека Европы», как называла его западная пресса, нпурмбанн-фюрера Отто Скорцени произнесено еще не было. Но каждый из присутствующих понимал: речь может идти только о нем.

43

— Он признался?

— Так точно, господин генерал, — начальник Дабендорфской школы капитан Штрик-Штрикфельдт был, как всегда, подтянут, худощавое бледноватое лицо его оставалось непроницаемым, а губы плотно сжатыми — даже когда говорил. Это было похоже на чревовещание. — Впрочем, в признаниях уже не было особой необходимости. Его разоблачил приставленный к нему человек. Из «хиви»[24].

Власов вопросительно поморщился.

— Из добровольных помощников, — тактично напомнил Штрик-Штрикфельдт, помня, что командующий РОА никогда не отличался особой прилежностью в постижении немецких армейских терминов и солдатского жаргона.

— Ваш «хиви» меня интересует менее всех остальных. Кто вы? — обратился он к сидевшему на табурете в углу школьного карцера майору РОА, о звании которого свидетельствовал сейчас только один полуоторванный погон. Окровавленное, усеянное ссадинами лицо его было изуродовано так, что определить черты уже невозможно.

— Майор Левандин.

— По документам, по которым вы числились у нас. А там, в разведке Красной армии?

Майор не ответил. Молчание затянулось, но Власов терпеливо ждал.

— Мы можем раскрутить его заново, господин генерал, — вмешался Штрик-Штрикфельдт. — Но в общем-то основные сведения, полагаю, нам известны. Перед вами майор Погостил. Кадровый разведчик и диверсант. Заслан к нам с целью стать офицером добровольческих формирований, войти к вам в доверие и, уж извините, убить.

— Ну это понятно, — спокойно, почти безразлично, воспринял его откровение Власов. — Я знал, что рано или поздно появится гонец с черной меткой.

— Кроме того, он обязан был создавать подрывные группы, которые дезорганизовали бы действия Освободительного движения и подталкивали бойцов к дезертирству.

— Не к дезертирству, а к возвращению в свои части, — прохрипел Погостин. — Это как раз спасение от клейма дезертира.

— Мне нужно задать вам несколько вопросов, — проговорил Власов, старательно протирая измятым серым платочком запотевшие стекла очков. — Один на один. Откровенно. Согласны вы на такой разговор?

Погостин замялся.

— Такой разговор может состояться только с вашего согласия. Он требует искренности. Вы понимаете меня, майор?

— Не заставляйте «раскручивать» вас заново, — предупредил его Штрик-Штрикфельдт. — Мы сумеем убедить вас в том, что на вежливость следует отвечать вежливостью.

Власов внутренне напрягся. Он вспомнил эту фразу. Капитан почти дословно повторил то, что однажды, когда разговор между ними зашел в тупик, сказал ему, генералу Власову: «Мы сумеем убедить вас в том, что на вежливость офицера следует отвечать вежливостью офицера». Это происходило в Берлине, в пропагандистском центре верховного командования вермахта на Викториаштрассе, 10, куда он, по рекомендации начальника отдела пропаганды верховного командования капитана фон Гроте, был переправлен из Винницкого лагеря военнопленных.

Ведавший его обработкой полковник Гелен[25] сразу же приставил к нему Штрик-Штрикфельдта. Расчет оказался точным. Штрик-Штрикфельдт происходил из прибалтийских немцев. Образование получал в Санкт-Петербурге, в свое время служил в русской армии. Но главное заключалось в том, что капитан фанатично верил в необходимость создания из русских военнопленных мощного антикоммунистического освободительного движения. И Власов вынужден сознаться себе, что во главе этого движения он оказался во многом благодаря именно Штрик-Штрикфельдту.

В беседах с ним капитан всегда был предельно вежлив. Однако его афоризм относительно «офицерской вежливости» остался в памяти Власова не как изысканная вежливость, а как самая непозволительная грубость.

