Враг империи Удовиченко Диана

– А это мое дело, – отвечал Уран—гхор. – Свое право я на тайж’ахе могу доказать.

Насупились вожди, слишком дерзок им показался молодой воин. Но Уран—гхор продолжал:

– Да только зачем нам поединки устраивать? Разве для этого мы здесь собрались?

– Верно, не для этого, – сказал Варг—гхор. – А для того, чтобы охотничьи угодья делить. Осень скоро.

– А зачем нам их делить? Не лучше ли сделать их общими? Пусть все орки клана ориг охотятся, где хотят.

Зашумел совет. У кого угодья похуже были – те закричали:

– Да! Правильно! Пусть общими будут.

Но не всем эти слова понравились. Богатые угодья никто отдавать не хотел. А еще насторожились вожди: что же это происходит? Сегодня угодья общие сделаем, а завтра этот мальчишка объявит, что надо племена объединить? Никому властью делиться не хотелось. А Уран—гхор говорил:

– Как Дер—ориг и Гра—ориг воевать начали? Угодья не поделили, и врагами стали. Орк орку – не враг. Сейчас начнете вы спорить, кому где охотиться, и каждое племя себе врага наживет. Вместо того чтобы о своих семьях заботиться и селения охранять, станете друг на друга налеты устраивать. Кому это надо?

Крик поднялся такой, что задрожали листья на кустах, которые у подножья Вороньего холма росли. Разделились вожди. Одни признавали, что прав Уран—гхор, другие не хотели по—новому жить.

– Зачем спорите, орки? – говорил Уран—гхор. – Орочье гнездо – большое, места для всех племен хватит. Степи бесконечные, и леса у нас есть, в них дичи много, а в озерах рыба водится. Зачем из—за еды друг с другом драться? Придет враг к нам – все племена поодиночке перебьет. Наша сила в том, чтобы вместе быть, а не порознь.

До поздней ночи спорил совет. Да так и не решил ничего. Разошлись вожди, когда уже рассвет близился. Воины Уран—гхора лагерь разбили, караул выставили, на ночевку устроились. Молодой вождь завернулся в плащ, подбитый волчьей шкурой – ночи в степи холодные. Да только не спалось ему, все думал он, как совет уговорить, чтобы не воевать за угодья. А потом подумалось ему: может, правы вожди? Ведь они опытнее его? Может, пусть все остается, как есть? Ведь жили же орки по законам Морриган, пусть и дальше живут… Наконец, задремал Уран—гхор, и приснился ему странный сон. Будто идет он по степи, один, никого вокруг нет. И зверь не рыщет, и птица не летает. На низком небе тучи серые, мрачно и темно в степи. Вдруг пролетел над землей ветер, свил облако из пыли, а из него вышел к Уран—гхору старый орк. Совсем древний, спина согнута, на лице – морщины, волосы белые совсем. Ветхая одежда на нем, ноги босые, на шее амулет шаманский, а в руке – посох кривой. Заглянул старик в глаза молодому вождю и сказал:

– Один в степи – не воин. Много тебе горя пережить суждено. Ищи змею рядом, а ворона – в горах… Стать великим властителем тебе чума поможет.

Удивился Уран—гхор, не понял ничего. Только хотел расспросить старика, как налетело пылевое облако, и исчез в нем шаман. То ли призрак это был, то ли дух предка…

Разбудил вождя гонец, пришел на совет его звать. Снова собрались орки вокруг костра, только на этот раз не спорили. Варг—гхор первым речь держал.

– Ты говорил, Уран—гхор, что надо угодья общими сделать?

– Говорил.

– Хотел, чтобы орки клана в мире жили, друг с другом не воевали?

– Хотел.

– Но тогда нужно главу клана выбрать, правильно?

Нахмурился Уран—гхор. Не было еще никого старше, чем вождь племени. И на совете все на равных были. Но кто будет следить за порядком, если общими сделать угодья? Орки не сразу привыкнут, будут драться, будут воевать. Каждый раз кто—то судить должен: чье племя право, чье – виновато.

– Да, нужен глава клана, – подумав, сказал он.

– Так как же, орки, мы будем его выбирать? – усмехнулся Варг—гхор.

Опять шумел совет, каждый свое предлагал. Кто—то говорил: самого старшего выбрать, кто—то – самого сильного. Трое вождей, немногим старше Уран—гхора, его предложили.

– Это он придумал угодья общими сделать, – кричал Наран—гхор, вождь племени Зар—ориг, – ему и править кланом!

Переглянулись старые вожди: вон как молодежь к Уран—гхору тянется! Не понравилось им это. Встал тогда Уран—гхор:

– Я готов доказать свое право. Кто не согласен – пусть скажет свое слово.

Замолчали орки, никто не решился принять вызов. Все знали, как силен молодой вождь. Все слышали про его победу над старшим братом, и про сражение с Шадар—гхором.

Так стал Уран—гхор главой клана Ориг. С победой вернулся в родное племя. Теперь к нему шли орки со всеми своими спорами, и он решал их честно. Виновных наказывал, невиновным помогал. Но один раз прискакал к нему на вулкорке воин, весь израненный, волосы слиплись от крови.

– Помоги, Уран—гхор! Племя наше кочевало вблизи от границы с Богатыми землями. Люди на нас напали, половину племени вырезали!

Собрался совет клана.

– Ты – глава, тебе и мстить за гибель орков, – сказал Варг—гхор.

И остальные подтвердили:

– Правильно!

– Народ недоволен, – продолжал Варг—гхор, – мести хочет.

Задумался молодой вождь. Зачем нужен правитель, который не может за свой народ заступиться? По всему выходило, война ждет клан ориг.

– Собирайте войско, – сказал Уран—гхор. – На людей пойдем.

И со всех концов степи потянулись воины клана ориг, готовые к бою с ненавистным людским племенем. Решили вожди на совете напасть сначала на малое людское селение и всех вырезать. А уж потом бурей пройтись вдоль границы. Послали отряд разведать, как оно охраняется. Варг—гхор во главе отряда пошел. Вернулся через два дня, сказал:

– Мы сумели совсем близко подобраться. Плохие там воины, не заметили. Стены невысокие, на них лучники стоят. А в самом селении войско маленькое. Пять дюжин всего. Орки их без труда перережут.

– Завтра выступаем, – решил Уран—гхор.

Плохо спал Уран—гхор в последнюю ночь перед выступлением. Понимал: отдохнуть надо, силы нужны. Но злобной росомахой когтило сердце сомнение: правильно ли он поступает? Верно ли разведал Варг—гхор? Отец другое рассказывал. Орки потому перестали на человеческие города нападать, что у людей мощное оружие, много опытных воинов. Орки – тоже сила, но справятся ли они? Не погубит ли Уран—гхор свой клан? Пожирала душу жажда мести, черным крылом застилала глаза. Сердце из груди надо вырезать тем, кто на его соплеменников напал! И опять закрадывалось опасение: не станет ли этот бой последним? И еще вспоминался странный сон. Только закрывал Уран—гхор глаза, вставал перед ним старый шаман в рубище. Снова и снова повторял про себя молодой вождь его слова: «Много тебе горя пережить суждено. Ищи змею рядом, а ворона – в горах». Что это значило? Был ли этот сон вещим? Айка рядом тихо лежала, хоть и чувствовала, что муж не спит. Тяжело было у нее на душе, плохое предчувствие давило. Что будет с ней и с ее нерожденным сыном, если погибнет Уран—гхор? И что будет с ее народом, если в степь придет война?

Тусклое солнце осветило холодную землю Орочьего гнезда, окрасило краешек степи недобрым кровавым цветом. Настало время прощаться.

– Сына береги, Айка, – говорил Уран—гхор, обнимая жену. – Помни: он должен родиться сильным и здоровым.

Сдерживала Айка слезы, рвавшиеся из черных глаз, молчала, не хотела мужа расстраивать.

Снялось орочье войско, двинулось к границе с Богатыми землями. Злобно выли вулкорки, предчувствуя кровь, рвали землю твердыми когтями. Неслись воины навстречу битве. А может быть и навстречу своей погибели. День и ночь шли, наутро встали лагерем, а вдали виднелась крепостная стена селения. Уран—гхор дал оркам отдохнуть перед боем. Заодно и дерево подходящее нашел, таран изготовить. А в середине дня бросилось войско на штурм крепости. Разве людям с орками в меткости сравниться? Быстро орочьи лучники очистили стены. Потом пошел отряд с тараном. Удар, удар, еще удар – подались ворота. «Слишком легко», – заныло сердце.

Но уже ринулось войско в крепость, впереди – Уран—гхор на своем лютом вулкорке. Страшным, смертельным вихрем несся он по площади, оставляя за собой тела убитых защитников селения. Наперерез ему выскочил маленький человек с двумя мечами. Молниями сверкали они в его руках. Спрыгнул Уран—гхор с вулкорка и вступил в бой. Скоро понял он, что сражается с великим воином. Мечи его превратились в сияющее серебряное полотно, так быстро двигался человек. Молодой вождь тоже был силен и ловок, да к тому же высок и могуч. Маленький мечник по грудь ему приходился. Но искусство его было так велико, что Уран—гхор едва успевал отражать его атаки. Один меч слабее двух. Мелькали в воздухе блестящие клинки, орк удары то отражал, то на щит принимал. А человек легким пламенем плясал вокруг вождя, прыгал, по земле стелился, уворачивался. И незаметно в глубь селения отступал. Злоба охватила Уран—гхора. Гнев – плохой советчик, забыл орк об этом в пылу схватки. А очнулся от предсмертных криков. Маленький воин отскочил назад – и исчез за дверью человеческого жилища. Оглянулся по сторонам Уран—гхор и увидел: стоит он один на краю площади, а вокруг – люди с луками, целятся в него. Орки же все мертвые лежат. Да только мало их. А почти все войско орочье снаружи, за воротами осталось. Рвутся воины в крепость, но что—то их не пускает. Ударяются они о невидимую стену, отталкивает она их назад. Видно, как в крике открываются рты орков, а самого крика не слышно. Напротив сломанных ворот человек стоит, худой, высокий, с длинными черными волосами. Вытянул вперед руки и словно песню поет на своем языке. Напомнил он вождю шамана, когда тот с духами предков разговаривает. Замер Уран—гхор. Что делать? Войско в селение попасть не может, отряд, что вместе с ним прорвался, пал в бою. Даже верные вулкорки серыми комками окровавленной шерсти на камнях площади лежат. А вокруг человеческие лучники. Загнали Уран—гхора в ловушку, как дикого зверя. Вдруг разомкнулось кольцо людей, пропуская вперед молодую рыжеволосую женщину в широких одеждах. Спокойно шла она, не боясь орка. В руках ее оружия не было, но понял вождь: вот она, его погибель. Взметнулись тонкие руки, как две белые птицы, сплели в воздухе странный узор, и что—то невидимое, но мощное, не знающее пощады, молниеносно ринулось к Уран—гхору. Страшный удар откинул его назад, свет в глазах померк, и последнее, что запомнил вождь – презрительная усмешка рыжей женщины, а последнее, что почувствовал – стянувшие тело стальные путы.

Не видел он уже, как из ворот селения вырвалась огненная стена и упала на орочье войско, пожирая воинов. Не слышал их предсмертных, полных муки, криков. Не знал, что обратилось его войско в бегство, оставляя у стен селения обгорелые тела орков и вулкорков. Ничего этого не узнал Уран—гхор, лежавший в беспамятстве, опутанный волшебной сетью. Его ждали страшные испытания. Все горе было впереди.

Два дня, оставшиеся до суда и данные Вериллием для раздумий, прошли незаметно. Скучать мне не приходилось. С утра в камере появлялся Падерик со своими прихвостнями и пытался уговорить сделать признание в покушении на императора. Вопреки моим опасениям, пыток храмовники не применяли. Видно, Верховный не оставлял надежды заполучить соратника в моем лице и желал, чтобы лицо это было целым. Палач каждый раз скрипел зубами, раскладывая жуткие, но бесполезные инструменты, а потом снова их убирая. Так что особых мучений визиты Великого отца мне не приносили, если не считать эстетических страданий, возникавших при виде его лоснящейся подлой физиономии и толстого трясущегося зада, скрыть который не могла даже широкая ряса. После душеспасительных бесед с Падериком наступало время разговоров с Вериллием. Здесь мне приходилось хуже. Бессильный гнев и ненависть, которые каждый раз охватывали меня при появлении этого человека, изматывали душу. Верховный вел себя ровно, разговаривал мягко и все пытался убедить меня в необходимости перехода на его сторону. Странно, но я чувствовал, что действительно симпатичен ему. И это еще больше выбивало из колеи, потому что Вериллий вызывал у меня неизменное отвращение. Я старался выглядеть спокойным и надеялся вытянуть из него хоть какие—нибудь сведения о моих друзьях. Но маг ловко уходил от ответа, из—за чего у меня возникли тяжелые подозрения. Быть может, их уже нет в живых? Или они находятся на пороге смерти, замученные палачом? У Верховного не было причин щадить парней, и он мог приказать пытать их, чтобы добиться рассказа о нашем путешествии через Зеленое сердце.

Хуже всего было, когда я оставался один. Особенно ночью. Обливаясь потом в душной камере, задыхаясь от вони и тяжелых испарений, исходящих от сырых стен, я не мог справиться с предчувствием смерти и тревогой за близких мне людей. Неужели нам суждено отправиться к Слепой невесте вот так, нелепо, бесславно, будучи оболганными и обвиненными в преступлениях, которых мы не совершали? На справедливость суда надежды не было, очевидно, что нас отправят на костер. Что с ребятами? Живы ли они, или их истерзанные тела уже зарыты на безымянном кладбище Счастливого местечка? Очень тревожила судьба мастера Триммлера. Ведь он тоже был с нами, там… Успокаивало лишь то, что к гномам в нашей империи относились с уважительной осторожностью. Правители Золотой цепи не оставляют своих подданных в беде, и если храмовники рискнут схватить сына гор, это грозит скандалом. А гномы поставляют самое лучшее оружие, доспехи, драгоценные камни, золото… Людям невыгодно с ними ссориться. Хотя в нынешние дикие времена, когда в стране творится неразбериха, ничего нельзя сказать наверняка. К тому же могут устроить несчастный случай, просто для того, чтобы избавиться от опасного свидетеля. Сумел ли дядя Ге избежать ареста? Ведь его наверняка должны были схватить из—за меня. Вериллий ничего не говорил про моего приемного отца. А я не спрашивал, опасаясь напомнить о том, что существует еще один человек, который мне бесконечно дорог. Но больше всего я переживал за Дарианну, очутившуюся в лапах Верховного и его слуг. Она была фигурой, которая могла испортить магу его тщательно продуманную партию. Умная, смелая, решительная и абсолютно непокорная девушка являлась преградой для триумфального продвижения к вершине власти. Поэтому принцессу могла ждать печальная участь. Я лишь надеялся на то, что Вериллий не пойдет на убийство, дабы не вызывать нежелательные слухи. Спрашивать о Дарианне я тоже не мог: если бы маг заподозрил, что мне небезразлична ее судьба, у него появился бы дополнительный рычаг воздействия. И тогда уж точно девушка не избежала бы страданий. Что будет с Ридригом? Несчастный монарх, превращенный в слабоумного старика… Избавится ли от него Верховный или оставит влачить жалкое существование бессмысленной развалины? И что станет с моей страной? Во что превратят внутренние распри, политические интриги, религиозный фанатизм и правление бесчестной клики процветающую империю? И снова хотелось выть от бессилия, от невозможности сделать что—то, от бессмысленности происходящего с нами…

Наступил день суда. Утром вместо Падерика в камеру вошел Вериллий.

– Ты не передумал, Рик? Еще не поздно…

Я промолчал, натягивая принесенную мне тюремщиком чистую рубаху. Уж не знаю, с чего они так расщедрились, может, решили, что преступник моего масштаба должен выглядеть прилично? Верховный вздохнул и молча удалился, а за мной явилась стража во главе с магом. Соединив кандалы на ногах и руках цепью, отчего мне пришлось согнуться, зачем—то завязали глаза. Какой смысл? А, понял! Чтобы сделать совсем уж беспомощным. А меня тут боятся! Потом я услышал бормотание волшебника, который время от времени прикасался ко мне кончиками холодных пальцев. Надо же, сколько заклятий наложили! Меня под руки провели по длинным коридорам тюрьмы, и, наконец, я ощутил, как кожи коснулось легкое дуновение ветерка и щеку приласкал нежный лучик утреннего солнца. Какое это было блаженство! Я вдохнул полной грудью, радуясь возможности хоть недолго побыть под открытым небом. Но меня тут же запихали в карету. Вскоре мы прибыли к зданию суда, с моих глаз сняли повязку, вытащили из экипажа и поволокли к крыльцу. Розоватый камень, из которого был построен дом, словно бы потускнел. А статуя Стратаны, раньше олицетворявшая для меня грозное, но справедливое возмездие, почему—то теперь вызывала отвращение. Я только сейчас заметил, какая подлая кровожадная радость написана на лице богини, как злобно сощурены ее глаза, как еле заметно приподняты в издевательской ухмылке уголки красивых губ.

В зале заседания суда меня поставили напротив стола жюри. На месте председателя восседал, конечно, Падерик. В ряд сидели еще три жреца, неподалеку стояла конторка секретаря. Были за столом жюри и государственные судьи, но, похоже, значения их присутствию никто не придавал. Такая вот формальная уступка законам империи. Впоследствии выяснилось, что я понял правильно: на протяжении всего заседания ни один из судей не проронил ни слова. На скамьях первого ряда притулились люди, которых я видел в императорском дворце – свидетели. А вот места для зрителей были пусты. Меня судили закрытым заседанием, как особо опасного государственного преступника. Я надеялся увидеть Лютого с Дрианном, но их не было – очевидно, решили судить каждого из нас отдельно.

– Пятого числа месяца Луга заседанием святого суда Луга всеблагого слушается дело бастарда по имени Рик, известного также как барон Рик Сайваар, – зачастил секретарь, физиономия которого чем—то напоминала крысиную мордочку. Воистину, крыса канцелярская. – Вышеозначенный Рик—бастард обвиняется в двух покушениях на жизнь его императорского величества, господина Объединенной империи Галатон, властителя земель Южного континента, повелителя присоединенных малых земель – Ридрига Второго, и покушении на жизнь его дочери, принцессы Дарианны. Также Рик—бастард обвиняется в использовании незаконной темной магии, связи с преступниками, подстрекавшими народ Виндора к бунтам, участии в заговоре с целью свержения власти его императорского величества…

Ничего себе послужной список! Дальше я даже и слушать не стал. Фантазия у них богатая. Ладно, с одним покушением понятно. Схватили меня у постели императора, это действительно было со стороны похоже на попытку убийства. Но где они второе—то откопали? Темная магия – нет вопросов, тем более, я и не скрывал от Падерика, что занимаюсь ею. Но что за заговоры, бунты и свержения? Все несколько прояснилось с выступлением обвинителя. Длинный, болезненно худой и прыщавый жрец с горящими глазами фанатика расстарался на славу. Оказывается, я не спасал Ридрига от покушения. Помните, тогда, когда подставил под заклятие кайлара зеркало вечной красы, чем лишил купеческую дочку удовольствия любоваться своим похорошевшим личиком? Я был послан заговорщиками с целью втереться в доверие к императору. Со слов обвинителя получалось, что покушение было организовано и спланировано лишь для того, чтобы внедрить меня в дворцовое общество. А если бы я не успел подставить зеркало, то и такой исход был для нас неплох: заклятие убило бы Ридрига, и это тоже устроило бы преступников. Вот вам и еще одно покушение. Правда, я так и не понял смысла приписываемых мне действий. Ну, да ладно. О темной магии рассуждали долго и подробно. Я узнал о себе много нового и интересного. Оказалось, что я практикую демонологию и некромантию, обожаю сглазы и проклятия, а также убиваю людей Виндора направо и налево с помощью заклятий мрака. К столу жюри поочередно подводили: маленькую, с бегающими вороватыми глазками, женщину, которая рассказала, как я, горя к ней преступной страстью, расправился с ее мужем; откормленного и холеного нищего, который якобы видел, как ваш покорный слуга одним махом уничтожил троих его собратьев, отказавшихся продать мне свои души; благообразную старушку, сообщившую, что застала меня ночью в своем дворе, где я высасывал кровь из ее курицы. Последнее свидетельство даже привело меня в веселое настроение, и я откровенно расхохотался, что было немедленно расценено обвинителем как лишнее доказательство моей вопиющей безнравственности и отсутствия раскаяния.