— Могу предоставить для беседы свой кабинет, — нарушил затянувшееся молчание стоявший у двери барон Георг фон дер Ропп, начальник учебной программы школы.

— Благодарю, барон. Жду вашего решения, — ровным спокойным голосом напомнил Власов, обращаясь к Погостину.

44

Они вышли из подвала казармы, где размещался карцер, и поднялись на второй этаж, в кабинет барона Роппа. Барон тотчас же удалился. Штрик-Штрикфельдт тоже вышел, но Власов понял, что он остался у двери. Для подстраховки.

Расстегнув на всякий случай кобуру, Власов опустился на стул напротив своего несостоявшегося убийцы. Теперь их разделял небольшой письменный стол, на котором высились две стопочки бумаг, очевидно, учебных планов школы.

— Итак, вы — майор? Фамилия ваша Погостин? — спросил Власов, положив перед пленным пачку сигарет и зажигалку, которыми террорист сразу же воспользовался.

— Зовите Погостиным[26], генерал. Теперь это уже не имеет особого значения.

— Вы прибыли с заданием убить меня?

Майор курил, глядя куда-то в сторону окна.

— Вы что, отрицаете, что прибыли с заданием убить меня?

— Что уж тут отрицать? Приказали — убрать.

— До сих пор сожалеете, что не смогли выполнить этот приказ?

— Задания для того и существуют, чтобы их выполняли, вам как боевому генералу это известно не хуже меня.

«Боевому генералу». Власову нравилось это слово — «боевому», сам частенько употреблял его, подбадривая офицеров своей 2-й ударной. Давненько же он не слышал его.

Тон майора был спокойным и довольно миролюбивым. Но Власову показалось, что он всего лишь пользуется возможностью отдохнуть от «вежливости» подчиненных Штрик-Штрикфельдта и покурить.

— Меня интересует один-единственный вопрос. Вы значительное время находились в рядах движения Освобождения. Пусть даже в качестве разведчика.

— Пусть даже.

— Все, что вы здесь видели… Те идеи, которыми живут бойцы Освобождения… Неужели они не поколебали ваше стремление убить генерала Власова? Не изменили ваших убеждений?

— Что касается стремления убить — нет, — пожал плечами Погостин. — Я должен был выполнить приказ.

— Ладно, оставим этот вопрос. У вас была возможность значительно больше узнать о режиме, который вы столь яростно защищаете. Это не побуждает вас к мысли, что вся деятельность коммунистов — с их репрессиями, уничтожением храмов и сотворением искусственного голода — противоестественна русскому народу?

— Я не убежден, что все, чем вы здесь потчуете своих курсантов, — правда.

— Пропагандистская неправда допустима. Но в деталях, мелочах… Выдумать сотни концлагерей, истребление священников, разрушение храмов — невозможно.

Погостин жадно затянулся и медленно, с наслаждением, выпустил вверх кольца дыма.

— Допустим. Встречный вопрос: о режиме, который столь же яростно защищаете вы, аналогичного мнения у вас не возникало? Так я по крайней мере отстаиваю своих соплеменных садист-фашистов, вы же отстаиваете чужеземных.

— Немцы для нас не более чем союзники. Уж кому-кому, а вам это отлично известно. Национал-социализму никогда не пустить корни на нашей земле. Я открыто заявил об этом немцам.

— Вы так считаете, генерал, не пустить? — насмешливо уточнил Погостин. — Я почему-то не догадывался, что фюрер, Гиммлер и Риббентроп советуются с вами, как им вести дела на оккупированных территориях.

Власов умолк, нервно поиграл желваками. Взгляд его источал неприкрытую ненависть к сидящему напротив человеку.

Майор же, наоборот, продолжал в упор смотреть на него, искажая и без того обезображенное широкоскулое лицо гримасой, которая, очевидно, и должна была символизировать презрительную улыбку. Он докурил сигарету и теперь сидел выпрямившись, демонстрируя необычную выпуклость своей гренадерской груди под растерзанной гимнастеркой. При его небольшом росточке грудь эта казалась непомерно громадной и неестественно мощной.