Покончив со списком моих, так сказать, второстепенных преступлений, неугомонный фанатик перешел к главному.

– Этот темный маг, этот бесчестный человек, этот безлужник, – патетически восклицал он, – был схвачен в покоях императора, когда пытался совершить жуткую расправу над его величеством! И лишь милость Луга всеблагого спасла страну от страшной потери!

Подготовился паренек отлично! Он принялся вызывать одного за другим свидетелей моего покушения на Ридрига. Все, как один, они рассказывали, что я собирался убить и монарха, и его дочь. Как они это поняли, люди не объясняли, да никто и не спрашивал. В конце череды лжецов выступил целитель, который заявил, что здоровью императора нанесен непоправимый ущерб, а также от моих действий сильно пострадала принцесса Дарианна. Наконец настала очередь главного свидетеля, в углу зала открылась маленькая, незаметная дверца, и вошел Вериллий. При его появлении многие свидетели побледнели и постарались стать незаметнее, так действовал на окружающих один вид этого человека. Жрецы тоже выглядели на его фоне бледно. Один Падерик не боялся Верховного и любезно улыбался ему, но мне показалось, что в глазах Великого отца прячется тщательно скрываемая ненависть. Вериллий величественно прошествовал к столу жюри и встал рядом со мной.

– Еще не поздно передумать, Рик. – его мыслеречь пробилась ко мне сквозь все наложенные заклятия и антимагические артефакты, которые во множестве были развешаны по стенам зала.

Вот интересно, он утверждал, что не может меня читать. А его мыслеречь я слышу. Интересно, слышит ли он мою?

– Я не могу тебя слышать, – вот я и получил ответ. – Так что просто кивни.

Я отрицательно покачал головой. Вериллий тяжело вздохнул. В это время обвинитель, набравшись смелости, приступил к допросу свидетеля.

– Ваше высокомагичество, расскажите, пожалуйста, что вы увидели в ночь с тридцать первого числа месяца Пирия на первое число месяца Луга, войдя в опочивальню его императорского величества.

– Я увидел господина Сайваара, склонившегося над постелью императора.

– И что делал этот человек?

– Он творил заклятие.

– Ваше высокомагичество, все знают о ваших выдающихся достижениях в области магии, – произнес обвинитель. – Вы наверняка поняли, какое заклятие использовал преступник. Скажите, пожалуйста, было ли оно светлым или темным?

Выдержав долгую паузу для пущего эффекта, Вериллий звучно проговорил:

– Светлая магия не знает таких чар.

Жрецы за столом довольно переглянулись, у Падерика был вид счастливой свиньи, досыта нажравшейся помоев. Наверное, учитывая требование Верховного о неприменении ко мне пыток, жрец опасался, что маг в последний момент вытащит меня из беды. Но заявление Вериллия делало благоприятный исход невозможным.

– А какое именно из темных заклятий? – обвинитель с пылающими глазами подскочил к Верховному.

Тот брезгливо отстранился.

– Во—первых, я предпочитаю, когда при разговоре со мной люди используют обращение «ваше высокомагичество». – Жрец позеленел и прикусил губу. – Во—вторых, попрошу не подходить ко мне так близко. У меня очень тонкое обоняние. – Обвинитель пунцово покраснел. – В—третьих, не хотите ли вы сказать этим вопросом, что я разбираюсь в темной магии? Это намек? Так вот, милейший… как вас там? Я понятия не имею, какое заклятие использовал барон Сайваар. Мне не знакомо колдовство мрака.

Падерик, после вопроса обвинителя вдруг насторожившийся, выслушав резкую отповедь Верховного, разочарованно отвернулся.

– Подловить решили, уродцы, – сказал в моем сознании голос Вериллия. – И ты позволишь этим ничтожествам сжечь тебя, Рик? Одумайся, сынок. Я все еще могу помочь тебе.

Я опять еле заметно, но твердо покачал головой.

– Зря ты так, мой мальчик. Зря… – в мыслеречи мага слышалась вроде бы искренняя грусть.

– Я могу быть свободен? – искусно переплетая издевательскую вежливость с пренебрежением, спросил у обвинителя Верховный, и, получив утвердительный ответ, с царственным видом покинул зал суда.

Проводив его затравленным взглядом, прыщавый жрец встрепенулся и, злобно покосившись на меня, произнес обвинительную речь:

– Ваша честь! Высокий суд! Как вы видите из неопровержимых свидетельств, бастард Рик, он же барон Сайваар, виновен в двух покушениях на жизнь его императорского величества Ридрига Второго, участии в заговоре с целью государственного переворота, а также в применении самых страшных и смертельных видов темной магии. Подорвано драгоценное здоровье нашего монарха и его дочери. Какое преступление может быть ужаснее? И есть ли достойное наказание? Есть! Справедливый и неотвратимый суд Луга всеблагого! Так предоставим же богу свершить его как можно быстрее! На костер его! На костер! – последние слова тощий выкрикнул истеричным фальцетом, глядя на меня сверкающими яростью глазами и размахивая руками, словно припадочный.

Я ухмыльнулся в ответ на его воззвания. А парень—то искренне меня ненавидит! В отличие от жрецов жюри, которые, похоже, знали, что здесь происходит ловкая инсценировка. Фанатик, однако. Самый опасный человеческий тип. Слепое, безотказное орудие в руках негодяев. Такие как он во имя возведенной в абсолют идеи не остановятся ни перед чем. Им все равно, кого убивать – женщину, старика, ребенка, и сколько будет этих убийств – лишь бы шло на пользу делу, которому они посвятили жизнь. Они не испугаются и собственной смерти, еще и за честь будут считать. Еще бы: умереть за идею – великое счастье! Ими очень легко управлять, достаточно лишь сказать правильные слова и умело вдохновить фанатиков на свершения. Они отличные исполнители, верные и преданные, и идеальные воины. Любовь к идее притупляет у них чувство физической боли, а порой боль даже причиняет наслаждение. Как правило, такие люди умственно очень ограничены. Могут быть неплохими специалистами в своем деле, но не более того. Высот мастерства они не достигают никогда. Если это не мастерство убивать. Они не читают книг (кроме трудов своих идейных вдохновителей), не любят и не умеют общаться с людьми (кроме единомышленников). Фанатики не способны испытывать любовь (если речь не идет о любви к пресловутой идее). Сострадание им тоже чуждо. Это ущербные существа, неумные и не имеющие жизненных интересов. А часто – обиженные в детстве и оттого тихо ненавидящие весь мир. Если у вас в семье растет ребенок, любите его! Рассказывайте ему о чудесах окружающего мира, читайте книги, пойте колыбельные на ночь, разговаривайте с ним. И главное, сделайте так, чтобы малыш знал: он нужен и любим. Любовь дарит чувство защищенности и уверенности. Я—то знаю, о чем говорю… У меня целых пять лет этого не было.

Пока я размышлял таким образом, судьи за столом лениво перешептывались. Наконец Падерик спросил:

– Сын мой, признаешь ли ты себя виновным в преступлениях, в которых тебя обвиняют?

– Нет, – спокойно ответил я. А чего уже волноваться—то было?

– Не хочешь ли ты покаяться в грехах во имя спасения своей души?

– Нет.

– Покайся, сын мой, Луг милостив.

– Нет.

– Рассмотрев все свидетельства и доказательства, суд признает Рика Сайваара виновным во всех заявленных обвинением преступлениях, – рожа Великого отца стала злорадной. – И приговаривает его к казни через сожжение на костре. Приговор будет приведен в исполнение шестого числа месяца Луга, в девять часов утра, на площади Семи королей.

Вот и все. Теперь точно все. Я не мог понять, что чувствую теперь, когда моя участь решена, и обратной дороги нет. Ни страха, ни паники не было. Приговор не стал неожиданностью, я и не надеялся, что он будет иным. Но после его произнесения что—то изменилось в душе. Там поселилась сосущая тоска, а еще сожаление. Сожаление о том, чего я не сделал – по лени, невнимательности, забывчивости, невозможности или просто потому, что время еще не пришло. Я не обеспечил дядюшке Ге спокойную старость, ни разу не сказал старику, как он мне дорог, и не поблагодарил его за то внимание и родительскую любовь, которые он мне подарил. Я не достиг высот в каком—либо мастерстве и не успел стать уважаемым человеком. Наверное, никто не скажет после моей казни: «А он был хорошим парнем!» Ну, может, только дядя и мастер Триммлер. Я не сумел прожить такую жизнь, чтобы у людей нашлась достойная тема для поминальной речи. Я никогда не любил по—настоящему, так, чтобы дух захватывало, чтобы умереть за нее было не жалко! Я не увижу своего ребенка. Свою дочь. Никогда не узнаю, какие у нее будут глаза, улыбка, смех…

При мысли о дочери во мне всколыхнулась протестующая веселая злость. Да что ж ты, Рик? Ведь еще не у столба стоишь! Мало ли что может произойти за ночь! Надейся, надейся до последнего и даже на костре не теряй веры в лучшее! Мужик ты или нет? Мы еще пободаемся!

Стражники ухватили меня с двух сторон и потащили вон из зала. На улице мне опять завязали глаза и транспортировали назад, в Счастливое местечко. Когда за мной захлопнулась дверь камеры, я подошел к стене и дотронулся до сырого камня. Может быть, хоть часть зелья была смыта влагой? Я попытался сотворить какое—нибудь, хоть самое простенькое, волшебство. Ничего не получилось. Антимагические заклятия, наложенные на камеру самыми искусными чародеями Совета, были слишком мощны. Я лихорадочно искал пути к спасению, отказываясь верить, что их просто не существует, перебирал в сознании различные виды магии – ничего на ум не приходило. И вот когда я уже махнул рукой и решил выспаться напоследок (говорят, конечно, мол, после смерти все отоспимся, но сильно сомневаюсь, что такой сон приносит удовольствие), меня посетила знатная мысль. А что, если попробовать пройти сквозь стену? Ведь смог же я у изначальных преодолевать толстенный слой Солнечного камня? Может быть, магия древнего племени неподвластна охранным зельям и заклятиям? Так… как там учил меня Райл? Собраться, сосредоточиться. Сделать глубокий вдох. Поверить в себя. Не сомневаться в результате… Не сработало. Все же маги Совета знали свое дело туго. Я ощутил, как стена отторгает меня. Печально. Собрался было сесть на солому, но ощутил, как что—то держит меня за кончики пальцев. Попытавшись пошевелить скованными руками, понял: пальцы застряли в стене! Значит, я угодил рукой в то место, где зелье смыла сочащаяся из камня влага. Чтобы освободиться, пришлось попотеть. Выдернув пальцы из стены и оставив внутри камня полоски содранной с них кожи, я принялся разглядывать и ощупывать скользкую поверхность, пытаясь обнаружить наиболее сырое место. Нашел. Ближе к углу вода лилась по стене крошечными струйками, соединявшимися между собой и снова разбегавшимися от соприкосновения с неровностями и шероховатостями. Еще одна попытка. На этот раз я ввинтился в стену почти целиком, но вдруг меня отшвырнуло назад, я споткнулся о постылые кандалы и растянулся на полу, сильно ушибив локоть и чувствительно приложившись затылком. Значит, дело не только в зелье на стенах, но еще и в заклятиях, наложенных на саму камеру. Скорее всего, они гасят любые виды волшбы. А учитывая, что я считаюсь в Совете человеком непредсказуемым, полным сюрпризов и склонным к преступной деятельности, волшебники постарались как следует. Может, даже какие—нибудь экспериментальные чары наложили. Я уселся на соломе и решил посвятить оставшееся до казни время воспоминаниям и раздумьям. Где—то я слышал, что человек перед смертью перебирает в уме все события своей жизни, прощается мысленно с близкими, анализирует собственные поступки… Ничего такого в голову не шло. Душу бередила боль за товарищей, пострадавших из—за моей миссии, оказавшейся никому не нужной. Грызло беспокойство за тех, кто еще может попасть в поле зрения храмовников и магов. И еще в сердце крохотным огоньком снова затеплилась вера в то, что я не погибну. Называйте это как хотите: глупость, упрямство, надежда, интуиция… Я знал точно: мое время еще не пришло. Вопрос в том, знают ли это те, кто собрался меня казнить? В конце дня тюремщик принес грязную миску с воняющим рыбой месивом, в котором просматривались чешуйки и плавники, и кувшин с водой. Изучив свой ужин, я решил, что вполне могу себе позволить его не есть. Жить оставалось не так много, и на эти последние часы сил хватит. А если мое предчувствие верно, и я останусь в живых, найду себе еду поприличнее. Маленький лучик в окне погас, и я решил поспать. Закрыл глаза, но сон не шел. Перед внутренним взором мелькали лица друзей, врагов, картины прошлых сражений. Я снова уселся на соломе. Что за мука? Скорей бы наступило утро. Хоть бы оно никогда не наступало…

В замке со скрежетом повернулся ключ, вошел тюремщик, подозрительно оглядел меня и отступил, пропуская в камеру Вериллия. Опять! Ей—Луг, в казни есть один положительный момент: я больше не увижу этого гада!

– Пошел вон, – тихо, презрительно сказал Верховный, и тюремщик, поставив на пол канделябр с двумя вечными свечами, подобострастно поклонился и исчез за дверью.

– Ну, чего тебе еще надо? – устало спросил я.

– Я хочу тебя спасти, Рик. Согласись с моими условиями, и ты будешь жить.

А он упрямый! Я молча покачал головой, не желая тратить на мага слова.

– Тебе всего двадцать пять! Впереди вся жизнь. Подумай, мой мальчик. Я могу прямо сейчас устроить тебе побег. Некоторое время придется скрываться, но тебе будут обеспечены великолепные условия. А когда храмовники исполнят свою функцию, я разделаюсь с ними. К тому времени власть над империей полностью будет принадлежать мне. А ты станешь вторым лицом государства. Хочешь, я назначу тебя Верховным магом? Или главным министром? Все это займет не больше года. Соглашайся, и тебя ждет успех, власть, деньги. Счастье.

– На крови моих друзей?

– Зачем ты так, Рик? Им я уже ничем не могу помочь. Следовало раньше заключить со мной сделку, тогда я сумел бы сохранить им жизнь. А теперь кто—то должен ответить за покушение на императора. Тебе я устрою побег, а их казнят. Иначе нельзя. Но я отдам тебе Дарианну. Не сердись, мой мальчик, – Вериллий успокаивающе поднял руку, – я же вижу, тебе нравится принцесса. Еще не поздно остановить работу с ее сознанием. Мы только сотрем некоторые линии памяти, чтобы у девушки не возникало вопросов о том, что случилось с ее отцом, и какова была наша роль в этих событиях. Ты получишь прекрасную жену. Или, если хочешь, любовницу.

Мне даже злиться на него не хотелось. Что толку? Как можно сердиться на упыря и негодовать по поводу его кровожадности? Упырь – он и есть упырь. Его можно только уничтожить. А Верховный, вдохновленный моим молчанием, которое он принял за сомнение, продолжал:

– А может быть, тебе нужна Галианна? После смерти Ридрига она освободится. Можешь забрать ее. Или обеих. Если хочешь, и Айшет привезем.

Я почесал затылок, глядя на Вериллия даже с некоторым любопытством. Вроде умный же человек, а дурак! Он что, всерьез считает, что жизни своих друзей я обменяю на деньги, главенство в Совете и подобие эмиратского гарема? Пусть девчонки будут счастливы. Только бы он оставил их в покое.

– Я вижу, ты понял меня, мой мальчик, – голос мага стал торжествующим. – Ты согласен, так? Вот и славно. А о так называемых друзьях не жалей. Кому нужен эльфийский ублюдок, даже не обладающий магическим даром, и бывший волшебник, превращенный в чудовище? Скоро у тебя будут настоящие друзья – богатые, знатные и сильные.

Я вздохнул и произнес тем же тоном, каким Верховный обратился к тюремщику:

– Пошел вон.

Лицо Вериллия омрачилось. Я ожидал вспышки гнева, проклятий, угроз. Вместо этого маг посмотрел мне в глаза и со словами: – Мне очень жаль. Прощай, Рик, – вышел из камеры.

Чего привязался, спрашивается? Мне даже показалось, что в его холодных глазах что—то влажно сверкнуло. Слезы? Да не может быть. Наверное, отблеск свечи. Я остался в темноте и просидел всю ночь, думая обо всем… и ни о чем. Ждал страха, но его все не было.

Утром ко мне вошел тюремщик и накинул мне на плечи черный плащ с капюшоном. Такие я видел на тех несчастных, которых сожгли на площади. Я спросил:

– А как насчет последнего желания и завтрака для приговоренного?

– Перебьешься! – фыркнул мой неподкупный страж. – Ишь чего захотел! Безлужникам не положено. Если, к примеру, приличный убийца или душегуб какой, который своими руками дело делает, тогда конечно! Мы со всем уважением. А на темных магов государство свои денежки не тратит. И так сдохнешь, без завтрака. Демоны во мраке тебя накормят!

Хихикая над своей шуткой, он впустил в камеру стражников с двумя магами. Повторилась та же процедура, что и при доставке в суд. Сидя в карете с завязанными глазами, сквозь тарахтение колес я слушал звуки просыпающегося города. Вот прогрохотала карета, проскакал всадник. Зазвенел веселый крик уличного торговца: «Пирожки! Пирожки горячие!» Экипаж остановился, и я услышал гудение большой толпы. Меня под руки вывели наружу и потащили куда—то вверх по ступеням. Понятно, на помост. Поставили к столбу, приковали к нему и только тогда сняли повязку. Маги встали по обе стороны от столба, чуть позади. Передо мной расстилалось людское море. На казнь собрался, наверное, весь город. Людей было так много, что мой взгляд не мог увидеть в толпе отдельные лица. Все сливалось, плыло перед глазами, превращалось в сплошную колышущуюся массу…

– Привет, лейтенант! – прокаркал хриплый голос.

Я дернул головой, чтобы скинуть закрывавший обзор капюшон. С третьей попытки мне это удалось, и я повернулся направо, желая рассмотреть обладателя этого страшного хрипа. Лучше бы мне никогда этого не видеть! К столбу справа от меня был прикован Лютый. Он, как и я, избавился от капюшона и теперь смотрел на меня, пытаясь улыбнуться разбитыми, с коркой засохшей крови губами. Его лицо было черным, один глаз затек и не открывался, и я содрогнулся от мысли, что, возможно, под этим изуродованным веком больше нет глазного яблока. Волосы Ома слиплись от крови и свисали жесткими бурыми сосульками. Под черным плащом не видно было, во что превратилось его тело, но я был уверен, что оно тоже покрыто ранами. Лютого пытали, жестоко и долго. И наверное, сохранили жизнь лишь для того, чтобы отобрать ее принародно, в торжественной обстановке.

– Я ничего им не сказал, лейтенант, – просипел Ом.

– Не разговаривать! – рявкнул стоящий за моим столбом маг.

– А что ты мне сделаешь, придурок? Сожжешь? – поинтересовался капрал.