«В военкомате проморгали. Таких обычно направляли в подводники, — совершенно не к месту подумалось генералу. Сработала привычка командира: с ходу оценивать, прикидывать, кто на что из солдатиков пригоден. — Разве что он из разведки флота?»

— Что ж, — резко поднялся Власов. В ту же минуту дверь распахнулась и в комнату вошли часовой, а вместе с ним — Штрик-Штрикфельдт и Деллингсхаузен. — В таком случае вы умрете, оставаясь при своих убеждениях. Точнее, каждый из нас умрет, оставаясь при своих убеждениях.

— Не согласен, — поднялся вслед за ним Погостин, — Вы, как всякий дезертир, как трус, подло бросивший свою армию, будете умирать, не отягощенный никакими убеждениями.

Власов окинул его презрительным взглядом, словно перед ним стояло что-то гадкое, и пошел к двери. Часовой слупил вперед, заслоняя командующего и преграждая путь Погостину.

— У меня было намерение не спешить с вашим расстрелом. Отправить в лагерь, дать возможность поразмыслить, так сказать, на досуге… — остановился Власов в проеме двери. — Но понял, что это было бы воспринято как покушение на непорочность ваших убеждений. Поэтому, капитан Штрик-Штрикфельдт, в гестапо этого наемного убийцу.

— Зачем же в гестапо, господин генерал? — вдруг потянулся вслед за ним майор. И Власов почувствовал, что игра в гордые фразы кончилась. У арестованного явно сдавали нервы. — Мы, русские, могли бы разобраться между собой. Прикажите расстрелять прямо здесь. Или сами пристрелите. Как офицер офицера.

Власов злорадно ухмыльнулся. Оба немецких капитана стали свидетелями того, как он сумел переломить подосланного убийцу, большевика, комиссара Это хорошо. Это льстило ему.

— В гес-та-по его, — с сатанинским злорадством процедил генерал. — И проследите, чтобы потом, со временем, я сказал «со временем», — подчеркнул он, давая понять, что просьба его заключается в том, чтобы мучения майора длились как можно дольше, — стоя перед виселичной петлей, он молился на нее, словно на Божью милость.

45

— Господин рейхсфюрер, — появился на пороге адъютант Гиммлера — Они прочли.

Лицо его должно было бы в эти минуты просиять, если бы только оно способно было на подобные метаморфозы.

— Кто и что? — устало спросил Гиммлер.

Он задал этот вопрос лишь потому, что знал: его адъютант-порученец все равно не станет вдаваться ни в какие подробности, пока не убедится, что заинтересовал шефа, мало того, пока не услышит конкретный вопрос. Брандт не догадывался, что именно это качество в начале службы у Гиммлера чуть было не привело его к свержению с Олимпа. Во всяком случае рейхсфюрер начал серьезно подумывать о его замене.

Спас его, сам того не подозревая, астролог профессор Пацингер, возглавлявший секретный астрологический институт СС. Это он во время одной из «личных расшифровок» гороскопа посоветовал рейхсфюреру до поры никого не менять из своего ближайшего служебного окружения.

— Об этом доложит штандартенфюрер СС господин Рейнарт.

Приземистый тучный штандартенфюрер входил в кабинет, будто в клетку со львом. Его массивное, увешанное жировыми складками лицо покоилось на округлой груди, словно пушечное ядро, застрявшее в панцире кирасира.

— Мы сумели расшифровать военно-морской код американцев и прочесть все радиоперехваты, касающиеся переговоров «Большой тройки», — на ходу объяснял Рейнарт. При этом он шел к столу, набыченно опустив голову и глядя куда-то в сторону, как бы через плечо.

Гиммлер всегда остро подмечал особенности поведения людей. Его память давно превратилась в своеобразное досье «повадок чинов СС», и некоторые подчиненные, зная это, часто напоминали ему о том или ином человеке, высвечивая его персональную причудину. Особенно удачно пользовался этим сам Брандт.