Маг сделал знак одному из храмовников, которые во множестве толпились вокруг помоста, тот ринулся к Ому и с размаху ударил его по лицу. Я рванулся, завыв от бессильной ярости, мечтая, чтобы ко мне хоть на секунду вернулись мои силы. Или хотя бы чтобы руки были развязаны. Голова Лютого дернулась, и он зашелся кашляющим хохотом, не имевшим ничего общего с его звонким, чистым смехом. Потом отхаркнул кровавый сгуток и сплюнул его в стражника. Последовал еще один удар. Толпа негодующе зашумела.

– Хватит, – опасливо произнес маг, и храмовник, сыпля проклятиями, слез с помоста.

Я повернул голову налево и увидел Дрианна, который молча смотрел на меня. Его лицо почти не пострадало, только на скуле темнел одинокий синяк.

– Я палача грохнул, – мрачно усмехнулся он, правильно истолковав мой вопросительный взгляд. – Остальные отказались со мной… работать.

Так вот что имел в виду Вериллий, назвав Дрианна чудовищем! Это еще вопрос, кого именно надо так именовать: государственного убийцу, который получает удовольствие от издевательств над человеком, или парня, защищавшего свою жизнь. Однако как же ему это удалось? Жаль, уже не узнаю. Да почему же? Во мраке встретимся, там и поговорим. Надеюсь, Артфаал окажет нам достойное гостеприимство. При мысли о демоне мой взгляд опять переместился на толпу, и то, что я там увидел, заставило меня прикусить губы, чтобы не издать удивленное восклицание. В первом ряду глазеющих стоял мастер Триммлер в роскошном, ярко—красном бархатном костюме и сафьяновых башмаках с золотыми пряжками. Борода заплетена в две косицы, на концах которых красовались крупные изумруды. Расфуфырен был гном, словно собрался на свадьбу, а не на казнь. На плече у него сидел большой пестрый попугай. Я не знал, как к этому относиться. С одной стороны, приятно было увидеть в последний раз своих друзей, с другой – не хотелось, чтобы они наблюдали за тем, как наши тела будут сгорать и лопаться в огне. Ничего хорошего в таком зрелище нет, это точно. Поймав мой взгляд, мастер Триммлер неожиданно подмигнул и сложил руки на груди. Попугай же принялся топтаться по его плечу и кивать хохлатой головой. Не иначе, как сын гор с горя тронулся умом. Но как истолковать поведение демона? Почему он вообще рискнул здесь появиться? Ну, да в случае чего быстро во мрак нырнет, никто не успеет его схватить. По лицу гнома нельзя было сказать, что его сильно расстраивает предстоящая экзекуция. Неужели… Додумывать я не стал, но решил быть готовым к любому повороту событий.

Между тем вокруг помоста наметилось какое—то движение. Храмовая стража окриками и тычками заставила толпу отступить. На площади появилась процессия людей в светлых мантиях. Возглавлял ее Вериллий. Двенадцать человек, как я понял, из Совета магов – сторонники Верховного – окружили помост, встав на равном расстоянии друг от друга. Среди них я заметил своего старого знакомца – Вадиуса Копыла. Выглядел он неважно – еще больше сгорбился и постарел. Я со злорадством отметил, что встреча со мной не прошла для него бесследно. Маги—храмовники, стоявшие позади столбов, удалились, а на помост, кряхтя и одышливо отдуваясь, вскарабкался Падерик со свитком в руках. Процедура казни явно отличалась от той, что мы видели в первый день своего появления в городе. Наверное, такую честь оказывают нам, как очень опасным преступникам. Почти вся верхушка Совета, надо же! Что они будут делать? Скорее всего, обеспечивать магический щит, чтобы не допустить попытки спасти нас. Помост оказался окружен двумя кольцами: первое состояло из магов, второе – из огромного количества храмовой стражи. Всю ее согнали сюда, что ли? Верховный жрец зачитал приговор, конечно же, от имени Ридрига, и поспешно слез вниз. А к помосту подошел палач с пылающим факелом в руке. Красиво все обставили! Маги Совета воздели руки к небу, и принялись хором читать слова заклятия. Вскоре вокруг помоста сконцентрировалась огромная сила, разорвавшая бы всякого, кто осмелился пройти через невидимый щит. Она росла, делалась мощнее и мощнее, и вскоре стала такой могучей, что у меня зазвенело в ушах от ее вибрации. Все. Надежды на помощь извне иссякли. Никто не сумел бы пробиться сквозь такую преграду. Щит действовал и на нас: я ощутил, как его энергия убивает во мне все магические способности. Дрианн тоже почувствовал это, а Лютый только тихо смеялся. Наверное, тоже сошел с ума. Я порадовался за него. Лучше так, чем понимать, что происходит, и сохранять рассудок до самой последней минуты. И еще я почувствовал странное удовлетворение от гибели тех, кто шел со мной через Зеленое сердце. Это хорошо, что они не дожили до этого момента. По крайней мере, капралы знали, за что умирают. Или думали, что знали. Они погибли за благополучие своей страны, и никто не отберет у них честного имени. А мы умрем оболганными и презираемыми, неизвестно за что.

Маги застыли с поднятыми руками, палач поднес факел к пучкам соломы, окружавшим помост. «Вот теперь можешь начинать бояться», – проговорил мой внутренний голос. И я, наконец, ощутил приступ дикого, неконтролируемого, животного страха. Мне не хотелось умирать! Мне не хотелось умирать так! Мне не хотелось умирать сейчас! Испытывать нечеловеческую боль, превратиться в искореженную головешку. Душа стонала и плакала, прося пощады. И меня ничуть не утешало предстоящее перерождение. Когда—нибудь я буду воплощен в другом человеке и проживу его жизнь. Но не буду помнить об этой. А я хочу прожить ЭТУ жизнь, мою, единственную и неповторимую! Я ХОЧУ ЖИТЬ!

Пламя подбиралось к ногам, я ощущал его смертельный жар, его жадное дыхание.

– Прощайте, парни! – выкрикнул Дрианн. – Даст Луг, свидимся.

– Прощайте! – ответил я.

Лютый только еще сильнее расхохотался. И в этот момент что—то произошло. Стоявший напротив меня маг нелепо взмахнул широкими рукавами мантии, словно собирался вспорхнуть, и медленно осел на камень площади. Ровный круг, образованный телами волшебников, разомкнулся, и вся энергетическая мощь щита, обретя свободу, ринулась по нескольким направляющим. Стоявший справа от утратившего контроль мага Вадиус Копыл отлетел в сторону на несколько шагов и остался неподвижно лежать под ногами растерянных храмовых стражей. Та же участь постигла немолодую волшебницу, находившуюся слева от неудачника. Остальные маги Совета, располагавшиеся дальше, пострадали не так сильно. Судя по их ошарашенному виду, они скорее лишились своего магического резерва и теперь пытались восстановить хоть какое—то подобие щита, но безуспешно: групповое построение заклятия и его последующее разрушение выкачали из них всю энергию. Часть магической силы, устремившись к помосту, под хохот Ома одним дуновением затушила огонь. Откуда—то появился странный черный туман, застлавший площадь. А может быть, это просто потемнело у меня в глазах…

Движения храмовой стражи замедлились, словно все происходило во сне, а мастер Триммлер, напротив, обрел невероятную скорость. Ловко обойдя ставших неповоротливыми храмовников, он вскочил на помост и подбежал ко мне. Сидящий на его плече попугай, крепко вцепившись в ткань камзола, разразился каскадом неблагозвучных воплей. Гном присел и обеими руками ухватился за цепь, соединяющую кольца кандалов на моих ногах. Поднатужившись и рыкнув, он разорвал ее, потом встал и проделал то же самое с оковами у меня на руках. Хлопнув меня по плечу так, что я чуть не провалился сквозь доски помоста, и крикнув: – Не робей, лейтенант! – он перешел к Дрианну, освободил его и кинулся к Лютому.

Из перепуганной, гомонящей и причитающей толпы вынырнули несколько человек, лица которых были скрыты под темными матерчатыми масками, и вскарабкались на помост. Они подхватили нас под руки и потащили вниз.

– Сзади! – вдруг крикнул мастер Триммлер, и в то же мгновение меня повалили на землю. Кто—то упал сверху.

Я ощутил, как человек, прикрывший меня своим телом, дернулся и затих. И тут в позвоночник вгрызлось забытое ощущение. Обратная тяга. Ко мне вернулись мои магические способности, высвободившиеся, скорее всего, благодаря энергетическому выбросу от лопнувшего заклятия. Спихнув с себя неподвижное тело, я перевернулся на спину и увидел стоящего на помосте Вериллия, готовящегося обрушить на наши головы новое заклятие. Похоже, он был единственным, кто сумел сохранить свои силы и не упустить магическую энергию. Потому что остальные маги беспомощно наблюдали со стороны, не торопясь присоединяться к своему главарю. Я торопливо сплел самое крепкое защитное заклятие, которое только знал – Большой Темный зонт. И вовремя. Волшба, рухнувшая на нас, была огромна и безжалостна. Мощный удар смял и искорежил невидимую ткань зонта, но по счастью, вся сила была потрачена на уничтожение защиты, и заклятие не нанесло нам значительного вреда. Все еще лежа на спине, я ответил молотом Дадды, но Вериллий легко отклонил мои чары, послав в нас целую серию огромных, вращающихся огненных шаров. Я вскочил на ноги, собираясь выставить щит, но меня опередил Дрианн: перед нами заколыхалась стена воды, которая приняла в себя пылающие комья и от жара испарилась вместе с ними. Мы с Дрианном встали плечом к плечу, и он, как раньше, присоединил свою силу к моей, напитывая сплетенное мной заклятие. Я опять ощутил мертвенный холод его волшбы, но времени думать об этом не было, и в Вериллия полетели новые чары. Копье Стратаны столкнулось в воздухе с каким—то сложным творением Верховного, породив грохот и брызги голубых искр. Тем временем черный туман, связывавший движения храмовой стражи, начал рассеиваться, и вояки принялись подбираться к нам, все туже стягивая кольцо. Пока мы с Дрианном держали оборону от чар Вериллия, люди в масках, мастер Триммлер и еле стоящий на ногах Лютый атаковали стражников. Краем глаза я приметил интересную картину: гном, ухватив мечи двух храмовников прямо за клинки, с силой дернул их на себя. Потом столкнул обезоруженных стражников лбами, превратив им головы в месиво мозгов, костей и крови. Рядом холодно и зловеще рассмеялся Дрианн, и я почувствовал, как в меня хлынула волна чуждой силы. Напитавшись ею, сплетенное мной заклятие Воздушного удара приобрело какие—то новые, неведомые мне качества. Вериллий с трудом сумел отразить эти чары и заметно пошатнулся, отступив на шаг назад, а заготовленное им заклятие пронзило собой синее небо. Тем временем мастер Триммлер и его отряд прорывались сквозь заслон храмовников и делали это успешно. Под мечами рухнули уже несколько стражников, а гном был подобен разозленному рыбозубу. Он тараном пер на врага, почти не используя меч, который выдернул из ножен будто бы по недоразумению. Одного храмовника он придушил левой рукой, другого ударил в лоб так, что тот упал замертво. Несмотря на свои раны, Лютый тоже держался молодцом: даже старания палача не отняли у него ловкости и силы.

– Не отставать, ребятушки! – орал гном. – Что вы там возитесь?

В этот момент Дрианн как—то протяжно, тоскливо вскрикнул, выбросив руку в сторону Вериллия. Меня обдало ледяным вихрем, прикоснувшимся, казалось, к самому сердцу, пробравшимся в душу и оставившим там тягучий след страха. Волшба непонятного происхождения достала Верховного, и он, зашатавшись и схватившись рукой за грудь, упал на помост.

– Бежим! – проорал Дрианн, хватая меня за рукав.

Храмовники продолжали наступать, и проблема скорее была в их количестве, нежели в качестве их военной подготовки. Заботясь о том, чтобы не завязнуть в напирающих, воняющих потом телах, я расшвырял по сторонам с десяток огненных шаров. Раздались панические крики, несколько стражников вспыхнули так, как должны были сгореть мы. Дрианн добавил им причин для беспокойства, отправив в самую гущу что—то вроде черных комков слизи. Неаппетитные сгустки с неприятным звуком шлепались на охранников и тут же начинали впиваться в тело, впитываться в него, заставляя людей вопить от боли и ужаса. Каждую секунду я ожидал от Вериллия удара в спину. Но его так и не последовало. Улучив момент, я быстро оглянулся и увидел, что маг неподвижно лежит на помосте. «Неужто сдох?» – злорадно подумал я, разбрасывая вокруг заклятия. Вскоре мы смяли стражу, которой было уже не до нас, и мастер Триммлер с криком: – Сюда! – ринулся в густую толпу людей в рабочей одежде.

«Как же здесь—то прорываться будем?» – мелькнула у меня удивленная мысль. Не станешь же поливать заклятиями ни в чем не повинных ремесленников? К моему вящему удивлению, толпа расступалась, пропуская нас, и снова смыкалась, не давая пройти храмовым магам, которые побоялись ввязываться в наш поединок с Вериллием, да и при задержании не очень—то усердствовали.

– Туда! – указал гном на примыкавшую к площади улицу.

Преследователи отстали, сзади доносились крики толпы. Мы неслись за мастером Триммлером, как стадо перепуганных красуль за вожаком. Двое в масках, подхватив под руки обессилевшего Лютого, почти тащили его на себе. Выбежав с площади, мы пересекли широкую улицу и вслед за гномом свернули в распахнутые настежь ворота какого—то богатого дома. Там нас ждали конюхи, державшие под уздцы шестерых великолепных коней. Мастер Триммлер взвился в седло, как заправский наездник. Наши сопровождающие подсадили Ома – оказалось, капрал вполне прилично держится верхом. Нам с Дрианном пришлось тяжелей. Ни я, ни маг почти не имели опыта езды на лошадях. Я пробовал пару раз, но что там были за кони? Одры, одно слово. Двое людей в масках присоединились к нам, остальные скрылись в дверях дома.

– Поехали! – залихватски выкрикнул мастер Триммлер, пришпоривая своего скакуна под азартное верещание попугая.

Кони стремительно полетели в сторону Кольцевой дороги. Я еле держался на спине своего вороного, умоляя Эгонию – покровительницу всадников – о заступничестве. То ли мои страстные призывы были услышаны, то ли я оказался более искусным наездником, чем сам полагал, но мне удавалось не вывалиться из седла. Мы благополучно миновали Кольцевую и направились в сторону Западного луча. Мое сердце учащенно забилось: как долго не был я в родных краях! Однако рано я радовался: попетляв по улицам, располагавшимся за Кольцевой, мастер Триммлер в очередной раз свернул в один из дворов. Только теперь это был небогатый мещанский домик на несколько хозяев. В маленьком дворике пышно цвели бордовые и розовые георгины, среди которых восседал тощий серый пес, лениво почесывая за ухом. Увидев нас, он одобрительно гавкнул, и на его лай из окна высунулся худощавый пожилой мужчина. Он кивнул сыну гор и что—то крикнул в глубину своей комнаты. Вскоре из дома торопливым шагом вышли двое гномов. Один, немолодой, полноватый, с шапкой черных с проседью волос и густой окладистой бородой фиолетового цвета, тут же принялся раздвигать георгины. Второй, совсем молоденький, на что указывала его светлая бородка, настолько короткая, что даже еще не заплеталась в косу, нес набор инструментов и садовую лопату.

– Мои кузены, мастер Соффель и подмастерье Геллер, – расплывшись в довольной ухмылке, представил их мастер Триммлер.

– Угу, – буркнул пожилой и приказал подмастерью: – Здесь копай.

Юный Геллер быстро убрал роскошные кусты и принялся работать лопатой. Очень скоро раздался скрежет металла о металл, и молодой гном, наклонившись, с трудом поднял большой лист железа, открывая провал в земле. Оттуда потянуло таким тяжелым запахом, что пес, до этого с любопытством наблюдавший за нашими действиями, заскулил и убрался прочь.

– Пошли, ребятушки, – вздохнул мастер Триммлер, пожав руки своим родственникам и принимая от них большой, ярко горящий масляный светильник.

Я с сомнением заглянул в вонючую яму, но ничего не увидел. Лезть мне туда совершенно не хотелось, просто потому что я уже понял, куда нас тащит неугомонный сын гор. Но делать нечего, как говорится, коль не хочешь помереть, вовремя сумей стерпеть. Я настроился на зрение мрака, вслед за мастером Триммлером спрыгнул вниз и тут же очутился в омерзительно воняющей тепловатой воде, которая доходила мне почти до бедер. Поспешно отошел на шаг, чтобы ребята не приземлились мне на голову, и поддержал Лютого. Последним слез Дрианн. Наши провожатые в масках остались наверху.

– О, боги Аматы! – простонал Ом. – Неужели это то, что я думаю?

Над нашими головами, закрывая дневной свет, с противным скрипом задвинулась крышка. Гном повыше поднял лампу, освещая покрытые слизью своды низкого туннеля и медленно движущийся поток воды, на поверхности которого плавал мусор, полуразложившиеся трупики крыс и кое—что еще.

– Да, ребятушки, – покаянно вздохнул он. – Это именно оно. Дерьмо.

Мы стояли в зловонной воде сточного канала.

Нежную кожу груди обожгло, словно огнем. Лилла торопливо достала из—под рубахи маленькое зеркальце—медальон. Несмотря на жаркий день, по серебристой поверхности побежали веточки инея, и вскоре девушка увидела лицо самого дорогого ей человека.

– Приветствую тебя, Лилла.

– Склоняюсь перед вами, Солнцеподобный…

– Как продвигается твоя работа?

– Я пока только осваиваюсь, Солнцеподобный.

– Не торопись, но и не затягивай. Ты нашла место для хранения заготовок?

– Да, Солнцеподобный.

– Хорошо. И помни, Лилла: я надеюсь на тебя. От тебя зависит будущее великого Андастана.

– Я помню об этом всегда, Солнцеподобный, – голос девушки задрожал от переполнявших ее чувств.

– Хорошо. Я доволен тобой, – султан скупо улыбнулся, но для некромантки даже это незамысловатое движение губ стало великолепной наградой, заставившей сердце учащенно забиться.

Лицо Ирияса давно уже исчезло, а Лилла все еще смотрела в зеркальце, не замечая собственного отражения. Глаза девушки увлажнились, губы против воли шептали любимое имя. Наконец, спохватившись, она спрятала зеркальце под рубаху и принялась собирать узкие темно—зеленые побеги беличьей травы, которые были нужны бабке Телли для приготовления растирания от спинницы.

Вот уже две недели некромантка жила у целительницы. Шишки и ссадины на лице и теле зажили, но Лилла жалобно просила знахарку не гнать ее. Мол, идти некуда, спрятаться от храмовников негде. Бабка была не против заполучить такую умелую помощницу. Девушка поделилась с травницей рецептами андастанских зелий. Она отлично умела готовить настои для поддержания мужской силы и отвары, с помощью которых из тела женщины изгонялся нежелательный плод. Еще Лилла, наблюдая, как бабка Телли варит приворотное зелье, посоветовала добавить в него сушеный цвет яблони и несколько ниток паутины. Эффект превзошел все ожидания: загулявший муж одной из деревенских молодух, полакомившись чайком с добавлением улучшенного зелья, тут же отправился к распутной вдовушке, с которой изменял супруге, и наставил ей таких синяков, что несчастная прибежала за помощью к той же бабке Телли. Никому было невдомек, что в варево Лилла тайком добавила капли собственного изготовления, которые убивали очень медленно, но верно. Любитель чужого тела был обречен, но смерть ждала его недели через три, когда никто уже не смог бы связать внезапный недуг с употреблением приворотного зелья.