Однако сейчас Гиммлеру было не до экзотики.

— Что вы сказали? — поднимаясь, он так наваливался на стол всей своей щупловатой фигурой, словно тщился опрокинуть его.

— Вот расшифровка радиоперехватов, — штандартенфюрер положил на стол несколько листиков и лишь тогда с трудом приподнял голову, переваливая ее с груди на короткую, непомерно тучную шею. Несколько шагов назад он попятился с чувством выполненного долга.

— И что? — ткнул пальцем в эти бумажки Гиммлер. — Что там? — спросил он голосом человека, которому положили на стол глиняные таблицы с шумерскими текстами.

— Они решили остановиться на Тегеране, господин рейхсфюрер.

— На Тегеране? Почему?

— Это надо читать, — назидательно проговорил штандартенфюрер, пожимая обвисшими пудовыми плечами. — И выяснить. Важно, что теперь мы знаем: они остановили свой выбор на Тегеране.

— Да, это важно, штандартенфюрер. Вы даже не представляете себе, насколько важно.

Рейнарт не мог не заметить, что, патетично роняя эти слова, Гиммлер явно подражал фюреру. Но кто сейчас не подражает ему?

— Поздравьте от моего имени всех, кто принимал участие в дешифровке. Они будут достойно отмечены.

— Мы проделали адский труд, — смиренно подтвердил штандартенфюрер.

46

Оставшись один, Гиммлер несколько минут бегло перечитывал донесения. Он спешил и нервничал так, словно встреча «Большой тройки» была назначена на сегодняшний вечер, поэтому опасался, что не успеет доложить о ней фюреру. А докладывать следовало немедленно. Ему не хотелось, чтобы информация о расшифровке дошла до Гитлера через Канариса и Кейтеля.

Едва успев пробежать взглядом все дешифровки, он связался с приемной фюрера и чуть не выругался от досады, узнав, что час назад тот неожиданно отбыл в Восточную Пруссию, в свою ставку «Вольфшанце». В последнее время фюреру почему-то вообще не сиделось в столице. То ли «Волчье логово» казалось ему более надежным укрытием, то ли раздражала все более накалявшаяся атмосфера Берлина.

Впрочем, на сей счет у Гиммлера существовало и более веское предположение, с которым он, однако, не мог поделиться с кем бы то ни было. Рейхсфюрер начал подозревать, что здесь, в Берлине, вождь нации постоянно опасался покушения. В том, что заговор против него действительно готовится, Гиммлер уже не сомневался, как не сомневался и в том, что кульминацией его должно стать убийство фюрера. Так что Гитлер не зря старался держаться как можно подальше от столицы.

Еще через два часа с военного аэродрома Рангсдорф в воздух поднялся связной «хейнкель-111». Прильнув к иллюминатору, Гиммлер прощально осмотрел знакомые очертания аэродромных построек, прошелся взглядом по аккуратно прореженным квадратам леса и взмывал в поднебесную высь с таким чувством, словно прощался с Берлином. Причем теперь уже навсегда.

«Когда-нибудь вот так же взметнется над мятежным Ранг-сдорфом моя душа, — с библейской просветленностью подумалось Гиммлеру. — Паря над столицей рейха, она будет сожалеть по поводу всех бесчисленных грехов, которые связывали мое бренное тело с этим городом, этой землей».

«Сумбурные мысли, — признал он. — Но ведь время-то какое сумбурное».

Описав полукруг, «хейнкель» взял курс на северо-восток. Выждав, пока самолет наберет нужную высоту, и давление, обручем сковывавшее его голову, несколько уменьшится, Гиммлер откинулся в своем кресле и закрыл глаза. Он вдруг почувствовал ангельское облегчение. Правда, связано оно было вовсе не с тем, что удалось оторваться от грешной земли и ощутить радость полета. Срабатывали сугубо земные ощущения.