И потянулись к целительнице женщины и девушки, жаждавшие сделать своих мужей и возлюбленных верными. Зелье бабки Телли не всегда помогало. Оно скорее было рассчитано на самих женщин. Подлив мужу настой, жена на некоторое время успокаивалась, ожидая эффекта. Но наступал он далеко не всегда, в том случае только, если мужчина в душе действительно любил свою вторую половину. А вот зелье, изготовленное некроманткой, действовало безотказно. Правда, случалось, что несчастного гуляку угощали сразу и жена, и любовница. Тогда он начинал метаться от дома к дому, превращая и свою жизнь, и жизни своих избранниц в сплошной кошмар. Но никто не жаловался, женщины просто приходили за следующей порцией.

– Ох, искусна ты, девка, ох, искусна, – приговаривала бабка Телли, наблюдая, как Лилла смешивает ингредиенты зелий, толчет в ступке сухоцветы, растирает в пыль звериный помет.

Девушка в таких случаях улыбалась широко и приветливо, повторяя, что рада помочь своей спасительнице. А мысленно желала той провалиться как можно глубже. Во мрак. А лучше в бездну. Старая знахарка мешала ей приступить к осуществлению миссии. Некромантка искала способы избавиться от нее, не привлекая ничьего внимания. Смерть бабки Телли должна была выглядеть естественной. Тогда Лилла заняла бы ее место, и все население Большой Перчинки было бы в ее руках. Сначала девушка ждала, когда в деревне к ней привыкнут. Конечно, здесь царили патриархальные нравы, и чужаку требовалось очень много времени, чтобы его приняли как своего. Можно было жить в деревне годами и все равно считаться «пришлым». Особенно имея ярко выраженную восточную внешность. Но Лилла была так доброжелательна и улыбчива, так старалась помочь сельчанам, что вскоре ее знала уже вся Большая Перчинка. Некромантка очень хорошо умела обращаться с детьми, и хотя бабка Телли сама занималась снятием сглаза с младенцев, некоторые матери предпочитали обращаться к новенькой колдунье. Стоило Лилле устремить на новорожденного взгляд бархатных черных глаз – ребенок замолкал. Люди объясняли это исключительной добротой и чадолюбием девушки, на самом же деле все объяснялось иначе: некромантка владела навыками работы с сознанием. Классическая магическая теория признавала лишь существование зомби, сотворенных из мертвых тел. Но колдуны Андастана умели превращать в зомби и живых людей. Правда, для того, чтобы выжечь сознание взрослого человека, требовались большие энергетические затраты, что не оправдывало себя. Тем более что душа живого человека не давала силовой подпитки и не продлевала магу жизнь. Поэтому некроманты предпочитали предварительно убивать жертву. Но что может быть проще, чем уничтожить еще слабый, не проснувшийся разум ребенка? Это не составляло никакого труда. Женщины, радуясь спокойному поведению своих малышей, не подозревали, что держат на руках лишь их опустевшую оболочку. Лилла их ничуть не жалела. Очень скоро эти матери не будут даже помнить о существовании своих младенцев. Они превратятся в заготовки для носферату и в нужный момент станут могучим не—мертвым войском, покорным воле своей хозяйки. Маленькие дети не понадобятся. Из них не получится полноценных зомби, а выращивать их для того, чтобы использовать через несколько лет – слишком дорого и долго. Да и зачем? В этой огромной стране предостаточно человеческого материала. Девушка с трудом скрывала свое отвращение к галатцам – веселым, доверчивым и добродушным. Это не люди, это скот. Как можно быть такими откровенными, во всеуслышанье рассказывать о своих бедах и радостях? Им неведома изысканная скрытность, свойственная жителям востока. До чего свободные нравы здесь царят! Это же омерзительно! Женщины разговаривают с мужчинами на равных, девушки вечерами гуляют с парнями! Они похожи на животных – тупых, похотливых и грязных. Кто не понимает прелести и удовольствия от отказа – тот никогда не познает истинной сладости наслаждения. Настоящая страсть рождается от воздержания. А их песни? Разухабистые, грубые, немузыкальные! Как тосковала Лилла по вкрадчивым, то печально—унылым, обманчиво монотонным, то наполненным соловьиными трелями, то искрящимся весельем, но всегда пышущим страстью и жаром мелодиям Андастана! И как же несправедливо, что такая огромная и богатая страна находится во власти этого примитивного народа! Лишь народ ханди имеет право на жизнь в этом мире! И шеймиды докажут это.

Очень осложнял выполнение задания Кастон Блейс. Он повадился ежедневно навещать жилище знахарки и просиживал в доме по нескольку часов. Сначала Лилла думала, что маг в чем—то ее подозревает, потом, приглядевшись к выражению его лица, когда он смотрел на нее, поняла: ее экзотическая красота произвела на парня неизгладимое впечатление. Он все время предлагал девушке прогуляться по деревне, приносил букетики лесных и полевых цветов и трогательно пытался помочь в сборе растений для зелий. Некромантку невыносимо раздражал один вид этого широкоплечего русоволосого юноши, преданный взгляд синих глаз и восторженная улыбка, открывающая крупные белые зубы. Наверное, любая галатка сочла бы его красивым, но в сердце Лиллы было место только для одного мужчины. Разве можно сравнить этого неповоротливого здоровяка с изящным, худощавым Ириясом? Разве могут глупые синие глаза заменить волшебную, завораживающую тьму, изливающуюся из черных очей? И как можно простака поставить рядом с мудрецом? Но Кастон был нужен девушке, и она изо всех сил терпела его неуклюжие ухаживания, делая вид, что они ей очень приятны. Бабка Телли и молодой маг были самыми ценными объектами силы. Они должны стать первыми, кто отдаст некромантке свои души вместе с магической энергией.

Лилла вздохнула, прогоняя прочь отвлекающие мысли, и снова принялась собирать беличью траву. Сегодня, она начнет сегодня. Наконец представился удобный случай. Утром старая знахарка, кряхтя, пожаловалась своей помощнице:

– Спинница меня скрутила, девка. Ты уж сходи, набери травки, приготовь растирание. Совсем я развалиной стала, людям помогаю, а себя вылечить не могу.

Девушка с улыбкой заверила целительницу, что все сделает, и отправилась на опушку небольшого, но очень густого леса, что отделял Большую Перчинку от Малой. В душе она ликовала: вот она, удача! Теперь никто не помешает избавиться от старухи и занять ее место! Кто может убивать быстрее и незаметнее, чем лекарь?

Лилла вернулась в дом бабки Телли с корзинкой, в которой лежали пучки беличьей травы, корешки святовника и маленькие желтые шишки с куста тереники. Знахарка лежала в кровати и постанывала от боли. Рядом на низеньком колченогом табурете примостился Кастон. «Вот и хорошо, – подумала некромантка, – пусть видит, как я готовлю зелье. В случае чего, засвидетельствует, что оно было безобидным».

– Сейчас, бабушка, я вас подлечу, – в голосе девушки слышались воркующие успокаивающие нотки.

Некромантка принялась колдовать над растиранием. Все по рецепту травницы, чтобы не было никаких подозрений. Она специально переспрашивала бабку Телли и уточняла пропорции, стараясь, чтобы они отложились в памяти мага. Когда травки и корешки были растерты и смешаны, Лилла достала с полки бутылочку с крепкой старкой домашнего приготовления и добавила ее в горшок. Все. И никто не узнает, что, собираясь в лес, она заранее капнула в пустую посудину раствор слюны морщана. Очень слабой концентрации, чтобы яд, изо дня в день проникающий в кровь и скапливающийся в ней, убивал постепенно.

– Сейчас остынет, и мы разотрем вас, бабушка. Спинницу как рукой снимет!

– Спасибо, девка! Славную я себе помощницу на старости лет нашла, – проговорила старуха. – Ты уж, Кастон, не обижай ее, когда я отправлюсь в Счастливые долины.

– Что вы, уважаемая Телли! – испугался парень. – Зачем вы такое говорите? Вам еще жить и жить! На кого же вы село оставите?

– А вот на кого, – кивнула на Лиллу знахарка. – Деточек мне Луг не послал, пусть она тут живет, пока хочет. А мне пора пришла, чувствую я.

Некромантка внимательно посмотрела на травницу. Потрясающая интуиция! Умом бабка не понимает, откуда веет на нее смертью. Некроманты обладают способностью маскировать свою ауру. А вот душа старой Телли чувствует приближение конца. Хороший объект. Он даст много силы.

Когда отвар остыл, Лилла выгнала Кастона из дома и растерла старухе поясницу. Проводя ладонью по морщинистой дряблой коже, она брезгливо морщилась. Ничего, скоро этому придет конец.

К вечеру бабке Телли вроде бы полегчало, она даже встала с кровати и, держась за спину, походила по комнате. Но перед сном снова почувствовала себя неважно и попросила девушку растереть ей поясницу еще раз. Ночью травница стонала от боли, и некромантка снова прибегла к своему настою.