Узнав о намечаемой встрече глав трех государств, фюрер заметно занервничал. Уже сам факт проведения такой встречи свидетельствовал: враги рейха не сомневаются в победе и считают, что пора подумать о разделе сфер влияния в Европе. Как понимал и то, что решения этой встречи послужат предостережением союзникам Германии: подумайте, с кем идти дальше.

Неудивительно поэтому, что фюрер требовал уже не просто достоверных сведений о подготовке к конференции и вопросах, которые будут рассматриваться на ней, но и настаивал, чтобы сама встреча была сорвана. Любой ценой. Самым решительным образом.

О том, что идея конференции витает в воздухе, германской разведке стало известно давненько. Однако почти два месяца не удавалось установить, где планируется провести ее. Это лишь теперь, когда посчастливилось расшифровать радиоперехваты и заполучить кое-какие сведения от разведчиков и дипломатов, усердно «разрабатывавших» эту тайну, находясь в США, Англии и Советском Союзе, стало ясно, что место великого сбора оставалось неизвестным не только немецкой разведке, но и самой «Большой тройке». Мало того, выбор страны вызывал разногласия.

Черчилль, например, предлагал Никосию или Хартум. Однако ни Кипр, ни Судан коллегам его не импонировали. Рузвельт, отлично понимавший, что проведение встречи в Вашингтоне или Нью-Йорке будет заблокировано европейцами по соображениям престижа, тоже обратил свой взор на Африку. Но Северную. И не совсем ясно было, какую именно точку на этом материке он имел в виду. И вообще, имелись ли у него на сей счет конкретные соображения.

В свою очередь Сталин, конечно, с удовольствием избрал бы местом встречи Москву, поскольку предпочитал не оставлять пределов своей империи. Но коль уж его партнеры из вежливости обратили взоры на третьи, нейтральные, страны, поступил точно так же, предложив Иран.

Почему «вождь всех времен и народов» избрал именно Иран — головоломка для идиотов. Кому не ясно, что это единственная несоциалистическая страна, в которой находятся воинские части большевиков. И куда НКВД сможет перебросить какое угодно количество своих сотрудников, не входящих в число официальной охраны, не рискуя при этом никакими дипломатическими осложнениями. К тому же в Иране давно существует его очень мощная агентурная сеть.

Учитывал ли это Черчилль? Не мог не учитывать. И в иной ситуации этих обстоятельств оказалось бы вполне достаточно, чтобы немедленно возразить Сталину и попытаться определить место встречи в столице с более мягким политическим климатом. Но, как явствовало из секретных данных, уже через два дня после получения дипломатической депеши из Кремля Черчилль отказался от своего предложения и начал знакомство с видами горы Эльбрус, у подножия которой маялась в суете восточных базаров столица персидской империи.

Но тут слегка заупрямился Рузвельт, выдвигая при этом совершенно нелепые аргументы. Что-то вроде того, что переправка в Тегеран секретных грузов может быть затруднена из-за того, что самолеты, видите ли, вынуждены будут лететь через горы и совершать посадку в котловине.

Гиммлер взглянул на проплывающую под крылом стайку легких лебедино-белых туч и торжествующе ухмыльнулся: «Как будто американским летчикам впервые сажать самолеты на посадочных полосах, расположенных в горных долинах!»

Однако тут же подумал, что неплохо было бы каким-то образом раздуть эти аргументы и, подогрев самолюбие американца, если не сорвать, то по крайней мере хотя бы на месяц-другой перенести встречу.

«А что это даст? — вдруг обреченно спросил себя рейхсфюрер. — Кому и что это даст? Пусть проводят. Это даже хорошо, что им удастся собраться вместе, в чужой столице. Легче обезвредить. Всех троих».

47

Задумавшись, Гиммлер не обратил особого внимания на то, что штандартенфюрер Брандт поднялся и, смешно расставляя ноги, поковылял к кабине пилота.

— Справа от нас звено английских бомбардировщиков, — появился от оттуда через несколько секунд. — Идут почти параллельным курсом.

Самолет качнуло, очевидно, летчик решил чуть отклониться от курса, да к тому же сменить высоту, и адъютант завалился на рейхсфюрера.

— Пилот просит вас надеть парашют! — извинившись, прокричал он на ухо Гиммлеру.

Рейхсфюрер брезгливо оттолкнул его и бросился к иллюминатору по правому борту. Тройка самолетов зловеще поблескивала на солнце синеватыми сигарами своих корпусов, фиолетово-красные сферы, окаймлявшие кабины пилотов, были похожи на нимбы. Да и сами самолеты казались в них творениями иных миров.

«Неужели с земли не видят их?! — с досадой подумал Гиммлер, поняв, что бомбардировщики не намерены приближаться к «хейнкелю», пилот которого в свою очередь не желает испытывать судьбу в схватке с ними. — С каких это пор англичане начали чувствовать себя в небе Германии как в своем собственном?!»

Он, конечно, потребует наказать тех, кто допускает подобные «вольности», однако мысли его были заняты сейчас не этим. Он вдруг подумал, что, возможно, уничтожение «Большой тройки» как раз и станет переломным моментом, который, если и не заставит американцев и англичан пойти на переговоры с Германией, то уж во всяком случае основательно сломит их моральный дух.

48

Только оказавшись на перроне берлинского вокзала, Лилия Фройнштаг вдруг поняла, что идти ей, собственно, некуда и что этот, облаченный в панцирь из густого холодного тумана, угрюмый, притихший город — совершенно чужой для нее. Избрав его для того, чтобы провести здесь две недели своего отпуска, она явно ошиблась. Уже сегодня окажется, что ей нечего делать здесь даже в течение двух дней. Впрочем, одно дело, весьма важное, у нее, конечно, найдется…

— Вас подвезти, унтерштурмфюрер?

Лилия молча прошла мимо остановившегося рядом с ней «хорьха» и лишь потом поняла, что обращаются-то не к кому-нибудь, а к ней. О присвоении ей чина лейтенанта войск СС она узнала лишь позавчера, к концу дня. И только вчера к вечеру у нее на мундире появились офицерские знаки различия. Она просто-напросто не успела привыкнуть к своему новому чину.

Но даже убедившись, что обращаются именно к ней, Лилия не отозвалась и не повернула головы. Лишь краешком глаза следила за тем, как черный «хорьх» медленно, упорно движется вслед за ней, нависая крыльями над коричневатой бровкой тротуара.

— Какая убийственная непочтительность к старшему по званию, — иронично возмутился тот, кто обращался к ней.

Машина остановилась, и офицер в черном кожаном плаще выглянул из нее, словно из люка танка. — Придется вас, унтерштурмфюрер, наказать.

Лилия тоже остановилась, взяла свой небольшой чемоданчик обеими руками и, прикрыв им колени, исподлобья уставилась на старшего по званию.

— Вы так и собираетесь идти от Александрплац пешком через весь Берлин, унтерштурмфюрер Фройнштаг?

Услышав свою фамилию, Лилия вздрогнула и с нескрываемым испугом проследила, как двухметровый верзила с охваченными кожей могучими плечами неторопливо, угрожающе выбирается из машины. Гигант вполне мог показаться ей знакомым. Где-то она, несомненно, видела это суровое, слегка удлиненное лицо с чуть утолщенным для римского носом и тонковатыми, «жестокими» губами… Но эти шрамы… Нет, человека с такими глубокими раздваивающимися шрамами она не припоминает.

— Я привыкла ко всему, и к марш-броскам — тоже, господин штурмбаннфюрер.

— Не сомневаюсь, — немецкий язык был создан именно такими суровыми гигантами и только для них предназначался. Каждое слово в устах штурмбаннфюрера звучало так, как когда-то звучало в устах вождей древнегерманских племен, когда они выстраивали свои рати на равнинах, которым через несколько минут суждено было стать полями битв.