Так продолжалось около двух недель. За это время старуха измучилась от приступов, которые становились все сильнее и длились все дольше. У нее все время держался жар, и целительница большую часть времени пребывала в полубреду. Она отказывалась от еды и так исхудала, что на нее страшно и жалко было смотреть. Кастон, который очень уважал бабку Телли, приходил каждый день, помогал Лилле ухаживать за больной, сидел подолгу у ее постели, держа в ладонях иссохшую, обтянутую пергаментной кожей руку. Сельчане тоже заглядывали проведать ту, кто всю жизнь лечила их недуги. Все искренне сочувствовали старухе. Все, кроме некромантки, которой уже изрядно надоели ночные бдения, постоянные стоны и поселившийся в доме неприятный запах болезни. Наконец, на исходе второй недели, Лилла проснулась ночью от особенно болезненного стона бабки Телли и поняла: время пришло, знахарка умирает. Девушка поспешно вскочила с широкой лавки, служившей ей постелью, и принялась за подготовку к обряду. Можно было, конечно, подождать смерти старухи, а потом сделать из нее зомби. Но девушке требовалось нечто иное. Обычные зомби не имеют способности мыслить. Они движимы лишь одним кровожадным инстинктом, им ведомо лишь одно желание – разорвать и сожрать человеческую плоть. Лишенные душ тела, не имеющие своей жизненной энергии, черпают ее из пищи. Поэтому их одолевает постоянный голод. Если же лишить зомби возможности постоянно утолять его, они начинают очень быстро разлагаться. Такие не—мертвые недолго могут служить воинами. И сотворить их способен любой темный маг, вступив в союз с демоном мрака. Люди по незнанию называют эти действия некромантией. Лилла улыбнулась своим мыслям. Лишь в Андастане есть настоящие некроманты, наделенные проклятым даром богини Исдес. Только им известен секрет сотворения носферату – полуразумных живых мертвецов. Обычный маг, сделав зомби, упустит самое ценное – его душу. А некроманты Андастана пленяют ее, поглощая жизненные и магические силы и оставляя в мертвеце крохотную частицу человеческой сущности. Отголосок души, подобие разума. Носферату могут пребывать в своем состоянии сколь угодно долго, не испытывая потребности в пище. Именно их Солнцеподобный назвал заготовками. Перед Лиллой стояла задача: превратить в заготовки жителей села и спрятать их в укромном месте. Чтобы в нужное время, повинуясь приказу той, кому принадлежат их души, носферату поднялись и стали частью непобедимого воинства. Потом некромантка перейдет к следующему селу. Девушке предстояло решить, следует ли пленить всех жителей села или ограничиться некоторой частью. Исчезновение целой деревни неизбежно приведет к проблемам. Все же Большая Перчинка насчитывала около трех сотен жителей. Наверняка у многих были родственники в соседних деревнях и городах. Поначалу Лилла собиралась уничтожить всех и спрятать носферату в Овраге выворотней, в лесу. Местные туда не ходили, считая это место проклятым. Этот план некромантка долго вынашивала и просчитывала. Все было готово для его исполнения, но сейчас, вдохновленная близостью желанной энергетической подпитки, девушка увидела все слабые места своей задумки. Нет! Она сделает совсем по—другому. Способ решения задачки был найден по наитию, простой и беспроигрышный одновременно.

Лилла посмотрела на бабку Телли и поняла: пора действовать. Лицо старухи посинело, иссохшие руки беспокойно перебирали складки одеяла. Девушка прочла молитву Исдес, испрашивая ее позволения поглотить душу умирающей, и ощутила, как лоб обожгло божественным огнем. Она сдернула черную повязку. Чуть выше бровей проступило ранее еле заметное красноватое родимое пятно в форме треугольника – знак некроманта Андастана. Для того, чтобы скрыть эту отметину, и предназначались повязки. Но сейчас Лиллу никто не видел. Она была один на один со своей жертвой. Пятно становилось все темнее, наливалось кровью, горело и заставляло душу наполняться нетерпением. Богиня дала свое разрешение. Проклятый дар поднялся из глубин сущности некромантки. Девушка присела на край кровати и обхватила ладонями лицо умирающей. Скорей бы, скорей! Потребность в поглощении охватила сознание, передалась телу, отозвавшемуся резкой болью. Лилла жаждала знакомого ощущения, слаще которого не знала ничего в жизни. При других обстоятельствах она давно бы уже расправилась с бабкой Телли и выпила ее душу. Но сейчас следовало сделать все так, чтобы ни у кого не возникло подозрений в естественной смерти знахарки. Некромантка без остановки повторяла слова заклятия, жадно глядя в лицо целительницы. Под утро старуха захрипела и дернулась, рот ее приоткрылся, и над головой поднялось прозрачное, еле заметное белое облачко. На миг оно повисло между мертвой уже травницей и ее убийцей, потом медленно подплыло к Лилле и словно впиталось в нее. Девушка сладострастно вздрогнула и выгнулась, испытывая огромное наслаждение. Старуха оказалась сильна, и вся ее магическая энергия теперь принадлежала некромантке. Лилла торжествующе расхохоталась. Как давно она хотела этого, как томилась в ожидании! Теперь пленение и подчинение. Правой рукой девушка сплела сложную фигуру и указательным пальцем прикоснулась сначала к своему родимому пятну, потом к холодеющему лбу бабки Телли. Казалось, ничего не произошло, и лишь сильный маг, способный видеть тонкий мир, заметил бы, как от некромантки к телу целительницы протянулась тонкая, как волосок, белая ниточка. Неожиданно мертвые глаза открылись и уставились на Лиллу в ожидании приказа. Носферату, первый в этой деревне, был изготовлен.

«Ждать», – мысленно приказала девушка, и старуха закрыла глаза. Теперь никто не сумел бы отличить ее от обычной покойницы. Некромантка вздохнула. Жаль, что необычная идея пришла ей в голову только сегодня. Подходящего зелья под рукой нет. Но ничего, она изготовит, сколько нужно. А телом старой Телли придется пожертвовать. Невелика потеря, ведь в селении много материала. Главное, что она заполучила силу знахарки. Теперь еще нужно избавиться от надоедливого Кастона. Лилла потянулась. Ее тело переполняла мощная сила. Смерть дарует некроманту очень многое. Не только душу жертвы, не только носферату. Сама энергия смерти и предшествующих ей мук тоже очень ценна. Она рождает огромный всплеск сил. Девушка чувствовала себя способной уничтожить одним заклятием несколько десятков человек. Такой прилив бывает только в первые минуты после смерти жертвы. На губах Лиллы появилась нежная улыбка. Для некроманта смерть – лучшее вино, которое опьяняет и дарует счастье.

Мы брели по вонючему нутру сточной канавы, спотыкаясь и стараясь делать вдохи как можно реже. Дрианн и я вели Лютого под руки, благо, ширина туннеля это позволяла. А вот глубина была разной. Слава Лугу, больше, чем до бедер, вода пока не доходила. Кое—где было и совсем мелко, так, по щиколотку. Но потом дно под ногами вдруг шло под уклон, и снова приходилось погружаться в несущую отбросы жижу. Хуже всех приходилось мастеру Триммлеру. Низкорослому гному в самых глубоких местах вода доходила до груди. Но он упорно пробирался вперед, высоко подняв светильник, да еще и подбадривал нас:

– Ничего, ничего, ребята! Главное, живы остались. А это все отмоется!

Артфаал, все еще пребывающий в образе попугая, перелетел ко мне на плечо и теперь недовольно ворчал при помощи мыслеречи:

– Амбре—то какое, господа! Фу! А еще считается, что во мраке дурно пахнет. Да у нас только чистейший запах серы! А тут…

Гном, который не мог слышать слов демона, жизнерадостно рассуждал:

– Ни один поисковый амулет след не возьмет! – звуки его голоса гулко отдавались от каменных сводов туннеля. – Вопрошающие опять же не найдут.

– Как же им найти, если вокруг столько… продуктов человеческой жизнедеятельности, – ехидно подтвердил в моей голове лорд Феррли.

– И тонкие маги ничего определить не смогут, – продолжал сын гор. – След наш во дворе обрывается. Вода всю энергию смывает.

Мне очень хотелось узнать у мастера Триммлера, куда он нас ведет, и долго ли еще идти. А также я чувствовал потребность поблагодарить гнома за спасение наших жизней. Но окружающая обстановка к разговорам не располагала, к тому же все мое внимание было сосредоточено на том, чтобы удержаться на ногах, не свалиться на скользком дне и не дать упасть Лютому. Дрианн был занят тем же. Так мы и брели по длинному, извилистому каналу, от которого отходило множество ответвлений. То погружались в нечистоты, то шлепали по жидкой грязи. Выглядел туннель очень зловеще, и дело было не в полной темноте, не в покрытых слизью сводах, и даже не в отвратительном запахе. Вокруг нас мелькали какие—то белесые тени. Свет лампы то и дело выхватывал из тьмы расплывчатые силуэты, возникающие прямо из стен.

– Призраки, дорогой барон, – пояснил Артфаал, когда одна такая фигура поплыла прямо на меня, но примерно на расстоянии полшага исчезла, растворившись в воздухе, – всего лишь призраки. Не пугайтесь, они почти безобидны.

Я не рискнул выяснять, что значит почти. Мне и так впечатлений хватало. Тем более что туннель сделал очередной резкий поворот, и я увидел сидящий в куче разложившихся и превратившихся в подобие ила отбросов, прислонившийся к стене человеческий скелет. После этого, когда нога натыкалась на очередной скрытый водой скользкий бугор, я старался не думать, на что наступаю. Крыс в канале было великое множество. Потревоженные нашим вторжением, они выглядывали из щелей в стенах, убегали в более мелкие канавки. В тех местах, где вместо воды лежал слой жидкой грязи вперемешку с отбросами, крысы с писком порскали из—под ног. Твари были удивительно крупными. Пару раз я видел крыс, не уступающих по величине Артфаалу. Когда демон пребывал в кошачьем обличье, разумеется. Но нападать на нас зверьки не рисковали, лишь злобно сверлили черными бусинами умных глазок. Демон периодически издавал странный заунывный звук, заставлявший крыс в панике разбегаться и прятаться.

Наконец, когда я потерял счет времени и окончательно уверился в мысли, что этот канал попросту бесконечен, мастер Триммлер остановился и сообщил:

– Все, ребятушки. Пришли!

Перед гномом уходила вверх металлическая лестница, упиравшаяся в потолок. Поднявшись по ней, сын гор несколько раз ритмично стукнул по потолку. В ответ снаружи раздались такие же удары, вслед за ними донесся скрежет. Мастер Триммлер, спустившись, скомандовал мне:

– Поднимайся, лейтенант!

Я вскарабкался наверх и выбрался из люка, очутившись в просторном, прохладном коридоре, представлявшем собой то ли подвал, то ли еще один подземный ход. Но здесь было сухо, и отсутствовал мерзкий запах. Артфаал слетел с моего плеча на пол и куда—то деловито зашагал.

– Добро пожаловать, Рик Сайваар, – женщина, сказавшая это, повыше подняла лампу, рассматривая мое лицо.

Чуть поодаль стояли еще три дамочки, тоже со светильниками в руках. Кивнув им головой в знак приветствия, я нагнулся над люком, извлекая оттуда ослабевшего Ома. Следом за ним поднялся Дрианн, а последним – мастер Триммлер.