Чуть отклонившись, Фройнштаг увидела, что за рулем тоже сидит эсэсовец, и поняла, что этот, с «пиратскими» (ирамами на лице, штурмбаннфюрер вышел не из попутной машины, что это его личный водитель. Да к тому же офицер.

— Так мне позволен марш-бросок по Берлину?

— Это вам еще предстоит, унтерштурмфюрер, еще предстоит, — заверил ее верзила. — Хотелось бы только знать, куда вы направляетесь.

— А мне не менее интересно знать, с кем имею честь беседовать. И откуда вам известно мое имя.

Эсэсовец с «пиратскими» шрамами удивленно посмотрел на девушку и иронично улыбнулся. Но хотя улыбка действительно получилась ироничной, лицо новоявленного Квазимодо явно подобрело: «Так вы действительно не догадываетесь, с кем говорите? — вычитала она в этой улыбке. — Ну, знаете ли…»

— Вы в самом деле не понимаете, кто перед вами, или же для вас важен ритуал знакомства?

— Ритуалы меня как раз не интересуют, — окинула его откровенно оценивающим, сугубо женским взглядом Лилия. Офицер был еще относительно молод и выглядел довольно могучим мужиком. Таких битюгов у них в женской казарме уважали, прощая им все: и отвратительность рожи, и пьяные приставания, и даже откровенное хамство. Знали, что в постели они заставят этих меринов расплачиваться за все, чего натерпелись, прежде чем их уложат под холодные солдатские одеяла. Таким парням было чем расплачиваться — вот что усмиряло их гордыни. — Вы, очевидно, бывали у нас в воскресном секс-бункере? Наверное, там и видела вас когда-то? Хотя память на лица…

— Не знаю, о чем вы, Дитя Казармы… — вновь улыбнулся штурмбаннфюрер, предчувствуя, как резанет слух Фройн-штаг ее собственная кличка.

— Вам известно даже то, что в лагере меня называют Дитя Казармы? — совершенно опешила Фройнштаг. — Тогда кто вы? Из гестапо? Нет, СД?

— Ну, кличка у вас, положим, появилась значительно раньше. Когда пришлось работать в Югославии. Откуда вас вскоре перебросили в Словению разбираться с бежавшими туда итальянскими антифашистами.

— Значит, гестапо, — почти обреченно утвердилась в своем подозрении Фройнштаг. И почувствовала, что ее охватывает легкий озноб.

Штурмбаннфюрер по-садистски молчал, не подтверждая, но и не опровергая ее предположение.

— Тогда какого черта измываетесь? — вдруг разозлилась она, прекрасно понимая, чем заканчиваются подобные загадочные встречи с людьми, слишком хорошо знающими, какие платьица ты носила в шестом классе. — У вас возникли ко мне вопросы? — она оглянулась по сторонам. Типов в штатском поблизости не наблюдалось. Странно. Впрочем, чтобы арестовать ее, одного такого верзилы вполне достаточно. — Что вы молчите, штурмбаннфюрер? Не церемоньтесь.

— Обычно я и не церемонюсь. В этом, Дитя Казармы, вы еще сможете убедиться. А пока — в машину, — отступил он от дверцы.

— Рядом с водителем?

— Или со мной, на заднем сиденье.

— Знаете, как-то не хочется… на заднем.

Штурмбаннфюрер промолчал. Водитель едва слышно рассмеялся. Лилия хлопнула дверцей и положила чемоданчик себе на колени, что, однако, не помешало водителю прицениться к оголившимся во время посадки ногам, задержав на них взгляд дольше, чем требовало приличие.

— Езжайте, Родль, не увлекайтесь, — мстительно подбодрил его штурмбаннфюрер. — Еще налюбуетесь.

Несколько минут в машине царило неловкое молчание. Время от времени Лилия прислонялась лбом то к ветровому, то к боковому стеклу, пытаясь сообразить, где это они находятся, однако довольно скоро потеряла всякие ориентиры и мысленно махнула рукой: чего уж тут, довезут.

— Так куда вы намеревались добираться, унтерштурмфюрер Фройннгтаг? — наконец прервал свое идиотское молчание штурмбаннфюрер.

— А куда вы меня везете?

Лилия повернулась к нему всем туловищем, и только теперь, вблизи, штурмбаннфюрер обратил внимание, что лицо у нее довольно смазливое. Не красивое, ибо красивым назвать его трудновато, но все же по-своему привлекательное. И даже слегка рассеченная нижняя губа — он вспомнил, что в деле этот едва заметный шрам проходит как непозволительная для разведчика особая примета, — не искажала впечатления, хотя, возможно, из-за нее-то Фройнштаг не оставили в разведке, а перевели в штат охраны женского лагеря.

А так, в общем… Голубоватые глаза, короткий, старательно отточенный носик, негусто усеянные веснушками щеки, светло-рыжие волосы… Нет, не подкрашенные, такого цвета они и значатся в ее досье…

— Жду ответа, — напомнила о себе Фройнштаг.

— Могу же я хоть немного полюбоваться вами, унтерштурмфюрер.

— Унтерштурмфюрерами не любуются, господин штурмбаннфюрер. Унтерштурмфюрерами, если только вы, извините, не извращенец, не любуются. Ими командуют, — резко отчитала его Лилия и отвернулась.

Зато оглянулся оберштурмфюрер Родль. Как всегда, не вовремя. «Как она тебя?!» — сочувственно измывался взгляд его хитровато прищуренных глаз.

«Концлагерь есть концлагерь, — оправдал ее и себя штурмбаннфюрер. — Его нравы бесследно не исчезают. Попробуй вернуть ее теперь в управление внешней разведки, это сонмище аристократов».

— …Любуются женщинами, — несколько запоздало просветила хозяина машины Фройнштаг. — Но это делается совершенно не так, как вам до сих пор представлялось.

Квазимодо в Кожаном Плаще — Лилия так и решила называть его про себя — хотел что-то ответить, однако слова расплавлялись прямо в глотке, и он лишь судорожно глотал их сгустки, тяжело и молча двигая при этом челюстями.

— А куда это мы, собственно, едем, Родль? — наконец взорвался он свинцовой лютью.

— Понятия не имею, штурмбаннфюрер. Уже несколько минут я веду машину, куда позволяют указатели. Поскольку никаких ваших указаний не слышу.

— Что, в самом деле? — почти рассвирепела Лилия Фройнштаг. — Постойте, так куда вы все же везете меня? — вновь оглянулась на штурмбаннфюрера. — Ждете, пока схвачусь за пистолет?

— В общем-то мы считали, что у вас есть где остановиться, — растерянно признал Квазимодо. — И решили, что на первый случай всего лишь отвезем вас по адресу. А уж завтра поговорим.

— Зачем же сажали меня в машину, если даже не в состоянии продумать такую примитивную операцию?

— По-моему, нас пристыдили, Родль. Сейчас мы это исправим, Фройнштаг. На нашу «королевскую резиденцию», оберштурмфюрер.

— А почему вы решили, что я поеду на вашу «резиденцию»?

— Успокойтесь, вести вас к себе на квартиру я не собираюсь. Это одна из запасных явок, на тот случай, когда кто-либо из наших людей вдруг оказывается без крыши над головой. Или кого-то понадобится день-другой попридержать без ведома гестапо.

«Хорьх» начал петлять по старинным улочкам и закоулкам, где уже не встречалось ни машин, ни пешеходов.

— Да, вы, унтерштурмфюрер, что-то там говорили о секс-бункере. Что имелось в виду?

— Ах, вы не знаете, что такое секс-бункер в женском концлагере? — удивленно, но уже довольно спокойно переспросила Лилия.

— Понятия не имею.

— Воскресные бордели для господ офицеров. Для которых отбираются самые красивые арестантки. На все вкусы.

— Как все, оказывается, просто, Родль. Вы ведь даже не догадывались, что в концлагерях существуют и такие развлечения.